Но я медлил.
Прямо скажем: я не хотел этой войны. Строго говоря, нам с Францией совершенно нечего делить — общей границы у нас нет и никогда не будет, торговые интересы тоже, нельзя сказать, что очень сильно друг с другом пересекаются. И тем не менее, ледяные ветры политики с необратимостью колесницы Джаггернаута влекли наши державы к чудовищному столкновению. Забавно, но мне припомнилась хорошо знакомая по моему родному миру ситуация: Россия и Соединённые штаты находились в разных полушариях, не имели серьёзных коммерческих противоречий, и, тём не менее, прекраснейшим образом находили повод, чтобы поставить мир на грань ядерной войны. А затем, судя по всему, успешно эту грань перешли.
В военном отношении Франция представляла собою очень серьёзную величину. Десять лет непрерывной войны на континенте, давно действовавшая конскрипционная (то есть призывная) система набора армии позволили республиканцам создать мощнейшую военную машину, равной которой ещё не видел свет. Однако в процессе французы нажили себе очень много врагов, один из которых, разумеется — это Англия, богатейшая держава мира. Конечно, длительная война и большие потери во флоте серьёзно ослабили финансовый потенциал этой нации; и всё равно, кредит Сити и Сент-Джеймсского кабинета оставался на недосягаемой высоте. При этом из донесений наших лондонских агентов я достоверно знал, что англичане будут счастливы заключить с нами наступательный военный союз, направленный против Франции. Они мечтали об этом ещё со времён американской Войны за независимость. Похоже, теперь пришло время отыграть эту карту!
Собравшись с силами, диким усилием воли я заставил себя работать. Война требовала решений, а не скорби. Нужно было выбить из англичан максимум субсидий, а из немцев — максимум солдат.
Уже на следующий день я собирался на службу. Однако, прежде чем отдаться государственным делам, мне следовало посетить моих осиротевших мальчиков. Наташа уделяла им много внимания, постоянно нянчилась и играла с ними — теперь же, когда ее не стало, мне предстояло взять хотя бы честь ее роли на себя.
Встав на следующее утро, я поспешил к детям. В слабом, ещё не окрепшем после тревожных ночей свете утреннего солнца, проникавшем сквозь щели в тяжёлых портьерах, я медленно приблизился к резному детскому ложу. Под золотистыми, будто светлыми лучами заката, кудрями покоился мой сын, мой Саша, едва три года минувших от рожденья. Он дышал ровно, порою слегка вздрагивая во сне, точно чувствовал чью-то невидимую заботу.