— А кто вчера орал про равенство в академии? Вот и мой давай.
Оплеуха образумила Кирилла Дорофеева, и троица пошла покорно собирать посуду. Хорошо бы, конечно, остальных приучить за собой прибирать, но разве удержишь целую толпу изнеженных дворян?
Через час котелки и посуда блестели, а лагерь на том берегу был собран. Наш факультет продолжил путь. В этот раз Медведев нёс только свою ношу, зато больше не прихрамывал. А ещё почему-то лицо у него было обожжено. Добрался вчера до костра, что ли?
Скоро мы покинули долину, и лесистые склоны сменились плоскими каменистыми плато и кряжами. Чем выше забирались, тем прохладнее становилось, хотя солнце припекало голову и шею. Дышать стало чуть труднее, видимо, мы уже на приличной высоте. Щебенка то и дело хрустела под ногами. Звук при этом получался громкий, похожий на выстрел винтовки, и разносился довольно далеко.
Волосы у меня на груди, успевшие выгореть, вновь почернели и даже немного отросли. У Лакроссы тоже выгоревшие волосы налились чёрным цветом, плотным, как бархат, и насыщенным и стали более шелковистыми. Получилось довольно красиво. То же самое коснулось и Онежской. Всё, как и описано у отца в дневнике. Пока шли, достал его и читал, всё равно виды вокруг надоели.
Куда бы я ни смотрел, всегда видел три вещи: камень, камень и камень. Серая пустошь и голубое небо. На обед лагерь не разбивали, перекусили бутербродами и слегка разогретой тушёнкой и пошли дальше.
У Сергея Михайловича поначалу были вопросы к Верещагину, но вскоре они закончились, и баронета оставили в покое. А что с ним сейчас делать? Не обратно же везти.
К вечеру разбили лагерь на пустынной равнине у входа в ущелье. Его отвесные склоны нависали над нами, как два исполинских меча, застрявших в земле и насквозь проржавевших. Слуги академии собрали небольшую походную кухню, части которой терпеливо тащили ещё вчера, подключили к ней баллон и зажгли горелки. Есть хотелось неимоверно.
Когда ставил свою палатку, ко мне подошёл княжич Медведев.
— Слушай, Дубов, надо бы поговорить, но не здесь.
Я внимательно посмотрел на него, и мы вместе отошли подальше от палаток и от ущелья. Справа вверх поднимался горный склон, а слева лежала серая пустошь. Она волнами опускалась вниз и тонула в вечернем тумане. Княжич как-то замялся, кусая губы, и я его поторопил:
— Ну?
— Мне страшно, Дубов.
Я вскинул бровь.
— Нет-нет, не в том смысле. Но и в этом тоже, — торопливо говорил княжич. — Просто у меня чутьё есть, которое меня ни разу не подводило. Я чувствую, когда рядом есть враги.
— Мы тут все из разных родов, так что это, пожалуй, нормальное ощущение.