— «Толпа только что опрокинула статую первого министра Грауса! Ту самую, которую установили по распоряжению Сената всего три недели тому назад! Смотрите, смотрите, люди танцуют на ее обломках!»
Камера показала бронзовую голову Птолемея, отделённую от тела и валяющуюся на мостовой, как выброшенный мусор, как ненужный хлам. А какой-то парень в рваных джинсах и майке с непристойной надписью пинал её ногой, толпа же вокруг хохотала — тем заливистым, неудержимым хохотом, который бывает у людей, сбросивших тяжёлую ношу, освободившихся от чего-то, что давило на них долгие годы. Кто-то взобрался на опустевший постамент и размахивал императорским штандартом; кто-то поливал обломки статуи какой-то жидкостью — судя по цвету, пивом; кто-то выкрикивал лозунги, которые подхватывала толпа…
Птолемей выключил экран резким движением, словно хотел ударить его, разбить вдребезги, уничтожить вместе со всем, что он показывал.
Несколько секунд он сидел неподвижно, глядя в пустоту перед собой, и в этой пустоте не было ничего — ни мыслей, ни планов. Руки лежали на подлокотниках — неподвижные, напряжённые, словно высеченные из камня. В висках стучала кровь, отбивая ритм, похожий на похоронный марш.
Неблагодарные твари. Эта мысль пришла первой. Неблагодарные, тупые, слепые твари, стадо, которое бежит за любым, кто громче блеет, толпа, которая не способна думать, не способна помнить, не способна ценить то, что для неё делают.
Он дал им стабильность — во время хаоса гражданской войны, после всех этих бесконечных переворотов и контрпереворотов, когда власть переходила из рук в руки, как мячик в детской игре, и никто не знал, что будет завтра, кто будет править завтра, будет ли вообще это «завтра». Он удерживал Империю от окончательного распада — ценой бессонных ночей, ценой здоровья, которое таяло с каждым днем, ценой отсутствия простых человеческих радостей. И как они ему отплатили?
Пляшут на обломках. Желают смерти. Радуются приходу врага, который, если победит, устроит такую резню, что нынешние беспорядки покажутся детским утренником. Но разве они думают об этом? Разве они способны думать хоть о чём-то, кроме сиюминутных эмоций и этой пьянящей радости разрушения?
Нет. Конечно, нет.
Птолемей заставил себя думать рационально, отодвигая эмоции в сторону, загоняя их в тот дальний угол сознания, где они не могли помешать. Это было трудно — гнев продолжал бушевать внутри, требуя выхода, но он научился, когда это было необходимо, превращать его в холодную, расчётливую решимость.
Не может быть, чтобы столько людей — действительно тысячи и десятки тысяч — искренне ненавидели его. Он ведь не делал ничего плохого, ничего такого, что заслуживало бы подобной ненависти. Он не устраивал массовых репрессий, не морил голодом, не сжигал города. Он был справедлив — строг, но справедлив. Наказывал виновных, награждал достойных. Следовал закону — своему закону, да, но всё-таки закону.