— У англичан? — ахнул кто-то. — Значит это правда?
Видимо решив, что нащупал слабину в настроении толпы, Воейков зачастил:
— Да, да! Это англичане! Англичане меня заставили убить Царя… заставили взорвать… Это их офицер Рейли принес мне бомбу из английского посольства! Сказал, что если я не взорву Царя, то…
Почувствовав, что еще мгновение и толпа разорвет Воейкова на части, мне пришлось решительно вмешаться в происходящее.
— Я повелеваю всем остановиться!
Трудно сказать, что именно подействовало на толпу, может властный и не знающий сомнений тон, а может и само слово «повелеваю», но толпа остановилась. Почувствовав, что контроль на мгновение восстановлен, я принялся, не теряя темпа, раздавать ценные указания направо и налево.
— Господа, давайте продолжать погрузку раненных, на улице мороз! О предателе позаботятся кому следует! Генерал Батюшин, взять под арест этого изменника! Здесь работа для вашей ВСК! Опросить всех очевидцев и свидетелей!
Перехватив мой взгляд Батюшин кивнул и из толпы вывинтилось несколько человек, подхватив под руки Воейкова и начав быстро отделять от толпы того самого финляндца, который был свидетелем того, как Воейков закладывал бомбу. Самого Воейкова потащили к подъезжающим к парадному извозчикам, но тут Батюшин что-то крикнул конвоирам указав на череду готовых к погрузке раненных и контрразведчики, кивнув, не стали отвлекать извозчиков и своим ходом потащили изменника через Дворцовый проезд к Главному Штабу.
Я повернулся к склонившему голову Батюшину и сказал вполголоса:
— Обратите внимание на этого финляндца, который все видел. Может он все видел и теперь тут свидетельствует не просто так…
Но договорить я не успел — с Дворцового проезда раздались выстрелы, крики, снова выстрелы и мы, добежав до угла, успели разглядеть лишь спешно удаляющуюся коляску извозчика и три тела, лежащие на снегу без движения.
— Убили! — заголосил вдруг рядом женский голос, и толпа словно очнулась от оцепенения. Все заговорили одновременно, зашумели, задергались. Кто-то уже бежал к лежащим телам, кто-то что-то в глубине толпы кричал об изменниках и заговоре, о союзниках-предателях и требовали куда-то немедленно идти всем миром, однако стоящие близко к моей персоне просто стояли и смотрели на меня, очевидно ожидая каких-то моих слов или действий.
Стояли и ждали. Я не знал, что им сказать. А они не решались задать тот самый страшный вопрос, на который у меня не было ответа. Наконец вопрос прозвучал и прозвучал он с совершенно неожиданной стороны. Раненный, которого я же и принес на носилках, вдруг спросил лежа на телеге и сверля меня единственным глазом, видневшимся из-под испачканных кровью бинтов: