Татьяна Ильдимирова

– С помощью такой помады можно вызвать Пиковую Даму, – авторитетно заявила Варя, и в груди у Оли сладко заныло от предстоящего удовольствия.

Варя, ее закадычная дворовая подружка, неделю назад вернулась из лагеря, полная всевозможных важных для третьеклассницы умений и социальных навыков – предсказывать судьбу по руке, красить ногти, вызывать Пиковую Даму или гнома-матершинника, прыгать в резиночку до четвертых. Оля завидовала ей лютой завистью девочки, которую еще ни разу в лагерь не отправляли. И даже Варины рассказы о том, что в лагерь приезжал дантист с бормашиной и всем по очереди больно сверлил зубы, отдавали неким коллективным героизмом и страшили разве что самую капельку.

Сегодня был особенный вечер – впервые в жизни Оля выревела у родителей согласие остаться у старшей подруги с ночевкой. Девочки решили вообще не ложиться спать, а ночью смотреть по телевизору взрослые фильмы. Это казалось несложным – Варина мама ушла в больницу на ночное дежурство, а сестра Галина, обещавшая за подругами присматривать, немедля убежала гулять со своим и вполне могла, как говорила Варя, вернуться домой только под утро.

Оставшись в квартире одни, Оля с Варей послушали все Галины кассеты, которые брать, разумеется, не разрешалось, потому что старый магнитофон мог зажевать пленку. Одну кассету, итальянскую, ставили аж трижды. И подпевали, фальшивя и перевирая медовые песенные строки, и танцевали, воображая, что они на дискотеке, и прыгали по широкой кровати Вариной мамы, пытались коснуться кончиками пальцев потолка или хотя бы люстры. Потом кружились, держась за руки, расплескивая беспричинное ликование, пока перед глазами не поплыли зеленые пятна.

– А я тоже буду певицей, — отдышавшись, сказала Варя. – Или лучше врачом. Я еще не решила точно. Врачом, я думаю, очень интересно работать. Я тебе сейчас такую книжку покажу! Ты только дома не рассказывай, что мы с тобой читали. Это самая настоящая взрослая книга.

Девочки посмотрели картинки в медицинской энциклопедии, где все было страшно по-настоящему.

«Оля, представь, ты такая внутри!» – шептала Варя, недоверчиво глядя на человека в разрезе, красного и жилистого, как кусок сырого мяса на рыночном прилавке.

«Сама ты такая внутри!» — отвечала Оля, больно тыча пальцами подруге в бока.

Они просмотрели несколько статей и обе поняли, что давно и неизлечимо больны страшными болезнями.

Варя в тысячный раз показала подруге свой толстенный песенник, Оля читала его через плечо: Варя никому в руки драгоценную тетрадку не давала. Тексты любимых песен, украшенные цветочками, сердечками и вырезанными из журналов фотографиями счастливых пар, сменялись мудрыми фразами «Будь скромна и весела, будешь нравиться тогда», «Мальчишка – не трамвай, уйдет – не догоняй» и «Любовь – это ваза, а ваза стекло. А все, что стеклянное, бьется легко». Песни в основном были английские, но записаны они были русскими буквами. Чтобы всем было понятно, как надо петь. Еще там были всякие секреты по уходу за собой: какие продукты мазать на себя для красоты кожи и волос. Оля запомнила про огурцы на глаза.

Когда наступило время обеда, девочки суп в холодильнике не заметили, но колбасный сыр и батон за милую душу умяли. Еще обнаружили в буфете заныканный к праздникам кулек с шоколадными конфетами и съели по одной и еще по одной, почти незаметно, но фантики на всякий случай выбросили в окно.

Потом Варя снова отправилась в мамину спальню, а вернулась оттуда красивая по-особенному: на каблуках. Она гордо стояла перед Олей, плечом опираясь об стену и ожидая восхищения. Мамины выходные туфли с острым носом, ярко-красные, блестящие, как леденцы, едва не соскальзывали с ее босых ног. Варя пожадничала и примерить туфли не дала. Обидевшись, Оля решила, что когда она вырастет, у нее таких будет много, как в магазине: и красные, и зеленые, и всякие, и что носить она их будет каждый день.

Вволю налюбовавшись на туфли, девочки съели еще по конфете, вытащили из комода косметичку Галины и ее украшения. Галина, если честно, была некрасивой, длинноносой, тощей, с белесыми бровями. Она покупала побрякушки и косметику на всю свою стипендию, красилась каждый день по часу, из-за чего вечно опаздывала в институт, но все равно оставалась дурнушкой.

Девочки примерили все бусы и браслеты, прикладывали к ушам сережки (уши у Оли еще не были проколоты). Они накрасили ногти вонючим лаком, немножко просыпали на покрывало пудру, лица зашпаклевали тональным кремом «Балет», намазали веки сиреневыми тенями и раскрутили все тюбики с помадой, от которой пахло так, что хотелось ее надкусить. 

И тут Варя вспомнила про Пиковую Даму.

Это очень просто, сказала она, Пиковая Дама всегда появляется, когда ее зовут. И гномик-матершинник, кстати, тоже, но его мы вызовем потом.

 

Очень важно все сделать верно, покровительственным тоном говорила Варя, густыми помадными линиями рисуя на зеркале в ванной комнате лестницу с дверцей на самом верху. Как только увидишь огонек на верхней ступеньке, надо немедленно все стереть. А иначе Пиковая Дама выйдет из зеркала – выйдет из зеркала – выйдет из зеркала — и задушит тебя!

«Может, лучше не надо?» — хотела сказать Оля, но, застыдившись, промолчала. Она прижалась щекой к холодному бежевому кафелю, готовая в любой момент уткнуться в махровое полотенце.

– Ты что, боишься? – спросила Варя.

– Нет, нисколько!

– А вот я немножко боюсь.

Варя принесла из кухни тонкую зажженную свечу и по стенам медленно потекли зыбкие полуживые тени. У Оли от волнения похолодели уши. Не смотреть на свечу было невозможно. Смотреть – тоже.

– Пиковая Дама, приди! – торжественно прошептала Варя, обеими руками сжимая свечу. – Пиковая Дама, приди! Пиковая Дама, приди!

Оля за спиной у Вари зажмурилась, застыв в неудобной позе на краю ванны. Под закрытые веки прокрадывался свечной оранжевый свет. В такие минуты остро чувствуешь, что у тебя есть позвоночник и солнечное сплетение, в котором что-то шевелится и щекочет.

Внизу, у соседей, прокашлялся кран, заунывно зашумела вода. Варя тихо сказала:

– Смотри, смотри, вот она….

Ее голос задрожал, она цепко схватилась обеими руками за Олино плечо. Оля открыла глаза: зеркало отражало темноту, загогулисто исчирканную помадой. Оля задержала дыхание и всмотрелась в глубину зеркала. Глупости все: в зеркале ничего не происходило.  Но больше всего хотелось Оле немедленно с убежать  домой, в свою комнату и забиться под плед, и чтобы мама была дома, на кухне, в теплых ароматах будущего ужина с пирогами.

И вдруг на тысячную долю мгновения померещилось Оле, что из зеркала выглянул кто-то – нечеловек – и пристально посмотрел ей прямо в глаза. Этот взгляд был таким острым, что немедленно коснулся сердца. Оля закричала, сама не понимая, что кричит, и в эту же самую секунду раздался и Варин визг. Началась ужасная суматоха: Варя задула свечу, отпихнула Олю и бросилась стирать лестницу с зеркала первой попавшейся тряпкой, нет, полотенцем, так быстро, как будто у нее было множество рук.

Рекомендуем:  Владимир Софиенко. Запах черемши

– Она пришла… – причитала Варя с близкими слезами в голосе. – Нам конец теперь…. Она нас убьет!

Оля стремглав выскочила из ванной, не разбирая дороги, до слез больно ударилась косточкой локтя о дверной косяк и затормозила прямиком в живот сестры Галины, так некстати вернувшейся домой с незадавшегося свидания.

–Ой-ей! – взвизгнула Галина.

– Ой! – согласилась Оля.

Варя безуспешно пыталась скрыть следы преступления: красная помада была отменной стойкости и размазалась по зеркалу живописными разводами. Галина, однако, шедевра не оценила, зато немедленно опознала помаду и от души влепила Варе увесистый подзатыльник.

Гнома-матершинника решили не вызывать.

 

Ложиться в постель не дома оказалось неуютно и громко – чужое дыхание под ухом, незнакомый запах от подушки. Сама подушка с глупыми голубыми цветочками и торчащими из нее перьями, колющими щеки, когда переворачиваешься на другой бок. Непривычно мягкая комковатая кровать: как не ляжешь, а все не дома. Галя за тонкой стенкой смотрела фильм, в котором стреляли и орали; в рекламную паузу шла на кухню, то хлопала дверцей холодильника, то ставила чайник, и тот потом свистел, снова подзывая ее. И холодильник здесь хлопал неправильно, и чайник свистел не так, как домашний.

Сна не было ни в одном глазу. Варя, лежа рядышком с Олей и воняя Галиными духами «Цветы России», нашептывала очередную страшную историю:

– Это мне Маша рассказала! Они с подругами тоже начали вызывать Пиковую Даму, и уже позвали ее, но тут им послышался шорох, они испугались и включили свет. Все вроде бы нормально, они успокоились, стали играть в другое. А потом решили в карты, но увидели, что в колоде с картами нет Пиковой Дамы, они обыскали всю комнату, карту не наши! Подружки ушли домой, а Маша долго не могла уснуть, наконец уснула, но в три часа ночи проснулась, потому что какой-то жуткий страх на нее напал. Она посмотрела на кресло, которое стояло в комнате, — Варины глаза возбужденно блестели в темноте. – Там сидела женщина в черном платье, а лицо под вуалью, лишь злая улыбка была видна. Сидела молча и неподвижно, только улыбалась, а Маша от страха не могла ни пошевелиться, ни закричать. Ровно в шесть утра Пиковая Дама исчезла, на кресле осталась карта, пропавшая из колоды. Это все по правде было!  Маша меня просила не рассказывать никому, и я правда никому, тебе только, и ты никому ни слова, поклянись, поклянись….

Оля слушала ее и в полудреме видела, как вызванная ими ради баловства из мира мертвых Пиковая Дама со свечой в руках все идет и идет с того на этот свет по подземному коридору, в темноте, полной крыс, змей, пауков и неведомых тварей. Путь неблизкий, но она рассержена, она торопится, и скоро она появится здесь. Если медленно досчитать до ста и открыть глаза, то можно будет увидеть, как она, настоящая, живая (живая ли?), аккуратно приподняв подол черного кружевного платья, перешагнет через порог, оглядится по сторонам и сядет на круглый табурет у Вариного пианино.

Из-под вуали она строго посмотрит на Олю, именно на нее, будто Вари здесь нет. Они будут долго разглядывать друг друга. Оля наберется смелости и спросит: что на самом деле происходит с человеком после смерти? Куда уходит человек, ведь не может он просто перестать быть? Так, чтобы в секунду и вдруг не стать? Целый человек – и больше нет его?

Думать о таком было страшно, но вовсе не тем сладким страхом, ради которого и вызывают Пиковую Даму и рассказывают истории о привидениях, и не той боязнью, смешанной со стыдом, что случаются рано утром в поликлинике у кабинета с жуткой табличкой «Забор крови». Нет, это напоминало внезапный и нелепый страх, когда ты, поклявшись смертью мамы, забываешь об этом, а потом вдруг вспоминаешь, что обещание не сдержала: и понимаешь, не маленькая, что все эти дурацкие клятвы – ерунда, но все же долго не отпускает ощущение прикосновения ледяной руки к позвоночнику, а мысль «вдруг?» так и вьется вокруг, злая и надоедливая, как августовская оса.

 

Еще говорят, если позвонить по телефону 666-666, трубку может снять черт. Оля представляла себе безграничную пустыню, залитую туманом, не позволяющим увидеть что-нибудь дальше одного шага, и посреди тумана – одинокую ярко-красную телефонную будку (как на фотографии в учебнике английского). В будке сидит коренастый косолапый чертик в отутюженной форме швейцара. Он раздражен – телефон звонит постоянно. Ему не нравится его работа, и потому он часто спит, играет в карты и разгадывает кроссворды, не отвечая на звонки. Но иногда он все же снимает трубку, и тогда его можно попросить позвать к телефону кого-нибудь из мира мертвых. Только об этом разговоре никому нельзя рассказывать. А если расскажешь, то за тобой придут и тебя заберут. Или кого-нибудь из твоих близких. Одна девочка по секрету сказала подруге, а на следующий день они обе не вернулись из школы, и ни ее, ни подругу никто больше не видел….

Оля один раз набралась смелости и позвонила, но телефонист был не в настроении, и женский механический голос отвечал ей: «Неправильно набран номер». Больше она не пыталась. Боялась, что не сможет сохранить секрет. Но если бы все же дозвонилась, то наверняка начала бы рассказывать какую-нибудь ерунду, например:

– У Дуси народились котятки, целых пятеро. Один, в половину моей ладони, был самый слабенький и отказывался есть молоко из Дуси. Мы с мамой кормили его из пипетки. Все уже бегают, а он только пытается встать, лапки еще разъезжаются, мяукать не умеет. На ладонь кладешь его, а он невесомый, как пушинка. Я хочу оставить его себе, но мама, конечно, против. Папа за, а мама против.

Или:

– Санька вообще ненормальный. Мы с ним все время деремся. Точнее, это он меня бьет. Я уже не знаю, куда от него деваться! В эту субботу он выстрелил в меня из трубочки ранеткой и попал по лицу. У меня до сих пор синяк рядом с глазом, теперь уже желтый, а был фиолетовый, я три дня сидела дома. Я знаешь как сильно плакала! Мама говорит, это потому что я красивая и потом будет еще хуже. А папа сказал, что поймает его и запихает ему эту трубочку в одно место. Но пока не поймал.

Рекомендуем:  Хутор Прилепина

Или:     

– Я теперь живу в твоей комнате. Там сделали ремонт, нет ни твоей кровати, ни тумбочки, и больше не пахнет лекарствами. Переклеили обои, стало очень красиво! Новые обои с цветочками, розовые. Кровать увезли на дачу, кстати, и книги твои все тоже связали пачками и увезли туда, а мне купили новую тахту. Я просила двухэтажную кровать, такую, чтобы каждый день спать, как в поезде, я обожаю спать в поезде на верхней полке, я один раз так спала! Но мама сказала, что это глупо, потому что я в семье единственный ребенок. Слава Богу, единственный ребенок, вот как она сказала.

Или:

– Мама говорит, ты умер, потому что курил. Почему же ты курил? Сам же смеялся, капля никотина убивает лошадь. Ты же знал, что это вредно, так зачем? Я никогда в жизни не буду курить.

Оля не видела его мертвым. Не захотела посмотреть. В  комнату, где он лежал, не заходила, даже мимо закрытой двери – и то пробегала, зажмурившись. Утром похорон сидела в углу кухни с учебниками, делала вид, что читает природоведение. Маминым подругам показывала дневник и принимала похвалы. Только вот когда деда начали выносить — не выдержала, взглянула на него, но запомнила только ноги. Самые обыкновенные ноги деда – черные отутюженные брюки, носки и новенькие, лакированные ботинки. Очень черные брюки и очень черные ботинки на белоснежной простыне. В таких ботинках только танцевать, кружить барышень под ритмы рок-н-ролла, веселиться, быть живым, а не лежать в комнате с занавешенными зеркалами. Поэтому и ботинки такие, подумала Оля. Чтобы ловчее было танцевать в другом мире под неведомую музыку.

Там, в ином мире, наверняка сохранилась старая квартира из снесенного дома, на месте которого теперь стройка. На стене по-прежнему висят часы с маятником, и каждый час выпрыгивает кукушка, но сколько бы она ни куковала, время остановилось. Изо дня в день кот Тимка урчит в своем углу дивана, лениво обмякнув на вышитой подушке, принявшей форму его тушки; папин брат Ванюшка, трехлетним упавший в колодец, катает по полу грузовичок и гудит; прабабушка и прапрабабушка солят на кухне огурцы и сплетничают о соседях. А молодая бабушка, собираясь на танцы, красит губы огрызком малиновой помады, крутится перед зеркалом в летящем цветастом платье и хохочет, когда дед подхватывает ее за талию, а она, зацепившись за его шею, весело дрыгает в воздухе ногами.

Оля видит их, молодых, влюбленных, нездешних, и проплывает дальше, сносимая в перистое облако сна.

Ильдимирова (Гаврилова) Татьяна Никоноровна родилась 28 июня 1981 года в Кемерове. В 2003 году окончила юридический факультет Кемеровского государственного университета. Работает ведущим юрисконсультом в одном из банков. Публиковалась в журналах «Огни Кузбасса», «День и ночь», «После 12», «Сибирские огни», электронном журнале «Пролог», альманахе «Образ». Автор книги повестей «Солнце» (2007, приложение к журналу «Огни Кузбасса»). Лауреат журнала «Огни Кузбасса» за 2012 год в номинации «Проза». В 2015 году вышла в финал российско-итальянской премии «Радуга». Переводилась на итальянский. В 2007 году участвовала в Совещании молодых писателей в городе Каменске-Уральском. Член Союза писателей России. Живёт в Кемерове.  

Что меня поразило сразу — абрикосы под ногами.

Я всегда любила фрукты, а ели мы их по Льву Толстому: мать сочла сливы. Дома фрукты покупались из расчета один в день на человека, а здесь трава под деревьями была усеяна абрикосами. В первый же вечер я увидела, как Галина Петровна, наша хозяйка, идет в сад в резиновых шлепанцах, собирает упавшие абрикосы в большую плетеную корзину, топчет сослепу сочную оранжевую мякоть. Я, здоровая дура, наелась их тогда от души, и до утра у меня крутило живот.

Мы сняли половину дома на месяц. Мама и я, пятнадцатилетняя. Мы обе еще никогда не видели моря. Везде чувствовалось, что море рядом, хотя до городского пляжа сначала надо было ехать на трамвае, потом идти пешком в гору, по влажной жаре, с сумками, набитыми барахлом от старого покрывала до огурцов и вареных яиц на перекус.

На пляже оказалось скучно, я почти не умела плавать и с детства ненавижу загорать. Мама лежала на самом солнцепеке, на покрывале: считалось стыдным вернуться из отпуска незагорелой; поворачиваясь на спину, она накрывала лицо широкополой шляпой. Я сидела на мелководье, зачерпывая ладонями камушки и снова роняя их в воду, волны щекотали мне живот. Если зайти в воду чуть глубже, можно было увидеть разноцветных мелькающих рыбок и прозрачные зонтики медуз. По-настоящему хотелось только, чтобы я оказалась здесь совершенно одна. Без тюленящих отдыхающих, без крикливых продавцов мороженого, пива и жареной кукурузы, без компании картежников, без фотографа, ежедневно волочащего на пляж несчастного вялого удава, без игроков в пляжный волейбол. Море, растащенное на кучу фотографий, магнитов, открыток, теряло свою первобытную мощь, превращалось в обычный водоем для отдыха, и мне казалось, что настоящего моря я здесь не увижу.

Темнело рано, жара спадала, и почти каждый теплый южный день заканчивался стремительным дождем, пахнувшим рассолом. Я выходила на крыльцо, садилась на ступеньки и подставляла дождю загорелые ноги. Под деревьями мокли абрикосы, издалека похожие на шарики для настольного тенниса. За забором на улице угадывалась веселая молодая жизнь. Меня, конечно, никуда не отпускали — меня и дома-то после девяти вечера не отпускали ни гулять, ни к подругам. Я была хорошей девочкой, мне не приходило в голову нарушать запреты.

Хозяйский сын Егор, высокий смуглый пацан, студент-второкурсник, часто возвращался с приятелями и, несмотря на поздний час, я подолгу слышала через стенку их дружный, похожий на закадровый, смех, неразборчивые разговоры и громкую музыку — чаще всего они гоняли диски «Агаты Кристи», пока Галина Петровна не разгоняла всю шайку по домам.

Я не припомню теперь, когда и как мы начали общаться. Чуть ли не на второй день после нашего приезда Егор принес нам старый радиоприемник и показал, как нужно настраивать антенну на телевизоре. Я мыла тогда полы в старых пижамных шортах, в раскорячку, с растрепанными волосами, темными коленками и испариной на лбу, и что пахло от меня потом — помню, и как старалась не подходить к нему близко, чтобы он не рассмотрел меня вот такую — тоже помню.

Через неделю он чинил на нашей половине подтекающий кран, возился долго; мама звала его «Егорушка», предлагала чаю с пряниками или тарелку супа, словно он проделал к нам долгий путь и совершил подвиг. Егор с нами пообедал, с удовольствием рассказывая о своей учебе в Краснодаре, как сложно и работать, и сдавать сессию, о своих походах говорил, о том, что он копит деньги на байдарку. И — вот еще одна яркая вспышка — я с крыльца вижу: Егор, промокший, бежит к дому, по его лицу струится дождь, мокрые волосы стоят ежом, и со мной творится что-то непонятное, незнакомое, такое, от чего я не узнаю больше своего тела, и когда он скрывается за своей дверью, я глажу себя по рукам-ногам, покрытым гусиной кожей, по животу, в котором сердце, прижимаю ладони к горячему, как бы больше не моему лицу, и я так люблю Егора, что хочу рыдать, что хочу уехать прямо сейчас.

Рекомендуем:  Вика Чембарцева

Нет, это не история о несчастной любви. Мы подружились — сначала так, словно Егор был моим старшим братом. Незаметно у нас сложилась тихая домашняя дружба, не выходящая за пределы участка. Меня никуда с ним не отпускали, потому что взрослый мальчик и чужой город, как бы чего не вышло. Мама, от которой я слова доброго о мужчинах не слышала, сказала однажды скептически: «У него, конечно, в Краснодаре девочка есть».

Мы встречались во дворе на Егоровой стороне. Когда мне становилось скучно — а это было почти всегда, — я выходила из дома, садилась в саду на качели и ждала его, и если у него находилось свободное время, он присоединялся ко мне. Качели были мягкие, широкие, с покойной спинкой, на них можно было качаться даже втроем или просто валяться, ленясь. Мы с Егором болтали, ели шашлык, собственноручно пожаренный Егором на мангале, или фрукты. Снова болтали. О музыке, о школе, о разном, ничуть не важном, о том, что пишут в газетах — Галина Петровна выписывала не меньше десятка газет. Однажды Егор принес нам невкусного пива в пластиковой бутылке, и я стеснялась пойти у него на глазах в зеленый дощатый домик в глубине двора, а потом боялась дышать в мамину сторону.

Несколько раз он притаскивал мне книги в ярких суперобложках — фантастику, ничего другого он не читал. Я такое терпеть не могла, но читала, чтобы с ним обсудить, да и потом все равно мне остро, болезненно, до чувства голода не хватало чтения: в наших комнатах книг не было, а в том самом дощатом домике лежала лишь книга «Ленин и ленинцы», утратившая половину страниц.

В саду, в тени абрикосовых деревьев, я провела много счастливых минут, и это при том, что поначалу мы друг друга почти не касались: предплечьями, локтями — не в счет, однажды я положила голову ему на плечо, иногда он, раскачивая качели, свободную руку клал мне на талию, и я помню — клянусь, я до сих пор помню это прикосновение, словно оно превратилось в татуировку на моей спине. Над головой гудели пчелы, одуряюще пахло абрикосами, вишнями, розами из соседского розария, и мне было так хорошо и нежно, что я была готова умереть прямо на этих качелях.

Однажды вечером на качелях, зная, что Егор сейчас дома с друзьями и ко мне не выйдет, я услышала, как в доме кто-то пытается играть на гитаре, неуверенно переставляя пальцы, пытаясь подобрать мелодию, какую — не помню, да и неважно, но мне было понятно, что это именно он. То был один из тех ускользающих моментов, которые хочется поймать, законсервировать, сохранить в своем личном музее памяти, в любой тоскливый день открыть, и вот — темный сад, угол дома, окно с открытой форточкой, кричит ночная птица, и я знаю, что внутри учится играть на гитаре мальчик, лучший в мире мальчик, пахнущий югом, загаром и нестираной футболкой, умеющий нырять и ездить на велосипеде без рук, мальчик, который хочет быть тренером айкидо, мальчик, который сегодня поправил мне сползшую бретельку сарафана и заметил, что у меня на шее есть родинка.

Или вот еще, велосипед. К стыду своему, я на велосипеде кататься не умела. Еще когда отец жил с нами, он предпринял неудачную попытку меня научить. После второго падения за день я, рыдая от страха, с саднящими ободранными коленками, наотрез отказалась вернуться в седло. Отец укатил на двухколесном неустойчивом чудовище обратно в пункт проката, а я рыдала снова, стоя в конце аллеи, оттого, что разочаровала человека, самого любимого в моей семилетней жизни, и боялась, что он не только чтобы сдать велосипед, а уехал совсем, навсегда.

Егор уговорил меня попробовать еще раз. И вот мы выходим на улицу за домом, где почти не бывает машин. Я сажусь на Егоров велосипед, сиденье которого опущено до предела, и качусь, отталкиваясь ногами, то есть бегу с велосипедом между ног. Егор придерживает за багажник: «Ставь ноги на педали! Руль прямо, не бойся, я держу!» — и мне сначала просто страшно, а когда я замечаю, что Егор остался далеко позади, становится очень страшно. Я паникую, я торможу ногами, я заваливаюсь вбок, и педали бьют меня под коленями. Я переступаю через велосипед и стою, с дрожащими ногами дожидаюсь Егора, а он только и говорит, что «молодец, Янка!», и предлагает меня прокатить.

Я сажусь на багажник, мне неудобно, приходится расставлять ноги, но я держусь за Егора. Я прижимаюсь щекой к его спине. Я вижу его серую влажную майку, на шее — отросшую линию волос, загорелые мочки ушей и за ушами загар, и так все это просто: мое, мое. И еще, оказывается, если немного отъехать от нашего дома по улице наверх, то будет видна узкая сине-зеленая полоса — крохотный кусочек моря.

Еще через день наш отпуск закончился. В аэропорту я, испорченная романтическими фильмами, ждала Егора до последнего и взглядом искала его, поднимаясь по трапу. Конечно же, он не приехал.

Мы записали адреса друг друга и обещали писать. Мы, тогда еще не избалованные скайпом и вездесущими мобильниками, могли быть связаны только простыми бумажными письмами и редкими дорогими звонками по межгороду. Я не хотела писать первой, но каждый новый день начинался с того, что я в пижаме и тапочках спускалась к почтовому ящику и вынимала из него «Комсомольскую правду» и «Кузбасс». Писем не было, но, если мне не изменяет память, я почти не плакала: уже тогда я понимала, что не каждая история должна иметь продолжение.

Недолгое южное прошлое сжалось, уместилось в ладонях, которые помнили прощальное рукопожатие — пальцы четырех рук, стиснутые замок в замок, и липкий абрикосовый сок, испачкавший руки, когда мы ели сочные абрикосы, и боль под ногтем большого пальца от укуса осы, что спряталась в арбузе, и поцелуй, избавляющий от ее жала, и все, прожитое нами вместе, все, что бесценно.

Понравилась статья? Поделиться с друзьями:
Добавить комментарий

;-) :| :x :twisted: :smile: :shock: :sad: :roll: :razz: :oops: :o :mrgreen: :lol: :idea: :grin: :evil: :cry: :cool: :arrow: :???: :?: :!: