Поезд вёз Ивана Терентьева в Селезнёво, а за спиной у него оставалась столица с бесконечными Аномалиями и Тварями. Он ехал домой, но дом уже не ждал в прежнем виде. Катарина, которую он отпустил перед балом, сидела в том же вагоне и объясняла, как открывает ателье. Она взяла деньги отца, дала слово не лезть в опасность и приехала к тому, кого раньше не замечала. Иван молчал, потому что спорить было бессмысленно, а соглашаться — неловко. Маша, его сестра, подсказывала Катарине по мелочам, и это тоже было странно: сестра в роли проводника в чужой жизни, которую он сам не выбрал.

Иван — егерь, привыкший решать вопросы сам и немедленно. Он говорил жёстко и смотрел так, что врать перед ним не хотелось. Но в этот раз его метод не сработал. Катарина призналась прямо, без защиты, и он не нашёл, к чему придраться. Она не требовала, не угрожала, просто переехала в его город, в его жизнь, оставив отцу кувшин воды и надежду, что тот устроит свою жизнь. Иван понимал, что приедет — и сразу уйдёт в дела, потому что графы дадут работу, а от работы он не отказывается. Он не умел быть нужным ежедневно, по часам, по мелочам. Ему было проще в Аномалии, где он знал, как действовать, чем в вагоне, где серебряные ложечки звенели от толчков колёс, и кто-то решал за него, кто теперь рядом.

Отец Катарины остался один, и она выдала это за счастливую возможность. Иван знал, как легко обещать не лезть в опасность, когда опасность уже внутри — в нерешительности, в чужих планах, в том, что дома тебя ждут не отчёты, а вопросы, на которые нет правильных ответов. Он мог позвонить Катарине, если возникнет серьёзный вопрос. Но серьёзные вопросы редко приходят вовремя, и редко бывают такими, которые разрешает чиновничий ресурс.