Надя Делаланд. Рассказы пьяного просода

Надя Делаланд. Рассказы пьяного просода. 

— Это Яша! Ты здесь как?.. Яша-Яша, — позвала она другим специальным голосом. Открыла холодильник, достала оттуда вчерашнюю курицу, угостила кошку. Яша не побрезговала. Лида налила и поставила ей воду, повернулась к нему. — Я бы тоже чего-нибудь съел. Лида засмеялась и достала из холодильника сыр, абрикосы, пакет клюквенного морса и красное полусухое. На столе лежал немного подсохший лаваш, все пригодилось. Потом они лежали в темноте на неразложенном диване, она чувствовала обнаженной кожей сухие крошки и посеянную три дня тому флешку под левой лопаткой, а всем телом — тесноту, но встать и перейти на кровать в спальню было слабо. Она прислушивалась к его дыханию, не специально подстраивалась, совпадала, соскальзывала в сон, но тут же выныривала и снова слушала, как он дышит. Было ли когда-нибудь по-другому? Всегда было так. Острый приступ счастья перешел в хронику, она улыбалась в темноте с закрытыми глазами и выглядела со стороны внутриутробным существом, плавающим в околоплодных водах ночного воздуха. Утром она тщетно пыталась дозвониться в больницу, из которой удрала. Но все равно, наверное, по-хорошему нужно было бы туда подъехать. Не завтракая, они собрались и вышли. Яша решила тоже прогуляться. Погода испортилась, было понятно, что сегодня будет гроза. У подъезда им снова встретилась Анна Семеновна. Они поздоровались, но Лиду на этот раз немного задело то, что соседка упорно игнорирует ее спутника. — Яша сегодня ночевала у нас, — сказала Лида весело. — Да-да, я не смогла ее выманить из квартиры, она затаилась где-то, — улыбнулась Анна Семеновна. — Видимо, решила, что надо охранять. — О, у нее прекрасная сигнализация! Стоит только слегка до нее дотронуться. Тебе не мешало, как она мурлыкала? — спросила Лида у него, чтобы как-то ввести его в зону внимания. Анна Семеновна глупо помаргивала. Она по-прежнему смотрела только на Лиду. — Мне помогало, — сказал он. Лида засмеялась. — Колыбельная? — Кошки ужасно уютные, — сказала Анна Семеновна. — Береги себя, Лидочка. И она пошла к подъезду, сильно припадая на левую ногу. Лида заглянула ему в грустные глаза. — Иосиф, — сказала Лида, — Иосиф. *** Конечно, он любил ее. В таком возрасте все как-то иначе — острее, жалобнее, трагичнее. На грани исчезновения, в последний раз. Как падающий с обрыва хватается за выступ, он пытался этой нечаянной любовью удержаться внутри вечно продолжающейся и такой мимолетной жизни. Она ему казалась ребенком. Нежная, полупрозрачная, хрупкая. У нее еще все было впереди. Он старик — а она… а у нее… Он видел, что она нравится другим мужчинам. «Только полный идиот может не захотеть вас», — повторял он ей. Грязный безумный старик. Да что говорить? Он стремился просто побыть еще — еще немного. И да, он не планировал, даже не мог предположить, что она так крепко втрескается. С ужасом представил вдруг, что все может затянуться и перейти в отношения, в которых он успеет так одряхлеть, что станет ей в тягость. Будет ловить ее взгляд, наполненный жалостью, а вдруг — и отвращением… Нет-нет, этого он точно не мог бы вынести. Зато он мог исчезнуть, пока до этого еще не дошло. Так будет лучше всем. И он исчез. Написал ей, чтобы она забыла, жила дальше, чтобы не искала его. Затаился в себе, перетерпел. Было тяжело, неприятно, но, впрочем, если разобраться, то вполне выносимо. А иногда и вовсе хорошо. Он выходил на балкон, жмурился от утреннего солнца, вдыхал прохладный воздух, выкуривал первую сигарету. Затем одевался и отправлялся в маленькое кафе, где милая пышногрудая барышня в очаровательных веснушках с опущенными ресницами подавала ему кофе и теплый круассан. Вытирая со стола, она как бы невзначай задевала его рукавом, наклоняясь за чашкой, рыжим локоном касалась плеча, восхитительно краснела, и жизнь снова наполнялась смыслом, расцветала и обещала. Всем своим существом он приветствовал простые радости. Поэтому некоторое время спустя он пригласил барышню на ужин, она осталась у него и вполне оправдала ожидания, он был доволен, но сразу же утратил интерес к этому кафе и перебрался в небольшую пекарню с тремя стеклянными столиками и божественным яблочным штруделем. Когда ему сообщили, что Лида попала в больницу, лежит без сознания, может умереть, он собирался в гости к своему старинному другу. Все кубарем вспомнилось и ошеломило силой и свежестью. Ему казалось, что это давно не так живо, забылось, поросло, сгинуло. Он долго стоял потрясенный не только новостью, но и своей реакцией. По дороге в больницу Лида и Иосиф завернули в какую-то забегаловку, оказавшуюся вполне уютной. Лида то щебетала, не сводя с него восхищенных глаз, то замолкала и задумывалась, расфокусировав зрачки и уставившись на растопыренные в центре столика салфетки. Они заказали два кофе и сырники со сметаной и свежей малиной. Официант почему-то поставил заказ Иосифа не ему, а кому-то третьему, не сидящему напротив. Лида изумилась, одарила смуглого юношу испепеляющим взглядом и мгновенно сама переставила все, как следует. Ей не хотелось отвлекаться от беседы. — Аааа, я поняла, — радостно взахлеб говорила она, — ты испугался, что со мной ты потеряешь всех своих многочисленных любовниц. Но это не так — мы могли бы с тобой мирно дружить и не расставаться, а ты бы продолжал общение с ненасытной толпой. — Да нет же, ты слишком хорошо обо мне думаешь… толпой… я не смог бы перетрахать такое количество. — Ну… постепенно, не сразу… Глаза боятся, как говорится, а руки делают… — А, ну руками мог бы, да. Лида хохотала, Иосиф улыбался. Вдруг она погрустнела. — Как ты мог так долго быть без меня? Ты меня не любишь? Ты совсем не скучал? Тебе не было меня жалко? — ее голос стал прозрачным от слез. — Все не так. Просто я уже старый, мне семьдесят лет, — он долго и внимательно смотрел на нее, — просто меня уже нет. — Гёте в восемьдесят сватался к Урсуле и ничего… — Все по-разному чувствуют себя… — он опустил глаза. — Ты не любишь меня и не хочешь, — с детской прямотой констатировала она. — Я расплачусь, мне надо разменять деньги. Она подозвала официанта и попросила их рассчитать. Лида вышла первой, ее волосы торжественно и победоносно развевались. Она не верила в то, что говорила.

Рекомендуем:  Юлия Милович-Шералиева

←↕→

 

Даже дверь заложили, в которую Вы

вышли (где Вы?), где «вы» не приставка, а за –

заиканье и – местоименье.

Дверь же замуровали, замазали, за –

так нелепо – лепили, и Вас там нельзя

разглядеть, и до дна напрягая глаза,

потому что Вы сделались тенью.

Или так не бывает со светом?.. Когда

я, в гвоздику вдышав всю себя и отдав

стекленеющий красный цветок, сквозь рыда –

не мои, подошла к сновиденью –

Вы стояли поодаль себя и, светясь,

улыбались, и наша не рушилась связь,

потому что ни смерть, ни другая напасть,

не по правде, а по наважденью.

Но живые ещё и от жизни устав,

как кощеева смерть, мы запрятаны так

многослойно, что неповоротливый tongue

наплетёт миллионы историй

прежде, чем этот селезень с этим яйцом

из меня воспарит, сын мой станет отцом,

и, склонившись ко мне с виноватым лицом,

земляное и перстное в море

оттолкнёт – заколеблется в волнах ладья,

и в восток потечёт, вверх, на небо, где я

в дверь из света войду, отраженьем двоясь,

и исчезну… А дверь заложили,

потому что Вы умерли. К мёртвым проход

закрывает восход и плывёт пароход

к той черте, за которой свершён переход,

к той черте, за которой Вы живы.

к списку

Поэт, арт-терапевт, кандидат филологических наук (сейчас работает над докторской диссертацией о воздействии поэзии на сознание).

Автор многочисленных поэтических книг и публикаций в периодике («Арион», «Дружба народов» «Нева», «Новая юность», «Литературная учёба», «Вопросы литературы», «Футурум-арт», «Зинзивер» и других изданий), лауреат различных литературных фестивалей и конкурсов – Чемпионат Балтии по русской поэзии (Рига, 2016), национальной премии «Поэт года» в основной номинации (Москва, 2014), «Вечерние стихи» (Москва, 2014), «Волошинский конкурс (интернет-голосование)»,  Гран-при международного поэтического конкурса «Дорога к Храму» (Иерусалим, 2014) и ряда других.

Рекомендуем:  Роман Сенчин

Ведёт литературное объединение при библиотеке имени А. А Ахматовой. Куратор литературных мероприятий.

Творчество

Подборки стихотворений

  • времное древо № 34 (130) 1 декабря 2009 г.
  • сосноры, комары и мы № 21 (261) 21 июля 2013 г.
  • Зоркость света № 7 (355) 1 марта 2016 г.
  • В сусеках памяти земной № 13 (397) 1 мая 2017 г.

ИЗ КНИГИ «СОН НА КРАЮ»

 

Стихи

 

* * *

Гербариум теней, библиотека лены

и имени её, сухие мотыльки

под лестницей летят, блестя попеременно,

то мёртвой головой, то крылышком руки.

Так снятся этажи сознания ‒ и гулко

и мраморно в костях под куполом, и я

спускаюсь, шебурша шелками, в переулки

хранилищ мотыльков и их нежибытья.

Вперёд, ещё абзац пройди такой же полный

пробел и выходи всей бабочкой в окно,

в озоновую глубь, где можно и не помнить,

откуда, и куда, и кто. Куда и кто.

 

* * *

Медленно обучаюсь передавать

вещи на небо буквами, запасаться

памятью, передав на неё права,

не дожидаясь всяких таких вот санкций,

чтобы потом – оттуда, где нет дышать,

где остановка времени и пространства

прорезь – читать по памяти, завершать,

переводить обратно, так и остаться,

чтобы свести под общий и, сидя в нём,

с не языка другого – в язык и – этот

руки держать на оба, взять их вдвоём,

быть их вдвоём, свести на себе два света

 

клином одним заклинило так и вот,

Господи, посмотри на мой перевод. 

 

* * *

Прерывисто дыханье сквозняка

в щелях поддверных и сбокуоконных,

дурного сна гнусавый пересказ

пытается с собой во сне покончить

и дышит, дышит, прорываясь в явь,

и гипервентилирует упорно

нелёгкие предметы, их края,

светящиеся дрогнувшие створки.

Твой мир заходит за полночь, сопя,

похрапывая, щёлкая суставом,

 

ДЕЛАЛАНД Надя – автор нескольких стихотворных сборников. Член Союза российских писателей, кандидат филологических наук. Лауреат международного поэтического фестиваля «Дорога к Храму». Подборка её стихотворений напечатана в «Ковчеге» № XXIII (2/2009). Живёт в Ростове-на-Дону.

© Делаланд Надя, 2014

но только там, где никогда не спят

проходит безысходная усталость.

Мой слух, он – это линия руки,

течёт через две раковины бледных

и чувствует, что вдохи нелегки,

и выдохи как будто бы последни.

Предметы притворяются собой,

но ночью, но-но-ночью всё выходит

из-под контроля, и Твоя любовь,

дыша, в меня их обмороком входит.

 

* * *

перестану узнавать

кто зашёл в мою палату

лица станут как заплаты

и когда влетит пернатый

ангел с клювом виноватым

ляжет рядом на кровать

грустный маленький горбатый

я возьму его с кровати

колыбельно напевая

чтобы ртом своим кровавым

навсегда поцеловать

и когда окно погаснет

и остынет

отпусти и не ругай нас

и прости нас

видишь крыльями свистим

над проводами

проводи нас отпусти

нас не ругай нас

над дорогою над рощею над речкой

облаками освещёнными сквозь пальцы

не владея больше мимикой и речью

машем крыльями тебе смеёмся плачем

 

Проводы

 

1

                                    Е. Г.

Проводы. Сорок дней.

Шкурки в мешке шуршат,

чувствуют, видно, снег

с ней уходящий, смех

мёртвых бельчат, мышат,

шах, – говорит мне слон, –

мыши, – ему пишу, –

съели запасы слов,

нам ещё повезло,

что остаётся шум,

шорох, дыханье, смех,

Тютчев, конечно, Фет,

жизнь остаётся, смерть,

жизнь, остаётся смерть,

жизнь, остаётся, смерть.

 

2

Вот умрёшь, и увидишь, что ты жива,

и поймёшь, что я-то была права,

и что влага глаза и рукава

у меня от радости грусти.

 

Радость грусти – это слова, слова,

ты – жива, жива, ты – жива, трава,

синева небес, и вода, и ва –

даже воздух – лёгкий и устный –

 

всё осталось слаженно, смещено

только дно глазное и неба дно,

и одно, лежащее там, одно

в полумраке времени смутном…

 

Но оно устало, оно – окно,

что ослепло, стало твоей стеной,

старый дом свой, сломанный свой земной…

в теремочке кто там? кому там?

 

Смерть страшна для тех, для кого страшна.

Рекомендуем:  Алексей Калугин

Просыпайся, больше не бойся сна,

обниму тебя, можешь дальше спать

и не спать. Нельзя обернуться.

 

Можно дальше. В огненный жаркий шар,

не дыша, дыша, не дыша, на шаг,

не мешай, на шаг от карандаша,

переведшего смерть в герундий.

 

Или – жизнь. Слова затемняют смысл,

превращая ясность глагола в сны,

умирая, мы продолжаем слыть,

словно луч – от света и к свету.

 

Плыть, лететь и длиться, расти и мыть

зеркала от пыли, окно тюрьмы

растворилось в свете, в устах немых

мы не мы и в смерти нет смерти.

 

3

Я запомню: как ты машешь мне рукой,

смеёшься, стоишь на балконе,

маленькая, уменьшающаяся – такой

я тебя и запомню.

Остальное приложится (что сделает?) и тогда

возникнет из, ставшей тобою, точки,

разом покрыв осколки, что та вода,

разом покрыв осколки.

Так срастаются черепки из обратной съёмки

в старом кино, где девочка, кокнув вазу,

просит цветок об этом, и я спросонок

вспомню тебя – всю разом.

 

* * *

Слава Тебе, показавшему мне свет,

воду, траву, сороку, луну, снег,

небо любого цвета, детей, дни

оны, трамвай, который идёт в них,

 

книги, дороги, парки, листву, смех

мамы, кота и рыжий его мех,

гулкий колодец, поезд, стихи, дверь,

чтобы одна я, чтобы меня не две,

 

осень, весну, рожденье и, да, смерть,

радость дышать, наважденье вообще – петь,

вишню в цвету, Пастернака, латынь, мох

северной стороны, росомах, блох,

 

шторы, камин и танец его огня,

старость, носок на спицах, покой, меня.

 

* * *

Молчит ночная фаланга света

молочнотёплым телячьим телом,

ребёнкоспящим, сосущим слепо,

слепососущим, немовспотелым,

собаколунным, собакобыко,

пиши мне в небо на этот адрес,

за всё отвечу, за всё и быстро

все отвечают, как оказалось.

Я помню тяжесть твою в походке

моей, я помню привычки, вкусы,

я ела кальций и мяту, хочешь

теперь всё то же, но только ‒ устно?

Другие связи, другие сети,

земной объявлен сегодня поиск.

Но браки ‒ там, и оттуда ‒ дети,

пиши мне чаще, я беспокоюсь.

 

* * *

ошеломлённые они стекают вдоль

и лица пламени качаются тенями

не выгоняй меня привратник здесь мой дом

и долгих улиц повороты между нами

уже прошли уже свернулись и болят

в сутулых сочленениях и рифмах

здесь вход туда тут выход на поля

огромной распахнувшейся молитвы

калитка ввысь земной остаток дня

чай недопитый сонный всхлип соломы

меня чуть-чуть не прогоняй меня

из моего единственного дома

 

* * *

Вознесение. Дождь. Сын за руку приводит отца,

тот с улыбкой, бочком, мелко шаркая, входит, и кафель

отражает его водянисто, и несколько капель

принимает с одежды, и вовсе немного с лица

растворяет в воде, и тому, кто идёт по воде,

прижимая подошвы, уже непонятно, кто рядом,

он скользит, улыбаясь, в нелепом телесном наряде

старика, собираясь себя поскорее раздеть,

раздеваясь, роняя, то руку, то ухо, то око,

распадаясь на ногу, на лего, на грустный набор

суповой, оставаясь лежать под собой

насекомым цыплёнком, взлетая по ленте широкой

эскалатора ‒ вверх, в освещение, в воздух, в проток

светового канала, смеясь, понимая, прощая

старый панцирь, еще прицепившийся зябко клешнями

к незнакомому сыну, ведущему в церковь пальто.

 

* * *

Воды крещенской иглы, синева

теней, перебегающих по снегу

на цыпочках. Опять тебе зима.

Я привыкаю к холоду – давай,

как в прорубь сиганувшие с разбегу

ненужную одежду, плоть снимать

и подниматься паром над котельной,

синеть глазами – так навылет синь

простреливает голову и видит

крест то ли ключик золотой нательный

двоится и блестит или висит

или плывёт в воде до воскресенья.

 

* * *

За это время я успела

родить детей,

привыкнуть к своему лицу,

понять, что душераздирающая жалость –

единственная верная любовь,

узреть, что я беспомощна,

что Бог нас не оставит,

но и не поможет

взойти на этот холм, откуда свет

всё сделает понятным и прощённым.

Не много,

но надежда остаётся,

и радость происходит

и дышать,

и всякое дыханье…

Понравилась статья? Поделиться с друзьями:
Добавить комментарий

;-) :| :x :twisted: :smile: :shock: :sad: :roll: :razz: :oops: :o :mrgreen: :lol: :idea: :grin: :evil: :cry: :cool: :arrow: :???: :?: :!: