Леонид Юзефович

Леонид Юзефович

    Клуб «Эсперо» Леонид Юзефович

    Политический детектив Год выхода: 1987 Серия: Стрела

    Повести «Контрибуция», «Чугунный агнец» и «Клуб «Эсперо» рассказывают о работе чекистов в годы гражданской войны и становления Советской власти, о молодых людях, пришедших с фабрик и заводов в органы правопорядка.Содержание:Контрибуция (1918 г.)Чугунный агнец (1919 г.)Клуб «Эсперо» (1920 г.)

    Приключения 1985 Андрей Измайлов, Данил Корецкий, Эдуард Хруцкий, Леонид Юзефович, Лев Корнешов, Сергей Плеханов, Игорь Козлов, Александр Иванов

    Советская классическая проза, Приключения Год выхода: 1985 Серия: Антология приключений (#1985)

    Традиционный сборник остросюжетных повестей советских писателей рассказывает о торжестве добра, справедливости, мужества, о преданности своей Родине, о чести, благородстве, о том, что зло, предательство, корысть неминуемо наказуемы.

    Маяк на Хийумаа Леонид Юзефович

    Историческая проза Год выхода: 2018

    В новой книге Леонида Юзефовича – писателя, историка, лауреата премий “Большая книга” и “Национальный бестселлер” – собраны рассказы разных лет, в том числе связанные с многолетними историческими изысканиями автора. Он встречается с внуком погибшего в Монголии белого полковника Казагранди, говорит об Унгерне с его немецкими родственниками, кормит супом бывшего латышского стрелка, расследует запутанный сюжет о любви унгерновского офицера к спасенной им от расстрела еврейке… Тени давно умерших…

    Ситуация на Балканах. Правило Рори. Звездно-полосатый контракт. Доминико Джеймс Хедли Чейз, Леонид Юзефович, Джим Гаррисон, Виктор Черняк

    Политический детектив, Исторический детектив Год выхода: 1988 Серия: Арена: Политический детектив (#2)

    Повести и романы, включенные в данное издание, разноплановы. Из них читатель узнает о создании биологического оружия и покушении на главу государства, о таинственном преступлении в Российской империи и судьбе ветерана вьетнамской авантюры. Объединяет остросюжетные произведения советских и зарубежных авторов сборника идея разоблачения культа насилия в буржуазном обществе.

    Как мы пережили войну. Народные истории авторов Коллектив, Захар Прилепин, Леонид Юзефович, Марина Степнова, Шервуд Виктория, Галина Юзефович

    Биографии и Мемуары, О войне Год выхода: 2016 Серия: Народная книга

    …Воспоминания о войне живут в каждом доме. Деды и прадеды, наши родители – они хранят ее в своей памяти, в семейных фотоальбомах, письмах и дневниках своих родных, которые уже ушли из жизни. Это семейное наследство – пожалуй, сегодня самое ценное и важное для нас, поэтому мы должны свято хранить прошлое своей семьи, своей страны. Книга, которую вы сейчас держите в руках, – это зримая связь между поколениями. Ваш Алексей Пиманов Каждая история в этом сборнике – уникальна, не только своей…

    «Как в посольских обычаях ведется…» Леонид Юзефович

    История Год выхода: 1988 Серия: Библиотека «Внешняя политика. Дипломатия»

    В живой публицистической форме рассказывается о становлении и первых шагах дипломатической службы России в XV–XVII вв. Автор рассказывает о существовавшем тогда порядке направления русских послов за рубеж, о правилах поведения иностранных представителей при дворах европейских и азиатских монархов, о порядке ведения переговоров, оформлении дипломатических документов, о церемониале, который господствовал на царских аудиенциях, во время торжественных обедов, приемов иностранных посольств и т. п….

    Зимняя дорога. Генерал А. Н. Пепеляев и анархист И. Я. Строд в Якутии. 1922–1923 Леонид Юзефович

    Документальная литература, Биографии и Мемуары, Историческая проза Год выхода: 2015

    Леонид Юзефович – известный писатель, историк, автор романов «Казароза», «Журавли и карлики» и др., биографии барона Р. Ф. Унгерн-Штернберга «Самодержец пустыни», а также сценария фильма «Гибель империи». Лауреат премий «Национальный бестселлер» и «Большая книга». Новая книга Леонида Юзефовича рассказывает о малоизвестном эпизоде Гражданской войны в России – героическом походе Сибирской добровольческой дружины из Владивостока в Якутию в 1922-1923 годах. Книга основана на архивных источниках,…

    Зимняя дорога Леонид Юзефович

    Историческая проза

    «Октябрь», 2015, №№ 4–6. В то время как новейшая историческая проза мутирует в фантастику или эмигрирует на поле нон-фикшн, роман Леонида Юзефовича пролагает иной путь к памяти. Автор доказывает, что анализ – такая же писательская сила, как воображение, но, вплотную придерживаясь фактов – дневниковых записей, писем, свидетельств, – занят не занимательным их изложением, а выявлением закономерностей жизни. Карта боевого похода «белого» генерала и «красного» командира в Якутию в начале двадцатых…

    Самодержец пустыни Леонид Юзефович

    История, Биографии и Мемуары, Историческая проза Год выхода: 2010

    Новое, исправленное и расширенное почти вдвое издание книги «Самодержец пустыни» лауреата премий «Национальный бестселлер» (2001) и «Большая книга» (2009) Леонида Юзефовича, представляет собой документальную биографию одного из самых загадочных персонажей русской истории XX века. Барон Роман Федорович Унгерн-Штернберг (1885–1921) прославился не только своей жестокостью, но и небывалым утопическим проектом спасения умирающей европейской цивилизации по принципу ex oriente lux («свет с востока»)….

    Костюм Арлекина Леонид Юзефович

    Исторический детектив Год выхода: 2001 Серия: Сыщик Путилин (#1)

    Время действия — конец прошлого века. Место — Санкт-Петербург. Начальник сыскной полиции Иван Дмитриевич Путилин расследует убийство высокопоставленного дипломата — австрийского военного агента. Неудача расследования может грозить крупным международным конфликтом. Подозрение падает на нескольких человек, в том числе на любовницу дипломата и ее обманутого мужа. В конечном итоге убийство будет раскрыто с совершенно неожиданной стороны, а послужной список Ивана Путилина пополнится новым завершенным…

    Князь ветра Леонид Юзефович

    Исторический детектив Год выхода: 2001 Серия: Сыщик Путилин (#3)

    1870-е годы. В Санкт-Петербурге убит монгольский князь, продавший душу дьяволу, а немногим позже застрелен серебряной пулей писатель Каменский. 1893 год. На берегу реки Волхов ушедший в отставку начальник сыскной полиции рассказывает о своем самом необыкновенном расследовании. 1913 год. Русский офицер Солодовников участвует в военном походе в Монголии. 1918 год. На улице Санкт-Петербурга монгольские ламы возносят молитвы под знаком «суувастик». Четыре времени, четыре эпохи сплелись в романе…

    Дом свиданий Леонид Юзефович

    Исторический детектив Год выхода: 2001 Серия: Сыщик Путилин (#2)

    За годы службы Иван Дмитриевич перевидал десятки трупов, но по возможности старался до них не дотрагиваться, тем более голыми руками. Он присел на корточки рядом с Куколевым, пытаясь разглядеть его лицо, наполовину зарытое в подушку. Видны были только спутанные волосы на виске, один закрытый глаз и одна ноздря. Иван Дмитриевич машинально отметил, что с кровати свешивается правая рука, на которой, казалось, чего-то не хватает. Чего?..

    Ситуация на Балканах Леонид Юзефович

    Исторический детектив Год выхода: 1988 Серия: Сыщик Путилин (#4)

    Повести и романы, включенные в данное издание, разноплановы. Из них читатель узнает о создании биологического оружия и покушении на главу государства, о таинственном преступлении в Российской империи и судьбе ветерана вьетнамской авантюры. Объединяет остросюжетные произведения советских и зарубежных авторов сборника идея разоблачения культа насилия в буржуазном обществе.В повести Леонида Юзефовича «Ситуация на Балканах» рассказывается о последнем деле сыщика Ивана Путилина.

    Самодержец пустыни Леонид Юзефович

    История, Историческая проза Год выхода: 1993

    Увлекательный документальный роман впервые в нашей стране повествует об удивительной жизни барона Унгерна – человека, ставшего в 1920-е годы «исчадием ада» для одних и знаменем борьбы сбольшевизмом для других. В книге на богатейшем фактическом материале, подвергшемся историко-философскому осмыслению, рассматриваются судьбы России и Востока той эпохи.

    Блюдо шахиншаха Леонид Юзефович

    Исторические приключения Год выхода: 1980 Серия: Уральский следопыт, 1980 №05

    Леонид Константинович (так в журнале) Юзефович родился в 1947 году в Москве Окончил Пермский университет. Преподает историю в школе. Печатал стихи в коллективных сборниках Пермского издательства, исторические статьи и очерки в журналах «Вопросы истории», «Советское славяноведение», «Исторические записки». В этом году отдельной книгой — «Обручение с вольностью» — выходят две его исторические повести.В нашем журнале публикуется впервые.

    Охота с красным кречетом Леонид Юзефович

    Боевик Год выхода: 1991

    Юзефович Леонид Абрамович родился в 1947 г. После окончания Пермского университета служил в армии в Забайкалье, затем много лет работал учителем истории в школе. В настоящее время живет в Москве. Кандидат исторических наук, член Союза писателей. Автор книг «Обручение с вольностью», «Академический час», «Клуб «Эсперо» и монографии о дипломатическом церемониале России XV–XVII веков «Как в посольских обычаях ведется…» Печатался в журналах «Урал», «Уральский следопыт», «Вопросы истории»,…

    Приключения-85 Андрей Измайлов, Эдуард Хруцкий, Леонид Юзефович, Лев Корнешов, Сергей Плеханов, Даниил Корецкий, Игорь Козлов, Александр Иванов

    Приключения Год выхода: 1985 Серия: Стрела (#1985)

    Традиционный сборник остросюжетных повестей советских писателей рассказывает о торжестве добра, справедливости, мужества, о преданности своей Родине, о чести, благородстве, о том, что зло, предательство, корысть неминуемо наказуемы.

    Контрибуция Леонид Юзефович

    Исторические приключения, Полицейский детектив Год выхода: 1987

    Белые захватили Пермь. Генерал Пепеляев собрал оставшихся в городе купцов и предложил им поблагодарить белую армию за освобождение от большевиков: взнос каждого не менее десяти тысяч золотом и драгоценностями по ценам 1916 года.Из имущества, изъятого по контрибуции, пропадает дорогой перстень, и некому его искать, кроме пленного начальника красной милиции…

    Гроза

    1987

    По классу они не бегали, не кричали, не дрались. До этого, слава богу, не доходило. Они всего лишь разговаривали, ерзали на стульях, что-то роняли, чем-то перебрасывались, рвали какие-то бумажки, катали по столам ручки и карандаши. Шум, который производили эти сорок пятиклассников, невозможно было разъять на составные части, этот слитный гул поражал ухо сочетанием дикой гармонии, свойственной гулу дождя или водопада, с раздражающе назойливым, почти механическим тембром звука.

    – Тише, ребята! – надрывалась Надежда Степановна. – Сегодня у нас в гостях Дмитрий Петрович Родыгин, он проведет беседу о правилах безопасности на улицах и дорогах.

    Она постучала карандашом по столу, но не перед собой, а перед Родыгиным, чтобы таким образом привлечь внимание к нему.

    – Тише! Мне стыдно за вас!

    Родыгин подумал, что ей должно быть стыдно за себя. Не такая уж молоденькая, пора бы научиться владеть дисциплиной.

    – Вы идите. Я сам, – сказал он ей по возможности мягко.

    Надежда Степановна нерешительно двинулась к дверям. Шум не стихал.

    – Неужели вам не хочется узнать что-то новое для себя? – заговорила она тем голосом, который сама в себе ненавидела. – Я в это не верю. Вот Векшиной, например, хочется, я точно знаю.

    Отличница Векшина, стриженая носатая девочка за первым столом, испуганно втянула голову в плечи. С некоторой натяжкой это можно было истолковать в том смысле, что она кивнула в знак согласия.

    – Тогда почему ты молчишь? Нужно иметь смелость отстаивать свои убеждения, даже если большинство их не разделяет. Поднимись и скажи: мне интересно, не мешайте мне слушать.

    Векшина встала, судорожно тиская ключ от квартиры, висевший у нее на шее, на шнурке, как нательный крестик, и молча отвернулась к окну. Родыгин невольно посмотрел в ту же сторону. За окном был сентябрь, сырой и теплый, зеленые листья шелестели по стеклу. Чтобы лист желтел и падал, как положено на Урале в конце сентября, требуется погода сухая, ядреная, с утренним ледком на лужах и звоном под ногами. В последнее время в природе тоже что-то разладилось, как и на производстве.

    Когда Надежда Степановна ушла, Родыгин еще с полминуты улыбался, усыпляя бдительность, потом вдруг рявкнул:

    – А ну, встать!

    Удивились, но встали.

    – Плохо встаете, недружно. Садитесь.

    Сели, гремя стульями и пихаясь.

    – Плохо садитесь. Встать!

    На этот раз встали получше, но сзади кто-то захихикал, а откуда-то сбоку с характерным преступным звуком вылетел и ткнулся в доску комок жеваной бумаги.

    Искать виноватых Родыгин не стал.

    – На месте, – скомандовал он, – шагом… марш!

    Передние вяло затоптались в проходах между рядами. Они давились от сдерживаемого смеха, надували щеки, выпучивали глаза, но все-таки маршировали. Задние, пользуясь выгодами своего положения, едва переминались с ноги на ногу. Некоторое время так и продолжалось, но Родыгин неумолимо, как метроном, отбивал такт, постукивая указательным пальцем по ребру столешницы. В конце концов дело пошло.

    – Молодцы! – похвалил он. – Можете сесть.

    Сели тихо, как эльфы, чтобы снова не пришлось вставать. Он похвалил еще раз:

    – Молодцы. Хорошо садитесь.

    Все беседы Родыгин начинал с тихой лирической ноты, призванной создать атмосферу взаимного доверия, после переходил к деловой части, а в заключение пересказывал несколько занимательных, но тематически выдержанных историй с последних страниц журнала «За рулем». Для начала он рассказал, как в детстве вместе с другими ребятами целых три километра бежал за первым автомобилем, проехавшим через их село. Автомобили тогда были в диковинку, встречались редко, как сейчас лошади. На машине теперь все катались, а многие ли ездили на лошади? Пусть поднимут руки.

    Подняли все, кроме Векшиной. Одни ездили на ипподроме, другие – в деревне у бабушки или на празднике Русской зимы, как называлась недавно реабилитированная Масленница. Векшина сказала, что каталась в зоопарке на пони, но это, наверное, не считается.

    – Считается, – квалифицировал ее случай Родыгин и перешел к деловой части.

    Он достал блокнот, надел очки и начал зачитывать цифры детского дорожного травматизма. По стране в целом это были закрытые цифры, а по району, городу и даже всей области – открытые. Взрослых они впечатляли сами по себе, но наглядно-образное мышление пятиклассников требовало конкретики, поэтому Родыгин рассказал о происшествии, свидетелем которого был якобы лично. Такой милый кудрявый мальчик перебегал улицу в неположенном месте, попал под грузовик, и ему пришлось отрезать ногу.

    – До какого места? – деловито спросили у дальнего окна.

    Родыгин чиркнул себя карандашом по бедру, показывая, что нога как таковая просто перестала существовать.

    – Не показывайте на себе, – предостерегла его Векшина.

    – Это огромная трагедия для родителей потерпевшего и для него самого, – подытожил он. – Одиннадцатилетний калека, ваш ровесник. А почему так случилось?

    – Сам виноват, – ответил от того же окна тот же бестрепетный голос.

    – Так случилось потому, – поморщившись, сказал Родыгин, – что этот мальчик ничего не знал о тормозном пути.

    Он подробно объяснил, что такое тормозной путь, каким он бывает при допустимой скорости шестьдесят километров в час у различных транспортных средств и в зависимости от погоды – на сухом асфальте, на мокром, в гололед. Рекомендовал записать эти данные и, прохаживаясь между рядами, начал медленно диктовать.

    Некоторые старательно записывали, в том числе Векшина, другие шевелили губами, пытаясь запомнить, а большинство делали вид, будто записывают или запоминают. Двое смельчаков на последней парте не делали и вида.

    Закончив диктовку, Родыгин рассказал про глазомер. При хорошем глазомере под колеса не попадешь, потому что легко можно определить расстояние до приближающейся машины, соотнести его с длиной ее тормозного пути и принять верное решение – идти или подождать. Всё это делается автоматически, для чего нужно постоянно тренировать свой глазомер.

    – Скажите-ка мне, – предложил Родыгин, – сколько метров от доски до противоположной стены. Только быстро.

    Ответы расположились в широком диапазоне. Он выслушал всех и без особой надежды спросил:

    – А в вашем классе есть кто-нибудь, кто попадал под машину?

    Оказалось, что есть. Филимонова весной сбило мотоциклом, неделю в школу не ходил.

    – Встань, Филимонов! – зашипели девочки. – Вставай, вставай, про тебя говорят!

    Филимонов встал.

    Маленький ушастый мальчик в школьной форме, ему показалось, что привычный мир остался далеко внизу, а сам он, как выдернутая из воды рыбина, прорезал головой спасительную пленку и теперь хватал ртом воздух, задыхаясь от ужаса и одиночества. Он не записал и не запомнил тормозной путь мотоцикла «ИЖ-Планета», который сбил его около магазина «Дары природы». Филимонов пил там томатный сок, чудесный дар природы по десять копеек стакан, а соль бесплатно. Когда он отлетел к газону и увидел кровь у себя на рубашке, первая мысль была, что это из него выливается томатный сок.

    – Вот мы и спросим у Филимонова, сколько здесь метров.

    – Где? – спросил веселый мальчик, до этого сидевший под столом.

    Тот же вопрос читался в глазах у многих, включая тех, кто на него уже ответил. За истекшие две минуты условие задачи успело выветриться у них из памяти.

    – От этой стены, где доска, и до той, – терпеливо показал Родыгин и опять перевел взгляд на Филимонова. – Ну, сколько здесь метров?

    – Двенадцать, – глубоко вздохнув, прошептал Филимонов.

    – Громче. Чтобы все слышали.

    – Двенадцать метров.

    – Что ж, проверим. У меня шаги ровно по восемьдесят сантиметров. Значит, сколько здесь должно быть моих шагов?

    Воцарилось гробовое молчание. Наконец одна девочка, посчитав на бумажке, подняла руку, встала и ответила полным ответом:

    – Ваших шагов должно быть пятнадцать.

    – Умница, – поощрил ее Родыгин. – А теперь считайте.

    Он занял исходную позицию, плотно прижав к плинтусу задники ботинок, и с левой ноги, печатая шаг, двинулся по проходу.

    – Раз, – грянул нестройный хор, с каждым шагом набирая силу. – Два. Три…

    На четвертом шаге Родыгин отчетливо осознал, что шагов будет именно пятнадцать, не больше и не меньше. Тогда он крепко удлинил пятый шаг, еще сильнее – шестой, а седьмой и восьмой махнул метра по полтора. Рост позволял сделать это незаметно, кроме того сыграла свою роль отвлекающая жестикуляция.

    – Десять, – прогремел хор.

    – С половиной, – великодушно добавил Родыгин.

    Наступила тишина, Филимонов остекленевшими глазами смотрел в простенок. Он был пропащий человек. У него оказался плохой глазомер, поэтому он и попал под мотоцикл. И еще попадет.

    – Вот видишь? – с ласковым укором сказал ему Родыгин. – Садись.

    Филимонов сел. Девочки поглядывали на него с жалостливым любопытством, как на кандидата в покойники.

    Чувствуя легкие уколы совести, Родыгин неторопливо двинулся в обратную сторону.

    – Пройдут годы, – говорил он на ходу, – вы все вырастете, будете честно трудиться в народном хозяйстве и сами сможете приобрести автомобиль в личное пользование. Кто хочет иметь личный автомобиль? Поднимите руки.

    Подняли все, кроме самого маленького и хуже других одетого мальчика, сказавшего, что у него уже есть, и Векшиной, которая ничего не сказала.

    Не добившись от нее объяснений, Родыгин продолжил:

    – Одно твердо запомните со школьной скамьи: никогда, ни при каких обстоятельствах нельзя садиться за руль в нетрезвом виде.

    Для наглядности он крупными мазками набросал картину, чьи герои были выхвачены прямо из жизни. Вот Векшина, сама уже мама, катит по тротуару детскую коляску… Родыгин сделал паузу, потому что, как и следовало ожидать, по классу порхнули смешки. В основном невинные, но две-три девочки стыдливо фыркнули, опуская глаза, а откуда-то слева донеслось осторожное мужское гоготанье. «Уже знают», – с грустью подумал Родыгин. Сам он узнал об этом гораздо раньше, но для городских детей, не имеющих дела с домашней скотиной, знание было довольно ранним и, уж конечно, не из чистых уст.

    Интригующим тоном, чтобы переключить внимание, Родыгин поспешил сообщить, что Векшина была на молочной кухне. Она спокойно катит коляску с младенцем, а за пару кварталов от нее, еще неразличимый в потоке других машин, мчится автомобиль, за рулем которого сидит Филимонов. Он возвращается с дня рождения, где пил не только томатный сок.

    Филимонов польщенно заулыбался.

    Теперь уже никаких уколов совести не чувствуя, Родыгин напомнил, что глазомер у него и так-то плохой, а после дня рождения вовсе никуда не годится. Вдобавок только что отшумела гроза, асфальт мокрый, тормозной путь увеличивается. Филимонов давит на педаль. Поздно! В глаза ему бьет красный свет, цвет крови, машину неудержимо несет на линию перехода, по которой счастливая мать катит свою коляску.

    За окном взвизгнули тормоза, Векшина зажмурилась. Ее дочку звали Агнией, она была толстенькая, смугленькая, в атласно-розовом конверте с кружевами. Ни в коем случае не в синем, синие для мальчиков.

    В последний момент Родыгин заставил Филимонова столкнуться с хлебным фургоном, обошлось без человеческих жертв, но жители целого микрорайона остались без хлеба. А ведь утром им идти на работу. С чем они будут пить чай?

    Эта проблема взволновала всех. Был высказан ряд предположений, с чем именно. В перечне фигурировали сырники со сметаной, оладьи простые и картофельные, пресные лепешки, вафли, печенье и даже плоды хлебного дерева. Его, как с еврейским апломбом сказал рыхлый мальчик с оттопыренными ушами, вполне возможно вырастить в квартирных условиях специально для таких случаев.

    Векшина в дискуссии не участвовала, ей было всё равно. Она думала о том, почему Надежда Степановна решила, что эта лекция ей, Векшиной, будет интереснее, чем другим ребятам. Подозрения были и раньше, но когда Родыгин стал объяснять, какие меры наказания применяют к пьяным водителям, отпали все сомнения.

    Отец Векшиной работал в автотранспортном предприятии шофером-экспедитором на дальних перевозках. Три месяца назад на загородной шабашке ему поднесли деревенской браги с водкой, по пути домой он своротил своим ЗИЛом сарай с инструментами дорожной бригады и подрался с милиционером. Отца посадили на пятнадцать суток, отобрали права и перевели из водителей в автослесари. Полсотни рублей разницы в зарплате пережить можно, живали и хуже, говорила мать, но в слесарях отец начал пить. Спьяну он бежал в гараж, норовил вывести из бокса свой ЗИЛ и проехать на нем по «восьмерке» между разложенными на земле спичечными коробками. Охрана ловила его уже дважды, на третий раз грозились завести дело в милиции. Мать об этом постоянно всем рассказывала, потому что надо же ей хоть кому-то рассказать о своем горе. Векшина умоляла не говорить Надежде Степановне, но, значит, рассказано было и ей. Захотелось сорвать с шеи ключ, выбросить в окно и никогда не возвращаться домой.

    За окном плавно опускался на газон почти совсем зеленый лист американского клена. Непонятно было, зачем он, такой зеленый, сорвался с ветки. На его месте Векшина бы еще повисела. Она вспомнила, что скоро листья пожелтеют, начнут падать один за другим, пружинить под ногами. Можно будет прыгнуть на них с третьего этажа и не разбиться.

    – Три года… Пять лет, – парил над ней пророческий голос Родыгина. – Повлекшее тяжкие последствия… Десять лет…

    Неслышно ступая по опавшим листьям, папа шел навстречу от тюремной ограды. Вот он заметил коляску, спрашивает: «Мальчик или девочка?» – «Агния, внучка», – отвечает Векшина, и они, обнявшись, тихо плачут от счастья.

    2

    В учительской готовилось чаепитие, Надежду Степановну отправили в соседний «Гастроном» за тортом. Денежной кассой заведовал физик Владимир Львович, с которым у нее намечался легкий служебный роман, и она с удовольствием отправилась к нему за деньгами.

    На столе у него в лаборантской сверкала батарея пол-литровых банок с купами ядовито-синих кристаллов. Девятиклассники выращивали их на каникулах из раствора медного купороса. Эти кристаллы всегда появлялись тут в сентябре как последний привет уходящего лета. Своим феерическим видом они примиряли Надежду Степановну с мыслью о том, что рубин в ее серебряном колечке не вырублен из горных жил, а тоже рожден в какой-то стеклянной емкости.

    Была надежда, что Владимир Львович захочет вместе с ней пойти за тортом, но он не захотел. Взяв деньги, она снова вышла в коридор. Шел шестой урок, всюду царил вольный дух междусменки. Дети сидели на подоконниках, хотя это было строжайше запрещено вывешенными на всех этажах «Правилами для учащихся», и при ее появлении не спешили спрыгивать на пол. Знали, что сгонять их она не будет. «Вы хотите быть добренькой за мой счет», – говорила ей Котова, завуч по воспитательной работе. Когда Котова проходила по коридору, подоконники мгновенно пустели, но за ее спиной на них вновь торжествующе плюхались ребячьи попки.

    На первом этаже Надежда Степановна подошла к двери своего класса, прислушалась. За дверью царила могильная тишина, как во время контрольной работы за полугодие. Стало обидно, что Родыгин с такой легкостью добился успеха. Она приоткрыла дверь и заглянула в щелочку. Векшина теребила свой ключик, вид у нее был какой-то пришибленный. Угрызаясь, что полезла к ней со своей демагогией, Надежда Степановна поймала ее взгляд, чмокнула себя в ладошку, затем сложила ее лодочкой, поднесла к губам и дунула.

    Пушистое облачко воздушного поцелуя поплыло в сторону Векшиной, но до нее не доплыло. Веселый мальчик, всю первую половину беседы просидевший под столом, подстрелил его из трубочки комком жеваной бумаги.

    Надежда Степановна этого не видела, она уже вышла на улицу. Родыгин услышал знакомый звук и понял его происхождение, но решил не прерываться.

    – В нашей стране, – говорил он, – пьянство за рулем сурово карается законом. Очень сурово, но всё же не так, как в некоторых зарубежных странах. Есть на земном шаре такие государства, где пьяниц-водителей сразу приговаривают к смертной казни.

    – Так им и надо, алкашам, – сказала рано развившаяся толстая девочка с пятнами зеленки на подбородке.

    – Тебя как зовут? – спросил у нее Родыгин.

    – Вера.

    – Ребята, все согласны с Верой?

    Филимонов поднял руку.

    – Давай, – обрадовался Родыгин, – выскажи свое мнение.

    – Можно выйти? – спросил Филимонов.

    – Я-то думал, ты хочешь ответить на мой вопрос…

    – Меня тошнит.

    Родыгин обвел класс испытующим взглядом, пытаясь понять, врет он или говорит правду, но ничего не понял.

    – Что с тобой делать! Иди.

    Филимонов вышел в коридор и направился к туалету, но через два шага понял, что дойти туда не успеет. Томатный сок, выпитый весной в магазине «Дары природы», колом стоял в горле. Он выбежал на крыльцо, заскочил за угол, и здесь его вырвало.

    Рядом была разрыта земля, рабочие укладывали в траншею обернутые войлоком трубы теплоцентрали. Филимонов сел на крыльцо и, как учила мама, стал глубоко дышать носом. Пахло электричеством.

    3

    Надежда Степановна тоже почувствовала этот разлитый в воздухе тревожный запах, но в ее памяти для него не нашлось подходящего имени. Торопясь успеть до перерыва, она перебежала улицу в неположенном месте и все-таки опоздала. «Гастроном» уже закрывался на обед, вход перегораживала мрачная тетка в белом халате. Унижаться перед ней не хотелось. В поисках чего-нибудь, способного заменить торт, Надежда Степановна направилась к маленькому импровизированному рыночку около трамвайной остановки. Десятка полтора старушек в два ряда сидели на перевернутых магазинных ящиках, перед ними пестрели разноцветные бидоны с ягодами и райскими яблочками, в бутылках торчали астры и гладиолусы, на расстеленных газетах жалкими кучками лежали вялые осенние грибы. Одна бабка торговала мухоморами. Они предназначались или гурманам, имеющим терпение варить их в семи водах, или язвенникам, утратившим веру в патентованные аптечные средства.

    Надежда Степановна прошла рыночек насквозь, и перед крайней старушкой увидела облупленную эмалированную кастрюльку, доверху наполненную мелкими, буровато-черными ягодами. Она даже не сразу поняла, что это черемуха. Торговать ею можно было только от полной безнадежности. Мухоморы, и те выглядели уместнее. Черемуха давно не считалась за ягоду, последний пирожок, для которого она послужила начинкой, Надежда Степановна съела лет двадцать назад. А какие были пирожки! Легкий хруст дробленых косточек, мраморные прожилки на корочке, душистая фиолетовая мякоть внутри.

    – Почем? – спросила она.

    – Полтинник стакан.

    Надежда Степановна достала из кошелька рубль.

    – Один, пожалуйста.

    – Бери уж два, сдачи нет, – сказала старушка, вынимая из крошечного запавшего рта, похожего на рот постаревшей куклы, несоразмерно громадную папиросу.

    В последнее время Надежда Степановна всё чаще задумывалась о собственной старости. Семьи у нее не будет, это ясно, и родить ребенка без мужа она скорее всего не решится. После выхода на пенсию идеальным вариантом для нее было бы зиму жить в городе, а лето проводить в учительском пансионате. Такой пансионат для заслуженных работников просвещения существовал на севере области, в старинном райцентре, где позапрошлым летом Надежда Степановна была с ребятами на экскурсии. В тени Спасо-Георгиевского собора приютился двухэтажный купеческий особняк с эркером, со стеклянными горбами парников на крыше. Когда-то он принадлежал владельцу здешней фаянсовой фабрики, меценату и сумасброду. На чердаке был устроен бассейн, в нем плавали и питались свежей рыбой из Колвы два нильских крокодила. Как рассказывали местные жители, один тихо умер в революцию от голода, другой был застрелен во время кулацкого мятежа, в котором активно участвовали не жаловавшие заморских тварей кержаки-старообрядцы. Первого зарыли в овраге, чучело второго легло в основу коллекции районного краеведческого музея, но там ему не суждено было обрести покой даже после смерти: на протяжении полувека его постоянно перетаскивали из отдела истории края в отдел природы и обратно.

    Все эти годы бассейн пустовал, в него сваливали всякий хлам, через выбитые ячейки заметало снег и семена полыни, но не так давно дыры залатали, натаскали земли, и теперь там была оранжерея. Цветы, а заодно и овощи к столу разводили заслуженные работницы просвещения. С двумя из них Надежда Степановна подружилась, посылала им индийский чай, конфеты, открытки на Восьмое марта и День учителя, а они однажды с оказией прислали ей букет чудесных, почти не увядших в дороге белых хризантем. Вот уже второй год этот нищий пансионат, окруженный тайгой, лагерными зонами и лесосплавными участками, казался обителью покоя, единственным в мире местом, куда только и можно стремиться душой.

    С намокающим от ягодного сока кульком-фунтиком, стараясь держать его подальше от нового плаща и запоздало ругая себя, что польстилась на эту совершенно не нужную ей черемуху, Надежда Степановна по мосткам перешла выкопанную рядом со школой траншею и увидела сидевшего на крыльце Филимонова. Он уже дышал ртом, потому что от сидения на каменной ступеньке внезапно прошиб насморк.

    – Меня тошнило, – издали объявил Филимонов, чтобы и мысли не возникло, будто он изгнан из класса за плохое поведение.

    – Господи! А что ты ел?

    Филимонов перечислил. Надежда Степановна и все ребята ели в буфете то же самое, но никого не тошнило, даже Векшину с ее больной печенью.

    – Странно. С чего бы это?

    – Не знаю, – сказал Филимонов, хотя вообще-то смутно догадывался о причине.

    – Живот болит?

    – Нет.

    Присев на корточки, Надежда Степановна положила кулек на ступеньку, вынула из сумочки платок и стала оттирать со щеки Филимонова присохший ошметок кунцевской булочки. Другой рукой она придерживала его за чистую щеку, чтобы голова не болталась. Потом ему велено было идти в класс. Он пошел, Надежда Степановна сунула испачканный платок обратно в сумочку и заметила, что из бокового отделения исчез кошелек.

    4

    Дожидаясь ответа на свой вопрос, Родыгин смотрел в окно. Сквозь листву американских кленов видны были серые пятиэтажные коробки шестидесятых годов, белые девятиэтажки последних лет. Кое-где между ними торчали трубы котельных. Самая ближняя была самой старой. Выложенная из побуревшего кирпича, которого никогда не касалось жаркое дыхание пескоструйных аппаратов, она плавным изгибом расширялась к основанию и напоминала знаменитый бухарский минарет Калян. Родыгин видел его, когда служил в армии.

    Никто больше руки не поднял, хотя времени на размышление дано было предостаточно. Пришлось отвечать самому.

    – А вот я, ребята, – твердо сказал Родыгин, – с Верой не согласен. Смертная казнь – это недопустимая мера наказания. Наказание должно исправлять человека, если, конечно, еще есть надежда его исправить. Например, в Турции нашли оригинальный выход из положения.

    Он рассказал, что в Турции, когда поймают выпившего за рулем, заставляют его пройти пешком тридцать километров. Сзади на мотоциклах едут полицейские, следят, чтобы по дороге не вздумал остановиться или присесть где-нибудь в холодке.

    Рекомендуем:  Галина Щебакова. Дядя Хлор и Корякин

    – Лично я думаю, что в этом случае неплохо бы нам поучиться у турок, – сказал Родыгин тем доверительным тоном, который в таких случаях неизменно завораживал его самого, – тоном человека, не только имеющего доступ к закрытой информации, но из уважения к данной аудитории позволяющего себе сказать то, чего в другой аудитории он бы, конечно, говорить не стал.

    Страшная турецкая жара сгустилась в классе, от столов дрожащими струями поднялся к потолку раскаленный воздух. Прямо перед собой Векшина увидела уходящую за горизонт, белую от зноя каменистую дорогу. По ней, шатаясь от усталости, брел папа. Его рубашка прилипла к спине, волосы поседели от пыли. Пот заливал ему глаза, иногда он с мольбой о дожде поднимал их к небу, надеясь различить вдали крохотное облачко, которому, как обычно бывает в южных странах, суждено скоро превратиться в грозовую тучу. Вслед за ним на громадных, с кривыми рогами, ревущих и сверкающих под солнцем мотоциклах ехали усатые полицейские в фесках. Они норовили подтолкнуть папу передними колесами: шнель, шнель!

    Закусив губу, Векшина вытащила из портфеля пенал, из пенала – кусочек мела и незаметно выбелила ребро своего стола. Время от времени Родыгин прислонялся к этому ребру, была надежда, что он выпачкает себе брюки.

    Программа беседы была исчерпана, но Родыгин полагал делом чести закончить ее одновременно со звонком. Шумная благодарность маленьких слушателей, отпущенных по домам раньше срока, не трогала его сердце. К тому же, раз уж заговорили о пьяных водителях, полезно будет рассказать о том, как с ними поступают в Сингапуре.

    – А вот в Сингапуре…

    Родыгин умолк, потому что в дверь боком протиснулся Филимонов.

    – Можно войти? – спросил он.

    Не ответив ему, Родыгин обратился к классу:

    – Ребята, что он забыл сделать?

    – Постучаться? – догадалась соседка Векшиной.

    – Слышал?

    – Ага.

    – Тогда выйди и войди, как положено.

    Филимонов вышел, аккуратно прикрыл за собой дверь и три раза стукнул в нее со стороны коридора.

    – Войдите, – гостеприимно отозвался Родыгин.

    Дверь открылась, Филимонов переступил порог и замер.

    – Ну, дальше, – подбодрил его Родыгин. – Что теперь нужно сказать?

    – Можно войти?

    – Ты уже вошел.

    Облегченно вздохнув, Филимонов пошел было к своему столу, но Родыгин, как гипнотизер, на расстоянии удержал его отвесно выпрямленной ладонью. Филимонов ощутил, как в грудь ему упирается что-то невидимое и упругое, похожее на струю воздуха от вентилятора, только гораздо тоньше и тверже. Он задом отступил обратно к двери.

    – Теперь нужно попросить разрешения сесть на место, – подсказал Родыгин.

    Филимонов молчал, чувствуя, что скоро зазвенит звонок. Звонок всегда начинался щекоткой в животе, а уж потом слабым эхом гремел по этажам.

    – Давай начнем всё сначала, – предложил Родыгин. – Выйди еще разок и постучи.

    – Честное слово, меня тошнило! – сказал Филимонов.

    – Пожалуйста, – попросила Векшина, – разрешите ему сесть!

    Она по себе знала, какое охватывает одиночество, если вдруг что-то заболит в школе, голова или печень. Недавно на истории у нее пошла носом кровь, Надежда Степановна уложила ее в учительской на диване, и она весь урок пролежала там лицом в потолок, думая о смерти.

    Сейчас, чтобы не расплакаться, нужно было немедленно вспомнить что-нибудь хорошее. Векшина стала вспоминать Новый год. Для школьной елки мама сшила ей костюм принца из «Золушки», папа купил в магазине «Подарки» стеклянную пепельницу в виде туфельки. Праздник устроили в спортивном зале, елка стояла на диске старого проигрывателя и начинала вращаться со скоростью тридцать три оборота в минуту, когда Дед Мороз стукал об пол своим посохом. Надежда Степановна, одетая Снегурочкой, села прямо на пол, сняла один валенок, взяла у Векшиной ее хрустальную туфельку, с которой та неприкаянно ходила туда-сюда вдоль шведской стенки, и уморительно пыталась надеть себе на ногу. Все вокруг смеялись, лишь Векшиной почему-то хотелось плакать, и, как всегда, тем горше, чем темнее был источник этих неизъяснимо подступающих к горлу слез.

    Родыгин подмигнул Филимонову.

    – За тебя тут Векшина ходатайствует. Ты, понимаешь, спьяну чуть не задавил ее вместе с младенцем, а она уже всё простила. Вот женщины! Давай-ка выйди, постучи и отчекань, как настоящий мужчина.

    Филимонов опять вышел, дверь закрылась. Родыгин приготовился ласково потрепать его по затылку, когда он будет проходить мимо. Кожу на ладони щекотнет нежный ежик филимоновских волос.

    Прошла минута, никто не постучал.

    Родыгин прошагал к двери, осторожно приотворил ее, распахнул настежь. Филимонов исчез, коридор пустынно расстилался в обе стороны, за окнами темнело, собирался дождь. Возле ближнего окна стояла швабра, техничка Алевтина Ивановна медленно сыпала из ведра на пол светлые опилки.

    – Не знаю, – ответила она на вопрос о том, куда подевался только что бывший тут мальчик.

    В классе тоже сделалось темно, Родыгин включил электричество и вернулся к прерванной теме:

    – Так вот, ребята, в Сингапуре с пьяными водителями поступают еще оригинальнее, чем в Турции…

    5

    Вернувшись на рыночек, Надежда Степановна громко спросила:

    – Кошелька никто не находил?

    Ответом было молчание. Старушки неподвижно восседали на своих ящиках, стараясь не встречаться с ней взглядом.

    Она всё поняла и двинулась между ними, спрашивая то же самое у каждой в отдельности. Рядом шел какой-то старик в офицерском кашне. Он интересовался ценами на грибы, возмущаясь и поминая Бога – в том смысле, что не вредно бы его побояться в пенсионном возрасте.

    – А он нынче в отпуску, – сказала бабка, торговавшая мухоморами.

    Это ничего хорошего не сулило, тем не менее Надежда Степановна спросила и у нее:

    – Кошелька случайно не находили?

    – Нет, – ответила она и отвела глаза.

    Наконец подала голос та самая старушка с черемухой.

    – Какой он из себя?

    – Черный, – сказала Надежда Степановна.

    – И что в нем есть?

    – Десять рублей денег. Квитанции.

    – И всё?

    – Еще мелочь.

    – Мелочь-то, что ли, не деньги? Сколь ее было?

    – Не помню.

    – Сама не знает, сколь у нее денег, – сказала эта старушка другой, сидевшей на соседнем ящике перед трехлитровой банкой с торчащими из нее бесцветными гладиолусами.

    Та охотно выразила свою солидарность, сказав:

    – Богатые все стали, копейки уж и не считают.

    – Потом станет говорить, что я взяла, – по тому же адресу добавила старушка с черемухой и снова повернулась к Надежде Степановне. – Давай, милая, вспоминай. Как вспомнишь, так и отдам. Много вас тут ходит. Может, и не твой.

    На ней был плюшевый, с пролысинами, черный салопчик, мужские ботинки. Голова повязана застиранной косынкой с изображением собора Сакре-Кёр и Эйфелевой башни.

    Старик в офицерском кашне сказал Надежде Степановне:

    – Не слушайте ее, у них на сберкнижках побольше нашего.

    В ожидании грозы город затих. Прохожие поглядывали вверх и ускоряли шаги. Надежда Степановна совсем собралась уйти, наплевав на эту несчастную десятку, как вдруг услышала:

    – Ты только меня правильно пойми, девушка. Я сейчас вся дрожу.

    Старушка достала кошелек.

    – Твой?

    Глаза ее сияли.

    – Чего молчишь? Язык от радости проглотила?

    – Мой.

    Надежда Степановна почувствовала, что ее саму начинает бить дрожь.

    Она взяла протянутый кошелек. Старушка не сразу отпустила его, их пальцы соприкоснулись, и Надежда Степановна всем сердцем ощутила торжественность минуты.

    – Десять рублей, восемьдесят четыре копейки. Пересчитай.

    – Зачем?

    – Пересчитай, говорю, при свидетелях!

    Между тем свидетелей становилось всё меньше. Опасаясь дождя, бабки скоренько собирали свои пожитки и уходили. Рыночек разваливался на глазах. Быстро темнело, ветер нес по улице бумажный мусор. Как ключи с речного дна, в похолодевшем воздухе завихрились столбики пыли, вокруг опустевших ящиков завели хоровод рваные газеты и трамвайные талоны.

    Надежда Степановна послушно пересчитала мелочь в кошельке, но просто взять его и уйти уже не могла, продолжала стоять перед старушкой, не зная, чем искупить постыдную разницу между своим отношением к потере и ее – к находке. Не придумав ничего лучше, она предложила:

    – Давайте, я у вас еще черемухи куплю, – предложила она.

    – Иди уж. Не надо, – устало ответила та, всё еще дрожа под грузом ответственности, легшим на ее плечи.

    Потом она дала себя уговорить, Надежда Степановна заплатила еще за два стакана, но чувство вины не исчезло. Она смотрела, как катятся в кулек черные шарики, и слышала далекий протяжный гул, наплывающий с северо-востока, со стороны плотины ГЭС. Там сплошной пеленой стянуло небо и землю, гигантские валы разгуливались на бескрайних просторах водохранилища. Тот, о ком говорила бабка с мухоморами, в самом деле, наверное, взял отпуск, иначе трудно было объяснить такую грозу в конце сентября.

    В школе начали зажигать свет, дежурные выставляли на карнизы горшки с цветами, чтобы напоить их дождевой водичкой. «Как бы стебли не поломало», – подумала Надежда Степановна. Она взяла второй кулек, и в это мгновение с грохотом разломились небеса, грозовая пелена, давно уже одевшая северо-восток, стремительно надвинулась, дождь хлестнул с такой силой, что капли, ударяясь об асфальт, расшибались вдребезги. Слышался глухой стук, водяная пыль стелилась над землей. Затем стук сменился шелестом – вода падала в воду. По улице потекла река, противоположный берег заволокло туманом, кульки намокли, пальцы Надежды Степановны стали фиолетовыми. Она отступила под навес киоска «Союзпечати», а старушка со своей кастрюлькой спряталась под карнизом закрытого на обед «Гастронома».

    С карниза текло, волнистая бахрома колыхалась перед ее глазами. Обнимая кастрюльку, она думала о том, что до весны, может быть, не доживет, и тогда, значит, эта гроза – последняя в ее жизни, но страха смерти не было. Душа, невесомая от сознания исполненного долга, рвалась к небесам, туда, где рвались и сверкали электрические разряды. Когда она умрет, дочь наденет ей на палец проволочное медное колечко, а конец проволоки выведет из гроба наружу. Так советовала сделать соседка, чтобы душе легче было покинуть тело. По проволоке она стечет в землю и уйдет в небеса. Чем честнее живешь, тем больше в душе электричества, а оно везде одинаково, на земле, в земле и на небе, так чего ее бояться, смерти-то?

    6

    Алевтина Ивановна высыпала из ведра все опилки, взяла швабру и начала мести пол на первом этаже. В кармане у нее позвякивали друг о друга два соседних на связке ключа – от раздевалки и от несгораемого настенного ящика, в котором, недоступная детским пальчикам, надежно укрыта пластмассовая красная кнопка звонка. Нажимать ее было пока что не время. Алевтина Ивановна спокойно сметала шваброй темнеющие от впитанной грязи опилки. Она всегда делала это в междусменку. Внутренний голос еще не сказал ей: пора!

    С третьего этажа, из окна своей лаборантской Владимир Львович видел, как Надежда Степановна вернулась к школе, а затем снова направилась на другую сторону улицы. С естественным, ни к чему не обязывающим интересом зрелого женатого мужчины к зрелой незамужней женщине он отметил, с какой грацией она балансирует на шатких мостках, перекинутых через вырытую возле крыльца траншею. Сзади это выглядело особенно впечатляюще, Владимир Львович пожалел, что не пошел за тортом вместе с ней. Он запер лаборантскую и мимо учительской, где уже начали пить чай без торта, спустился вниз, чтобы встретить Надежду Степановну на крыльце.

    Порывами дул предгрозовой ветер, пахло тем электричеством, какого никогда не добудешь в лабораторных условиях. За углом школы трое работяг распивали поллитровку из единственного складного стаканчика.

    – Что празднуем, мужички? – фальшивым басом осведомился Владимир Львович.

    – День Парижской Богоматери, – ответили ему неприветливо.

    Владимир Львович подумал, что они, наверное, из тех, кто на ветровое стекло своих грузовиков вешает фотографию Сталина.

    Он отошел от них подальше, пару минут потоптался на ступенях, чувствуя, как остывает в нем жар мимолетного соблазна, потом отправился в учительскую пить чай. По дороге завернул в туалет и увидел сидящего на подоконнике Филимонова.

    – Ты чего здесь? Кончилась беседа? – спросил Владимир Львович, становясь к писсуару.

    – Меня тошнило, – гордо ответил Филимонов.

    Это был пароль, открывающий все пути, гарантирующий сочувствие и содействие взрослых, но Владимир Львович отнесся к нему без должного почтения. Он молча ушел, Филимонов снова остался один в туалете.

    Сидя на подоконнике, он смотрел в грозовое небо. Оно лежало над городом, как пальто. Иногда, вспарывая подкладку, по нему скользили белые ножницы молний.

    Окно выходило на улицу. У светофора, вскидывая багажники, с пронзительным визгом замирали машины. Водители озабоченно смотрели на дорогу, зная, что сейчас хлынет дождь, на мокром асфальте увеличится длина тормозного пути.

    Загорелся зеленый, в потоке автомобилей Филимонов увидел машину скорой помощи и тут же, зажав левую руку в кулак, загадал желание. Этот способ он узнал от Векшиной, она его научила, что, если на улице увидишь скорую помощь, нужно зажать кулак и не разжимать его, пока мимо не пройдут три человека в очках. Тогда кулак следует быстро разжать, произнести желание вслух, и оно исполнится.

    Филимонов загадал, чтобы этого лектора из ГАИ убило молнией.

    Почти сразу после этого по тротуару под окном прошел один очкарик, через минуту – второй, но третий не появлялся. Прохожих становилось всё меньше. Пальцы, сведенные в кулак, вспотели и начали затекать.

    В коридоре раздались уверенные шаги, приблизились и замерли у входа в туалет. Дверь распахнулась, ударившись ручкой о стену, но никто не вошел. Наступила тишина, затем знакомый женский голос приказал:

    – А ну, выходите!

    Голос принадлежал завучу Котовой, которой боялись все, даже Надежда Степановна. Филимонов затаился. Он только что нашел у себя в кармане и съел конфету «мятный горошек», Котова могла подумать, будто он съел ее специально, чтобы от него не пахло табаком. Он несколько раз сглотнул пересыхающую от волнения слюну, тихо подышал, проветривая рот. Выходить было страшно.

    Никто не вышел, и Котова вошла сама. Она была единственной в школе женщиной, способной войти в полный старшеклассников мужской туалет, когда оттуда тянет табачным дымом. Другие учительницы в таких случаях звали физрука или военрука.

    Сейчас в туалете было пусто, дымом если и пахло, то застарелым. Пятиклассник Филимонов одиноко стоял у окна.

    – Почему не на беседе? – спросила Котова, доставая из футляра очки, чтобы проверить, нет ли на стенах порнографических рисунков и надписей.

    Филимонов объяснил, как уже привык объяснять. Он замер в ожидании, что она сейчас наденет очки и станет третьей по счету.

    – А что у тебя в руке? – заинтересовалась Котова.

    – Ничего, – ответил Филимонов одними губами.

    – Неправда. Я вижу, в кулаке у тебя что-то есть. Это сигарета?

    – Нет.

    – А что?

    – Ничего.

    – Покажи, – потребовала она и наконец сделала то, чего от нее ждал Филимонов.

    В тот же момент, резко растопырив пальцы левой руки, он прошептал свое желание. Котова увидела пустую ладошку, но слов не расслышала. Всё заглушил раскат грома.

    7

    Тех, кто пьяным садился за руль, в Сингапуре арестовывали и сажали в тюрьму на пятнадцать суток. Для доходчивости Родыгин назвал эту цифру, хотя понятия не имел, какой срок заключения предусмотрен соответствующей статьей сингапурского уголовного кодекса, в журнале «За рулем» об этом не говорилось. Никакой особой оригинальности тут не было, если бы не одна пикантная деталь: таких водителей сажали в тюрьму вместе с женами.

    – А дети как же? – спросила прозрачная девочка за вторым столом.

    – Детей забирают бабушки и дедушки, – нашелся Родыгин.

    – А если они уже умерли?

    – Тогда какие-то другие родственники временно переезжают к ним домой или берут детей к себе.

    – А если никого нет?

    – Тогда их на полмесяца сдают в детский дом.

    – И заставляют надевать всё детдомовское? Или разрешают ходить в своем? – поинтересовалась соседка Векшиной.

    – Разрешают, – успокоил ее Родыгин.

    – Это только у нас всех стригут под одну гребенку, – саркастически сказал мальчик с еврейскими ушами.

    – Помолчи, – велел ему Родыгин.

    Он посмотрел на пустой стул Филимонова и продолжил:

    – Когда муж пьет, в этом часто виновата жена. Именно женщина создает семейную атмосферу, в которой мужчина или тянется к спиртному, или нет. Значит, жена должна отвечать перед обществом за своего мужа. Так считают в Сингапуре. А вы как считаете?

    На своих беседах он всегда ставил перед детьми проблемные ситуации, обучал, воспитывая, и воспитывал, обучая, как делают лучшие учителя-методисты.

    – Ну? – с провоцирующей улыбкой спросил Родыгин. – Правильно ли сажать в тюрьму жен вместе с мужьями?

    Грудастая Вера сказала, что правильно, муж и жена – одна сатана. Остальные девочки настороженно молчали. Один мальчик возразил Вере, сказав, что в Сингапуре поступают неправильно, но не сумел объяснить, почему он так думает. Другой мальчик пришел ему на помощь и объяснил, что с женой этому человеку в тюрьме будет не так скучно.

    – Ага, – кивнул Родыгин. – По-твоему, присутствие жены облегчит ему наказание, а ты хочешь, чтобы оно было более суровым. Так?

    – Так, – согласился мальчик и добавил, что одному в камере плохо, а вдвоем, царапая чем-нибудь острым по камню, можно играть в «балду» или в «морской бой».

    – Или в крестики-нолики, – подсказали с заднего стола.

    Список доступных узникам развлечений начал разрастаться, наконец соседка Векшиной взглянула на проблему с другой стороны. Она сказала, что для любящих людей настоящим наказанием должна быть разлука, и класс притих, потрясенный глубиной этой мысли.

    Слышнее стали за окнами порывы ветра, унылый звон полых металлических стоек под баскетбольными щитами.

    В тишине поднял руку лопоухий мальчик.

    – Что еще? – обреченно спросил у него Родыгин.

    Тот встал и сказал, что ребята не сказали, что в тюрьме эти муж и жена могут играть в шахматы, сделанные из хлебного мякиша. При царе в тюрьмах революционеры всегда играли в такие шахматы, он читал об этом в книжке «Грач – птица весенняя».

    – В Сингапуре едят рис, рис! – крикнула ему Векшина.

    – А плоды хлебного дерева? – парировал мальчик.

    – Там рис, рис, рис, рис! – захлебываясь слезами, повторяла Векшина и не могла остановиться.

    Родыгин положил руку ей на голову.

    – Что с тобой?

    Векшина почувствовала, как у нее цепенеет шея. Казалось, на голове лежит кусок льда. Такой холод мог исходить только от очень большого начальника, даже испачканные мелом брюки не колебали его величия. Этот человек вполне мог перенести в их город законы Турции и Сингапура.

    – У нее папа алкоголик, его прав лишили, – сообщила соседка Векшиной.

    Родыгин понял, что в целом классе одна эта стриженая девочка с ключиком на шее в состоянии оценить всю чудовищную действенность сингапурского наказания.

    – Не плачь, – сказал он. – Твой папа пройдет курс лечения и снова сядет за руль. А ты, кстати, можешь ему в этом помочь. Знаешь, как?

    Векшина не ответила. Она сидела, уткнувшись лицом в стол, плечи ее вздрагивали от рыданий.

    – Кто знает, как Векшина может помочь своему папе излечиться от алкоголизма? – спросил Родыгин.

    Ответ был настолько очевиден, что никто не стал высказывать его вслух. Сразу в нескольких местах несколько голосов доложили:

    – Она и так хорошо учится.

    Родыгин слегка смутился.

    – Я не одно это имел в виду. Я имел в виду, что дети тоже могут повлиять на атмосферу в семье, не только жены.

    – А есть страны, где и детей вместе с родителями сажают в тюрьму? – спросила соседка Векшиной.

    – Таких нет, – ответил Родыгин.

    Стараясь подавить рыдания, Векшина громко икнула раз, другой, третий. Пока все слушали, как она икает, ушастый мальчик предложил подробнее рассказать о хлебном дереве.

    – На географии расскажешь, – оборвал его Родыгин.

    Он обернулся к Векшиной.

    – Встань-ка.

    Она встала. В горле у нее затаился крохотный злой человечек. Когда он дрыгал ножкой, горло сжимала неудержимая судорога.

    – Сделай вот так, – посоветовал Родыгин и показал как.

    Он привстал на носки, немного постоял, балансируя корпусом, затем всей тяжестью тела грузно шлепнулся на пятки. Этот метод, описанный в книге известного авиаконструктора Микулина, помогал быстро удалить из организма вредные шлаки, скрытые отходы жизнедеятельности.

    – Вот увидишь, сразу пройдет, – ободряюще улыбнулся Родыгин и повторил демонстрацию.

    Векшина не шевельнулась, а любознательный мальчик объявил:

    – У меня вопрос.

    Родыгин взглянул на него с ненавистью.

    – Ну?

    – Кто живет в Сингапуре?

    – Сингапурцы.

    – А они кто?

    – Люди. Такие же, как мы с тобой.

    В ответ сказано было с еврейской безапелляционностью:

    – Нет, не такие. Они – мусульмане.

    – И что?

    – У мусульман много жен. Их сразу всех сажают в тюрьму вместе с мужем, весь гарем? Или по очереди?

    – Подойди ко мне после звонка, я отвечу на твой вопрос, – пообещал Родыгин.

    Он посмотрел на застывшую, как истукан, Векшину и пожал плечами.

    – Как хочешь. Тебе же хуже.

    – Я принесу ей воды, можно? – вызвался самый маленький и беднее всех одетый мальчик.

    Родыгин кивнул, подумав, что именно в таких детях сильнее развита способность к состраданию. Мальчик взял портфель и пошел. Когда дверь за ним закрылась, откуда-то сзади со знанием дела известили:

    – Больше не придет.

    Векшина опять икнула.

    – Садись, – велел ей Родыгин.

    Она села, зацепив коленями портфель, он вывалился из ниши на пол, учебники и тетрадки рассыпались. Отдельно отлетела стеклянная туфелька, с прошлогодних зимних каникул всегда лежавшая в портфеле как напоминание о том, что счастье возможно.

    Родыгин поднял ее, провел пальцем по ложбинке над каблуком, вырезанной для того, чтобы класть туда недокуренную сигарету.

    – Зачем ты носишь с собой эту пепельницу?

    – Отдайте, – сказала Векшина, засовывая в портфель всё то, что из него выпало.

    Человечек в горле последний раз дрыгнул ножкой и выскочил в форточку, под дождь. Он уже минуты две хлестал по стеклам, окутывая класс ровным усыпляющим гулом.

    – Это пепельница твоего папы?

    – Мой папа не курит.

    – Не ври. Кто пьет, тот курит, – поделилась жизненным опытом рано созревшая Вера с зеленым подбородком.

    С туфелькой на ладони Родыгин прошелся по классу, все время чувствуя на себе взгляд Векшиной, хотя она не только не поворачивала головы в его сторону, но даже не двигала зрачками. Векшина смотрела так, словно ее нарисовали на агитплакате.

    Родыгин ощутил себя жертвой оптического обмана.

    – Надеюсь, – сказал он, – в вашем классе нет таких ребят, которые курят.

    – Филимонов курит, – наябедил веселый мальчик, в очередной раз вылезая из-под стола.

    – И пьет, – добавили сзади и заржали.

    – Отдайте, пожалуйста, – опять попросила Векшина.

    Родыгин медлил. Судьба послала ему замечательное наглядное пособие для рассказа о вреде курения. Расставаться с ним не хотелось, но как его правильно использовать, он пока не знал. Мысли скользили в том направлении, что красота этой туфельки с ее женственными изгибами и острым хищным носом – это красота порока, нужно уметь отличать ее от подлинной красоты, которая делает человека лучше, а не пробуждает в нем низменные желания. Он начал говорить об этом, трудно подбирая слова, но перебили две нарядные девочки за одним столом.

    – Пожалуйста, отдайте ей! Ну пожалуйста! – заныли они, нахально поглядывая на Родыгина и влюбленно – друг на друга.

    – А то я вам ничего больше не стану рассказывать! – пригрозил начитанный мальчик.

    В этот момент Родыгин понял, что еще не сказано о самом страшном, пострашнее курения и даже алкоголя. Говорить о наркотиках в детской аудитории следовало с предельной осторожностью, но неожиданно для себя самого он взял с места в карьер, спросив:

    – Кто знает, что такое «мулька»?

    Стало тихо. Родыгин сощурился.

    – Кто-нибудь знает? Только честно.

    – У меня так кошку зовут, – робко сказала прозрачная девочка, сомневаясь в правильности ответа.

    Все засмеялись, и она добавила:

    – Раньше звали Муркой, но переназвали из-за сестры.

    – Чьей? – спросили у второго окна.

    – Моей. Она еще маленькая и не выговаривает букву «р».

    На этом всё кончилось, зазвенел звонок. Сквозь шум дождя его звон казался слабым и неуверенным, так звенит спрятанный под подушкой будильник, не настаивая, но деликатно напоминая о печальной необходимости вставать.

    Ребята возбужденно заерзали.

    Успокивая их, Родыгин поднял руку.

    – Тихо! Это сигнал не для вас, а для меня.

    Свои беседы он старался закончить таким образом, чтобы после них оставались два противоположных чувства – полноты и незавершенности сказанного. Недостаточно просто изложить тему и сделать выводы, нужно еще внушить слушателям понятие о неисчерпаемости предмета. Родыгин виртуозно владел этим искусством, но сейчас мешал сосредоточиться тропический ливень за окнами. «Как в Сингапуре», – подумал он и увидел, что Векшина вдруг рванулась к выходу.

    В руке у нее был портфель, но она отпустила его, едва Родыгин, в прыжке догнав ее, схватился за ручку, и юркнула в дверь. Он почувствовал себя мальчишкой, которому достался хвост улизнувшей ящерицы. Швырнув портфель на стол, Родыгин бросился за ней, коридор надвинулся гамом, толкотней, ребячьи лица проносились мимо, как лампочки в тоннеле. Он бежал, чтобы вернуть Векшиной туфельку, а она уже нырнула в тамбур, вылетела на крыльцо.

    Даже здесь, под крышей, воздух был пропитан колючей моросью, внизу пенились ручьи, лягушками плюхались в траншею подмытые комья глины. Векшина слышала за собой шум погони, подковки тяжелых мужских ботинок гремели по кафелю.

    В тамбуре от Родыгина шарахнулись курильщики, в углу тоненький голосок сказал:

    – Вода кончилась.

    Это был тот мальчик, что пошел за водой для Векшиной.

    – Кипяченая, – пояснил он. – В бачке.

    Родыгин шагнул сквозь него и замер в дверном проеме.

    Векшина стояла в трех шагах, на краю верхней ступеньки. Казалось, она добежала до края нависающей над морем прибрежной скалы и готова кинуться в воду, лишь бы не достаться тому, кто ее преследует. Дождь сек запрокинутое в бесконечном отчаянии личико.

    – На, возьми, – шепотом, чтобы не спугнуть ее, проговорил Родыгин, вытягивая перед собой руку с туфелькой на ладони.

    Векшина обернулась, он компанейски подмигнул ей. Она с ужасом посмотрела на его перекосившееся лицо с жутко зажмуренным глазом и метнулась вниз.

    Родыгин прыгнул за ней, холодные струи потекли за ворот. С разбега перемахнул траншею, едва не съехав на дно по осклизлой глине, выскочил на газон, и ознобом охватило предчувствие непоправимого – на светофоре горел красный свет, а Векшина со всех ног приближалась к проезжей части. Перед ней, разбрызгивая лужи, сплошным потоком неслись автомобили.

    С другой стороны улицы, прячась под навесом киоска, Надежда Степановна увидела ее и с воплем «Стой! Стой!» помчалась навстречу. Туфли, чулки, легкий плащ, а под ним платье на спине и на плечах вымокли мгновенно, лишь у поясницы сохранялся тонкий слой тепла. Горная река бурлила, свиваясь в косички вдоль кромки тротуара. Надежда Степановна ступила на мостовую, вокруг завизжали тормоза, время исчезло, было такое чувство, будто она всю жизнь бежит под этим дождем.

    Внезапно сбоку ее что-то сильно ударило, заструился перед глазами необычайно яркий, но теплый и мягкий свет, и уже в шуме листвы, а не дождя, выплыл из тумана знакомый двухэтажный дом со стеклянными горбами на крыше. Хризантемы растут как раз над ее комнатой, которую она сейчас видела так ясно и с такими подробностями, словно прожила в ней много лет. Узкая кровать, застланная розовым или бежевым, как в поездах, покрывалом, столик с кружевной салфеткой, к стене веером прикноплены присланные бывшими учениками поздравительные открытки с розочками и медвежатами. Колокольчик зовет на ужин. Хлопают двери соседних комнат, слышатся неспешные шаги, тихий смех. Она втыкает несколько шпилек в узел седых волос на затылке и спускается в столовую по деревянной лестнице с добела выскобленными ступенями. Ужин – это радость встречи. Тепло от овсяной каши на деревенском молоке, от горячего чая с вареньем, но еще и от того, что все разговоры здесь – о детях, каждый вечер о детях, всегда о них, как в учительской настоящей школы, где до сих пор так и не довелось поработать. Обитель праведников, островок уюта и любви, райский уголок, расширенный садом, что покойно и радостно плещется за окном.

    – Куда лезешь, дура! Жить надоело? – орал мужик в кожаной кепке, выскочив из своих «жигулей».

    Надежда Степановна стояла, нагнувшись вперед, упершись обеими руками в радиатор, но при этом ухитрилась не выпустить оба кулька с черемухой. Каким-то чудом ягоды остались в кульках, лишь десяток черных шариков скатился по капоту на асфальт.

    Прихрамывая, Надежда Степановна двинулась дальше через улицу. Векшина куда-то исчезла, дождь лил, не ослабевая. Казалось, город из бездны вод медленно восходит к небу. Было ощущение полета, но пропало, едва где-то совсем близко, отталкивая землю вниз, снова погружая ее в пучину, ударила молния.

    Надежда Степановна ступила на спасительный тротуар, а Родыгин бежал по газону, когда всё вокруг озарилось белым, короткое страшное шипение пронизало воздух, пахнуло кислым, пар повалил от травы, но ничего этого он уже не видел и не слышал.

    Еще раньше что-то тяжело и беззвучно прошло сквозь него и вонзилось в дрогнувшую землю, выбивая ее из-под ног.

    Оглянувшись, Векшина успела заметить, как Родыгин, выхваченный из пелены дождя ослепительно белой вспышкой, всплеснул руками и рухнул на траву, по которой шмыгнули огненные язычки. Их быстро прибило дождем, они погасли, сердито шипя, но один язычок продержался дольше других. Он подобрался к Родыгину, затанцевал, закланялся и вдруг превратился в того человечка, который пять минут назад сидел у Векшиной в горле и дрыгал ножкой. Она его узнала, и он это понял, потому что сразу засуетился, побежал прочь, скрылся под кустами акации.

    8

    – Его убило! – закричал Филимонов, отшатываясь от окна.

    Котова испугалась.

    – Кого?

    Филимонов не отвечал. Он трясся от ужаса и раскаяния и в окно не смотрел, страшась увидеть обугленный труп своей жертвы.

    Котова подошла к окну – посмотреть, что его так напугало, и тут же помчалась к телефону вызывать скорую помощь.

    Из последних сил гром рокотнул над «Гастрономом», над школой и покатился дальше, к трубе, похожей на минарет Калян.

    Надежда Степановна доковыляла до газона, в центре которого, как кострище, чернело неровное пятно выжженной травы, подернутое тающим облачком пара. Какой-то мужчина лежал на границе черного и зеленого, над ним стояла насквозь мокрая Векшина. Она уже успела найти в траве свое сокровище и обтереть его подолом. Стеклянная туфелька была зажата в ее кулачке острым носком вниз, как кинжал.

    – Его убило молнией, – сообщила Векшина с таким нечеловеческим спокойствием, что Надежде Степановне стало страшно.

    Дождь помельчал, тучи раздвинулись, их края посветлели, и заиграла радуга. Прямо перед собой Родыгин увидел ее крутой, трепещущий, семицветный мост. Радуга начиналась где-то за спиной, а другим концом упиралась точно в траншею. Это означало, что там зарыт горшок с золотом. «Копают в правильном месте», – подумал Родыгин.

    Дома и кусты акации крутились вокруг него со скоростью семьдесят восемь оборотов в минуту. Он сразу узнал эту привычную скорость старых патефонных пластинок, на смену которым давно пришли долгоиграющие, рассчитанные на тридцать три оборота. Постепенно кружение замедлилось, раздался щелчок тумблера: стоп!

    Рекомендуем:  Путь к своим. Сергей Шаргунов

    Он сел. Из радужного тумана проступило лицо Векшиной.

    – Возьми, – сказал Родыгин и протянул ей пустую ладонь.

    Отпрянув, Векшина бросилась к Надежде Степановне, обняла ее, влипла ей в живот всем своим тощеньким дрожащим тельцем. На вопросы о том, что случилось, где ее пальто, она не отвечала, лишь прижималась всё крепче. Висевший у нее на шее ключик врезался в бедро. Поверх пахнущей грибами детской головенки Надежда Степановна увидела, как сидевший на газоне мужчина встал, пьяно пошатываясь, и направляется к ним.

    Она узнала Родыгина, ахнула:

    – Господи! Что с вами?

    – Меня, кажется, контузило. Молнией.

    В следующий момент на них вынесло Котову, кричавшую, что сейчас приедут, она вызвала, спецбригада уже в пути, пусть кто-нибудь выйдет на угол, покажет дорогу.

    – Не нужно, – остановил ее Родыгин.

    Подошел Владимир Львович. За ним бежали ребята, впереди всех – Филимонов. Рот его был открыт в беззвучном вопле.

    Когда он добежал, Векшина отпихнула его локтем. Она ни с кем не хотела делить Надежду Степановну.

    – Ой, Надежда Степановна! – вдохновенно кляузничала соседка Векшиной. – Он нам такое говорил, вы не поверите! Рассказывал, как детям ноги отрезают и что всех будут сажать в тюрьму. Вместе с женами.

    – Подожди, подожди. Кого будут сажать?

    – Всех, которые это… Ну, как папа у Векшиной. И гонять пешком по тридцать километров.

    – Тоже с женами?

    – Нет, с милиционерами на мотоциклах.

    – Так в Турции наказывают пьяных водителей, – объяснил Родыгин. – А с женами, это в Сингапуре.

    – Он еще страшнее говорил, да! – звенел в проясневшем воздухе хитрый детский голосок. – Что за границей им сразу голову отрубают.

    – Вжик, вжик, – подтвердил кто-то из ребят, – и уноси готовенького.

    – Филимонова! – уточнил другой.

    – Потому что у него плохой глазомер, – дополнил третий. – Такие долго не живут.

    – Поэтому, – с женской проницательностью подвела итог не по годам взрослая Вера, – его и тошнило.

    Надежда Степановна вопросительно взглянула на Родыгина.

    Тот молчал.

    – А что у вас в кульках? – спросил Филимонов.

    Лишь теперь Надежда Степановна вспомнила про черемуху. Ягоды еле держались в раскисшей газете.

    – Это черемуха. Ешьте, ребята!

    Когда все столпились вокруг нее, послышался высокий прерывистый сигнал скорой помощи, белый уазик на бешеной скорости вылетел из-за угла, прошел под красным светом, притормозил, преодолел бровку тротуара и, переваливаясь, выехал на газон. Из задних дверей выпрыгнули двое мужчин, из кабины – женщина, все в белых халатах. Котова указала им пальцем на Родыгина.

    – Вот он!

    – Всё нормально, – сказал Родыгин, коротко доложив, как было дело.

    Один из врачей присел, провел ладонью по пепелищу, долго рассматривал почерневшие пальцы, затем ополоснул их в луже, похлопал Родыгина по плечу и залез обратно в машину. Спецбригада уехала, Котова ушла, Родыгин издали смотрел, как Надежда Степановна из рук кормит черемухой свою галдящую стаю.

    Филимонов хватал горстями, Векшина клевала по ягодке. Владимир Львович, до этого стоявший в стороне, присоединился к их пиршеству.

    – Помните чучело того крокодила в музее? – спросил он у Надежды Степановны.

    – Помню, – приятно удивилась она тому, что в один день на них нахлынули одни и те же воспоминания.

    Владимир Львович указал глазами на Родыгина.

    – По-моему, очень похож.

    – Чем?

    – Тоже экспонат… Ничего, скоро их власть кончится.

    Надежда Степановна смолчала, а Родыгин не услышал. В это время к нему сунулся мальчик, всё знающий про хлебное дерево.

    – Вы обещали после урока ответить на мой вопрос, – напомнил он.

    – Отстань, – сказал Родыгин.

    Болела голова, ныло ушибленное плечо, ступни покалывало, словно сквозь микропоровые подметки с подковками в них стреляло растворенное в почве небесное электричество. При этом он не мог отделаться от чувства, что никакой молнии не было, а пепельно-черное пятно под ногами выжжено жаром его души, непонятой, оболганной, запертой в старом зябнущем теле.

    – Идите к нам, – пригласила Надежда Степановна.

    Родыгин пожал плечами и остался на месте.

    Она позвала еще раз, лишь тогда он подошел, взял из протянутого кулька несколько ягод. Забытый терпкий вкус растекся по нёбу, слезами встал в горле.

    – Вы нам всё очень интересно рассказывали, – сказал веселый мальчик, большую часть беседы просидевший под столом, и с пулеметным звуком выплюнул косточки.

    Они ели черемуху, пока всю не съели. Губы, зубы и языки у них стали черные. Потом все пошли в буфет пить горячий чай.

     

    Гроза

    1987

    1

    По классу они не бегали, не кричали, не дрались. До этого, слава богу, не доходило. Они всего лишь разговаривали, ерзали на стульях, что-то роняли, чем-то перебрасывались, рвали какие-то бумажки, катали по столам ручки и карандаши. Шум, который производили эти сорок пятиклассников, невозможно было разъять на составные части, этот слитный гул поражал ухо сочетанием дикой гармонии, свойственной гулу дождя или водопада, с раздражающе назойливым, почти механическим тембром звука.

    – Тише, ребята! – надрывалась Надежда Степановна. – Сегодня у нас в гостях Дмитрий Петрович Родыгин, он проведет беседу о правилах безопасности на улицах и дорогах.

    Она постучала карандашом по столу, но не перед собой, а перед Родыгиным, чтобы таким образом привлечь внимание к нему.

    – Тише! Мне стыдно за вас!

    Родыгин подумал, что ей должно быть стыдно за себя. Не такая уж молоденькая, пора бы научиться владеть дисциплиной.

    – Вы идите. Я сам, – сказал он ей по возможности мягко.

    Надежда Степановна нерешительно двинулась к дверям. Шум не стихал.

    – Неужели вам не хочется узнать что-то новое для себя? – заговорила она тем голосом, который сама в себе ненавидела. – Я в это не верю. Вот Векшиной, например, хочется, я точно знаю.

    Отличница Векшина, стриженая носатая девочка за первым столом, испуганно втянула голову в плечи. С некоторой натяжкой это можно было истолковать в том смысле, что она кивнула в знак согласия.

    – Тогда почему ты молчишь? Нужно иметь смелость отстаивать свои убеждения, даже если большинство их не разделяет. Поднимись и скажи: мне интересно, не мешайте мне слушать.

    Векшина встала, судорожно тиская ключ от квартиры, висевший у нее на шее, на шнурке, как нательный крестик, и молча отвернулась к окну. Родыгин невольно посмотрел в ту же сторону. За окном был сентябрь, сырой и теплый, зеленые листья шелестели по стеклу. Чтобы лист желтел и падал, как положено на Урале в конце сентября, требуется погода сухая, ядреная, с утренним ледком на лужах и звоном под ногами. В последнее время в природе тоже что-то разладилось, как и на производстве.

    Когда Надежда Степановна ушла, Родыгин еще с полминуты улыбался, усыпляя бдительность, потом вдруг рявкнул:

    – А ну, встать!

    Удивились, но встали.

    – Плохо встаете, недружно. Садитесь.

    Сели, гремя стульями и пихаясь.

    – Плохо садитесь. Встать!

    На этот раз встали получше, но сзади кто-то захихикал, а откуда-то сбоку с характерным преступным звуком вылетел и ткнулся в доску комок жеваной бумаги.

    Искать виноватых Родыгин не стал.

    – На месте, – скомандовал он, – шагом… марш!

    Передние вяло затоптались в проходах между рядами. Они давились от сдерживаемого смеха, надували щеки, выпучивали глаза, но все-таки маршировали. Задние, пользуясь выгодами своего положения, едва переминались с ноги на ногу. Некоторое время так и продолжалось, но Родыгин неумолимо, как метроном, отбивал такт, постукивая указательным пальцем по ребру столешницы. В конце концов дело пошло.

    – Молодцы! – похвалил он. – Можете сесть.

    Сели тихо, как эльфы, чтобы снова не пришлось вставать. Он похвалил еще раз:

    – Молодцы. Хорошо садитесь.

    Все беседы Родыгин начинал с тихой лирической ноты, призванной создать атмосферу взаимного доверия, после переходил к деловой части, а в заключение пересказывал несколько занимательных, но тематически выдержанных историй с последних страниц журнала «За рулем». Для начала он рассказал, как в детстве вместе с другими ребятами целых три километра бежал за первым автомобилем, проехавшим через их село. Автомобили тогда были в диковинку, встречались редко, как сейчас лошади. На машине теперь все катались, а многие ли ездили на лошади? Пусть поднимут руки.

    Подняли все, кроме Векшиной. Одни ездили на ипподроме, другие – в деревне у бабушки или на празднике Русской зимы, как называлась недавно реабилитированная Масленница. Векшина сказала, что каталась в зоопарке на пони, но это, наверное, не считается.

    – Считается, – квалифицировал ее случай Родыгин и перешел к деловой части.

    Он достал блокнот, надел очки и начал зачитывать цифры детского дорожного травматизма. По стране в целом это были закрытые цифры, а по району, городу и даже всей области – открытые. Взрослых они впечатляли сами по себе, но наглядно-образное мышление пятиклассников требовало конкретики, поэтому Родыгин рассказал о происшествии, свидетелем которого был якобы лично. Такой милый кудрявый мальчик перебегал улицу в неположенном месте, попал под грузовик, и ему пришлось отрезать ногу.

    – До какого места? – деловито спросили у дальнего окна.

    Родыгин чиркнул себя карандашом по бедру, показывая, что нога как таковая просто перестала существовать.

    – Не показывайте на себе, – предостерегла его Векшина.

    – Это огромная трагедия для родителей потерпевшего и для него самого, – подытожил он. – Одиннадцатилетний калека, ваш ровесник. А почему так случилось?

    – Сам виноват, – ответил от того же окна тот же бестрепетный голос.

    – Так случилось потому, – поморщившись, сказал Родыгин, – что этот мальчик ничего не знал о тормозном пути.

    Он подробно объяснил, что такое тормозной путь, каким он бывает при допустимой скорости шестьдесят километров в час у различных транспортных средств и в зависимости от погоды – на сухом асфальте, на мокром, в гололед. Рекомендовал записать эти данные и, прохаживаясь между рядами, начал медленно диктовать.

    Некоторые старательно записывали, в том числе Векшина, другие шевелили губами, пытаясь запомнить, а большинство делали вид, будто записывают или запоминают. Двое смельчаков на последней парте не делали и вида.

    Закончив диктовку, Родыгин рассказал про глазомер. При хорошем глазомере под колеса не попадешь, потому что легко можно определить расстояние до приближающейся машины, соотнести его с длиной ее тормозного пути и принять верное решение – идти или подождать. Всё это делается автоматически, для чего нужно постоянно тренировать свой глазомер.

    – Скажите-ка мне, – предложил Родыгин, – сколько метров от доски до противоположной стены. Только быстро.

    Ответы расположились в широком диапазоне. Он выслушал всех и без особой надежды спросил:

    – А в вашем классе есть кто-нибудь, кто попадал под машину?

    Оказалось, что есть. Филимонова весной сбило мотоциклом, неделю в школу не ходил.

    – Встань, Филимонов! – зашипели девочки. – Вставай, вставай, про тебя говорят!

    Филимонов встал.

    Маленький ушастый мальчик в школьной форме, ему показалось, что привычный мир остался далеко внизу, а сам он, как выдернутая из воды рыбина, прорезал головой спасительную пленку и теперь хватал ртом воздух, задыхаясь от ужаса и одиночества. Он не записал и не запомнил тормозной путь мотоцикла «ИЖ-Планета», который сбил его около магазина «Дары природы». Филимонов пил там томатный сок, чудесный дар природы по десять копеек стакан, а соль бесплатно. Когда он отлетел к газону и увидел кровь у себя на рубашке, первая мысль была, что это из него выливается томатный сок.

    – Вот мы и спросим у Филимонова, сколько здесь метров.

    – Где? – спросил веселый мальчик, до этого сидевший под столом.

    Тот же вопрос читался в глазах у многих, включая тех, кто на него уже ответил. За истекшие две минуты условие задачи успело выветриться у них из памяти.

    – От этой стены, где доска, и до той, – терпеливо показал Родыгин и опять перевел взгляд на Филимонова. – Ну, сколько здесь метров?

    – Двенадцать, – глубоко вздохнув, прошептал Филимонов.

    – Громче. Чтобы все слышали.

    – Двенадцать метров.

    – Что ж, проверим. У меня шаги ровно по восемьдесят сантиметров. Значит, сколько здесь должно быть моих шагов?

    Воцарилось гробовое молчание. Наконец одна девочка, посчитав на бумажке, подняла руку, встала и ответила полным ответом:

    – Ваших шагов должно быть пятнадцать.

    – Умница, – поощрил ее Родыгин. – А теперь считайте.

    Он занял исходную позицию, плотно прижав к плинтусу задники ботинок, и с левой ноги, печатая шаг, двинулся по проходу.

    – Раз, – грянул нестройный хор, с каждым шагом набирая силу. – Два. Три…

    На четвертом шаге Родыгин отчетливо осознал, что шагов будет именно пятнадцать, не больше и не меньше. Тогда он крепко удлинил пятый шаг, еще сильнее – шестой, а седьмой и восьмой махнул метра по полтора. Рост позволял сделать это незаметно, кроме того сыграла свою роль отвлекающая жестикуляция.

    – Десять, – прогремел хор.

    – С половиной, – великодушно добавил Родыгин.

    Наступила тишина, Филимонов остекленевшими глазами смотрел в простенок. Он был пропащий человек. У него оказался плохой глазомер, поэтому он и попал под мотоцикл. И еще попадет.

    – Вот видишь? – с ласковым укором сказал ему Родыгин. – Садись.

    Филимонов сел. Девочки поглядывали на него с жалостливым любопытством, как на кандидата в покойники.

    Чувствуя легкие уколы совести, Родыгин неторопливо двинулся в обратную сторону.

    – Пройдут годы, – говорил он на ходу, – вы все вырастете, будете честно трудиться в народном хозяйстве и сами сможете приобрести автомобиль в личное пользование. Кто хочет иметь личный автомобиль? Поднимите руки.

    Подняли все, кроме самого маленького и хуже других одетого мальчика, сказавшего, что у него уже есть, и Векшиной, которая ничего не сказала.

    Не добившись от нее объяснений, Родыгин продолжил:

    – Одно твердо запомните со школьной скамьи: никогда, ни при каких обстоятельствах нельзя садиться за руль в нетрезвом виде.

    Для наглядности он крупными мазками набросал картину, чьи герои были выхвачены прямо из жизни. Вот Векшина, сама уже мама, катит по тротуару детскую коляску… Родыгин сделал паузу, потому что, как и следовало ожидать, по классу порхнули смешки. В основном невинные, но две-три девочки стыдливо фыркнули, опуская глаза, а откуда-то слева донеслось осторожное мужское гоготанье. «Уже знают», – с грустью подумал Родыгин. Сам он узнал об этом гораздо раньше, но для городских детей, не имеющих дела с домашней скотиной, знание было довольно ранним и, уж конечно, не из чистых уст.

    Интригующим тоном, чтобы переключить внимание, Родыгин поспешил сообщить, что Векшина была на молочной кухне. Она спокойно катит коляску с младенцем, а за пару кварталов от нее, еще неразличимый в потоке других машин, мчится автомобиль, за рулем которого сидит Филимонов. Он возвращается с дня рождения, где пил не только томатный сок.

    Филимонов польщенно заулыбался.

    Теперь уже никаких уколов совести не чувствуя, Родыгин напомнил, что глазомер у него и так-то плохой, а после дня рождения вовсе никуда не годится. Вдобавок только что отшумела гроза, асфальт мокрый, тормозной путь увеличивается. Филимонов давит на педаль. Поздно! В глаза ему бьет красный свет, цвет крови, машину неудержимо несет на линию перехода, по которой счастливая мать катит свою коляску.

    За окном взвизгнули тормоза, Векшина зажмурилась. Ее дочку звали Агнией, она была толстенькая, смугленькая, в атласно-розовом конверте с кружевами. Ни в коем случае не в синем, синие для мальчиков.

    В последний момент Родыгин заставил Филимонова столкнуться с хлебным фургоном, обошлось без человеческих жертв, но жители целого микрорайона остались без хлеба. А ведь утром им идти на работу. С чем они будут пить чай?

    Эта проблема взволновала всех. Был высказан ряд предположений, с чем именно. В перечне фигурировали сырники со сметаной, оладьи простые и картофельные, пресные лепешки, вафли, печенье и даже плоды хлебного дерева. Его, как с еврейским апломбом сказал рыхлый мальчик с оттопыренными ушами, вполне возможно вырастить в квартирных условиях специально для таких случаев.

    Векшина в дискуссии не участвовала, ей было всё равно. Она думала о том, почему Надежда Степановна решила, что эта лекция ей, Векшиной, будет интереснее, чем другим ребятам. Подозрения были и раньше, но когда Родыгин стал объяснять, какие меры наказания применяют к пьяным водителям, отпали все сомнения.

    Отец Векшиной работал в автотранспортном предприятии шофером-экспедитором на дальних перевозках. Три месяца назад на загородной шабашке ему поднесли деревенской браги с водкой, по пути домой он своротил своим ЗИЛом сарай с инструментами дорожной бригады и подрался с милиционером. Отца посадили на пятнадцать суток, отобрали права и перевели из водителей в автослесари. Полсотни рублей разницы в зарплате пережить можно, живали и хуже, говорила мать, но в слесарях отец начал пить. Спьяну он бежал в гараж, норовил вывести из бокса свой ЗИЛ и проехать на нем по «восьмерке» между разложенными на земле спичечными коробками. Охрана ловила его уже дважды, на третий раз грозились завести дело в милиции. Мать об этом постоянно всем рассказывала, потому что надо же ей хоть кому-то рассказать о своем горе. Векшина умоляла не говорить Надежде Степановне, но, значит, рассказано было и ей. Захотелось сорвать с шеи ключ, выбросить в окно и никогда не возвращаться домой.

    За окном плавно опускался на газон почти совсем зеленый лист американского клена. Непонятно было, зачем он, такой зеленый, сорвался с ветки. На его месте Векшина бы еще повисела. Она вспомнила, что скоро листья пожелтеют, начнут падать один за другим, пружинить под ногами. Можно будет прыгнуть на них с третьего этажа и не разбиться.

    – Три года… Пять лет, – парил над ней пророческий голос Родыгина. – Повлекшее тяжкие последствия… Десять лет…

    Неслышно ступая по опавшим листьям, папа шел навстречу от тюремной ограды. Вот он заметил коляску, спрашивает: «Мальчик или девочка?» – «Агния, внучка», – отвечает Векшина, и они, обнявшись, тихо плачут от счастья.

    2

    В учительской готовилось чаепитие, Надежду Степановну отправили в соседний «Гастроном» за тортом. Денежной кассой заведовал физик Владимир Львович, с которым у нее намечался легкий служебный роман, и она с удовольствием отправилась к нему за деньгами.

    На столе у него в лаборантской сверкала батарея пол-литровых банок с купами ядовито-синих кристаллов. Девятиклассники выращивали их на каникулах из раствора медного купороса. Эти кристаллы всегда появлялись тут в сентябре как последний привет уходящего лета. Своим феерическим видом они примиряли Надежду Степановну с мыслью о том, что рубин в ее серебряном колечке не вырублен из горных жил, а тоже рожден в какой-то стеклянной емкости.

    Была надежда, что Владимир Львович захочет вместе с ней пойти за тортом, но он не захотел. Взяв деньги, она снова вышла в коридор. Шел шестой урок, всюду царил вольный дух междусменки. Дети сидели на подоконниках, хотя это было строжайше запрещено вывешенными на всех этажах «Правилами для учащихся», и при ее появлении не спешили спрыгивать на пол. Знали, что сгонять их она не будет. «Вы хотите быть добренькой за мой счет», – говорила ей Котова, завуч по воспитательной работе. Когда Котова проходила по коридору, подоконники мгновенно пустели, но за ее спиной на них вновь торжествующе плюхались ребячьи попки.

    На первом этаже Надежда Степановна подошла к двери своего класса, прислушалась. За дверью царила могильная тишина, как во время контрольной работы за полугодие. Стало обидно, что Родыгин с такой легкостью добился успеха. Она приоткрыла дверь и заглянула в щелочку. Векшина теребила свой ключик, вид у нее был какой-то пришибленный. Угрызаясь, что полезла к ней со своей демагогией, Надежда Степановна поймала ее взгляд, чмокнула себя в ладошку, затем сложила ее лодочкой, поднесла к губам и дунула.

    Пушистое облачко воздушного поцелуя поплыло в сторону Векшиной, но до нее не доплыло. Веселый мальчик, всю первую половину беседы просидевший под столом, подстрелил его из трубочки комком жеваной бумаги.

    Надежда Степановна этого не видела, она уже вышла на улицу. Родыгин услышал знакомый звук и понял его происхождение, но решил не прерываться.

    – В нашей стране, – говорил он, – пьянство за рулем сурово карается законом. Очень сурово, но всё же не так, как в некоторых зарубежных странах. Есть на земном шаре такие государства, где пьяниц-водителей сразу приговаривают к смертной казни.

    – Так им и надо, алкашам, – сказала рано развившаяся толстая девочка с пятнами зеленки на подбородке.

    – Тебя как зовут? – спросил у нее Родыгин.

    – Вера.

    – Ребята, все согласны с Верой?

    Филимонов поднял руку.

    – Давай, – обрадовался Родыгин, – выскажи свое мнение.

    – Можно выйти? – спросил Филимонов.

    – Я-то думал, ты хочешь ответить на мой вопрос…

    – Меня тошнит.

    Родыгин обвел класс испытующим взглядом, пытаясь понять, врет он или говорит правду, но ничего не понял.

    – Что с тобой делать! Иди.

    Филимонов вышел в коридор и направился к туалету, но через два шага понял, что дойти туда не успеет. Томатный сок, выпитый весной в магазине «Дары природы», колом стоял в горле. Он выбежал на крыльцо, заскочил за угол, и здесь его вырвало.

    Рядом была разрыта земля, рабочие укладывали в траншею обернутые войлоком трубы теплоцентрали. Филимонов сел на крыльцо и, как учила мама, стал глубоко дышать носом. Пахло электричеством.

    3

    Надежда Степановна тоже почувствовала этот разлитый в воздухе тревожный запах, но в ее памяти для него не нашлось подходящего имени. Торопясь успеть до перерыва, она перебежала улицу в неположенном месте и все-таки опоздала. «Гастроном» уже закрывался на обед, вход перегораживала мрачная тетка в белом халате. Унижаться перед ней не хотелось. В поисках чего-нибудь, способного заменить торт, Надежда Степановна направилась к маленькому импровизированному рыночку около трамвайной остановки. Десятка полтора старушек в два ряда сидели на перевернутых магазинных ящиках, перед ними пестрели разноцветные бидоны с ягодами и райскими яблочками, в бутылках торчали астры и гладиолусы, на расстеленных газетах жалкими кучками лежали вялые осенние грибы. Одна бабка торговала мухоморами. Они предназначались или гурманам, имеющим терпение варить их в семи водах, или язвенникам, утратившим веру в патентованные аптечные средства.

    Надежда Степановна прошла рыночек насквозь, и перед крайней старушкой увидела облупленную эмалированную кастрюльку, доверху наполненную мелкими, буровато-черными ягодами. Она даже не сразу поняла, что это черемуха. Торговать ею можно было только от полной безнадежности. Мухоморы, и те выглядели уместнее. Черемуха давно не считалась за ягоду, последний пирожок, для которого она послужила начинкой, Надежда Степановна съела лет двадцать назад. А какие были пирожки! Легкий хруст дробленых косточек, мраморные прожилки на корочке, душистая фиолетовая мякоть внутри.

    – Почем? – спросила она.

    – Полтинник стакан.

    Надежда Степановна достала из кошелька рубль.

    – Один, пожалуйста.

    – Бери уж два, сдачи нет, – сказала старушка, вынимая из крошечного запавшего рта, похожего на рот постаревшей куклы, несоразмерно громадную папиросу.

    В последнее время Надежда Степановна всё чаще задумывалась о собственной старости. Семьи у нее не будет, это ясно, и родить ребенка без мужа она скорее всего не решится. После выхода на пенсию идеальным вариантом для нее было бы зиму жить в городе, а лето проводить в учительском пансионате. Такой пансионат для заслуженных работников просвещения существовал на севере области, в старинном райцентре, где позапрошлым летом Надежда Степановна была с ребятами на экскурсии. В тени Спасо-Георгиевского собора приютился двухэтажный купеческий особняк с эркером, со стеклянными горбами парников на крыше. Когда-то он принадлежал владельцу здешней фаянсовой фабрики, меценату и сумасброду. На чердаке был устроен бассейн, в нем плавали и питались свежей рыбой из Колвы два нильских крокодила. Как рассказывали местные жители, один тихо умер в революцию от голода, другой был застрелен во время кулацкого мятежа, в котором активно участвовали не жаловавшие заморских тварей кержаки-старообрядцы. Первого зарыли в овраге, чучело второго легло в основу коллекции районного краеведческого музея, но там ему не суждено было обрести покой даже после смерти: на протяжении полувека его постоянно перетаскивали из отдела истории края в отдел природы и обратно.

    Все эти годы бассейн пустовал, в него сваливали всякий хлам, через выбитые ячейки заметало снег и семена полыни, но не так давно дыры залатали, натаскали земли, и теперь там была оранжерея. Цветы, а заодно и овощи к столу разводили заслуженные работницы просвещения. С двумя из них Надежда Степановна подружилась, посылала им индийский чай, конфеты, открытки на Восьмое марта и День учителя, а они однажды с оказией прислали ей букет чудесных, почти не увядших в дороге белых хризантем. Вот уже второй год этот нищий пансионат, окруженный тайгой, лагерными зонами и лесосплавными участками, казался обителью покоя, единственным в мире местом, куда только и можно стремиться душой.

    С намокающим от ягодного сока кульком-фунтиком, стараясь держать его подальше от нового плаща и запоздало ругая себя, что польстилась на эту совершенно не нужную ей черемуху, Надежда Степановна по мосткам перешла выкопанную рядом со школой траншею и увидела сидевшего на крыльце Филимонова. Он уже дышал ртом, потому что от сидения на каменной ступеньке внезапно прошиб насморк.

    – Меня тошнило, – издали объявил Филимонов, чтобы и мысли не возникло, будто он изгнан из класса за плохое поведение.

    – Господи! А что ты ел?

    Филимонов перечислил. Надежда Степановна и все ребята ели в буфете то же самое, но никого не тошнило, даже Векшину с ее больной печенью.

    – Странно. С чего бы это?

    – Не знаю, – сказал Филимонов, хотя вообще-то смутно догадывался о причине.

    – Живот болит?

    – Нет.

    Присев на корточки, Надежда Степановна положила кулек на ступеньку, вынула из сумочки платок и стала оттирать со щеки Филимонова присохший ошметок кунцевской булочки. Другой рукой она придерживала его за чистую щеку, чтобы голова не болталась. Потом ему велено было идти в класс. Он пошел, Надежда Степановна сунула испачканный платок обратно в сумочку и заметила, что из бокового отделения исчез кошелек.

    4

    Дожидаясь ответа на свой вопрос, Родыгин смотрел в окно. Сквозь листву американских кленов видны были серые пятиэтажные коробки шестидесятых годов, белые девятиэтажки последних лет. Кое-где между ними торчали трубы котельных. Самая ближняя была самой старой. Выложенная из побуревшего кирпича, которого никогда не касалось жаркое дыхание пескоструйных аппаратов, она плавным изгибом расширялась к основанию и напоминала знаменитый бухарский минарет Калян. Родыгин видел его, когда служил в армии.

    Никто больше руки не поднял, хотя времени на размышление дано было предостаточно. Пришлось отвечать самому.

    – А вот я, ребята, – твердо сказал Родыгин, – с Верой не согласен. Смертная казнь – это недопустимая мера наказания. Наказание должно исправлять человека, если, конечно, еще есть надежда его исправить. Например, в Турции нашли оригинальный выход из положения.

    Он рассказал, что в Турции, когда поймают выпившего за рулем, заставляют его пройти пешком тридцать километров. Сзади на мотоциклах едут полицейские, следят, чтобы по дороге не вздумал остановиться или присесть где-нибудь в холодке.

    – Лично я думаю, что в этом случае неплохо бы нам поучиться у турок, – сказал Родыгин тем доверительным тоном, который в таких случаях неизменно завораживал его самого, – тоном человека, не только имеющего доступ к закрытой информации, но из уважения к данной аудитории позволяющего себе сказать то, чего в другой аудитории он бы, конечно, говорить не стал.

    Страшная турецкая жара сгустилась в классе, от столов дрожащими струями поднялся к потолку раскаленный воздух. Прямо перед собой Векшина увидела уходящую за горизонт, белую от зноя каменистую дорогу. По ней, шатаясь от усталости, брел папа. Его рубашка прилипла к спине, волосы поседели от пыли. Пот заливал ему глаза, иногда он с мольбой о дожде поднимал их к небу, надеясь различить вдали крохотное облачко, которому, как обычно бывает в южных странах, суждено скоро превратиться в грозовую тучу. Вслед за ним на громадных, с кривыми рогами, ревущих и сверкающих под солнцем мотоциклах ехали усатые полицейские в фесках. Они норовили подтолкнуть папу передними колесами: шнель, шнель!

    Закусив губу, Векшина вытащила из портфеля пенал, из пенала – кусочек мела и незаметно выбелила ребро своего стола. Время от времени Родыгин прислонялся к этому ребру, была надежда, что он выпачкает себе брюки.

    Программа беседы была исчерпана, но Родыгин полагал делом чести закончить ее одновременно со звонком. Шумная благодарность маленьких слушателей, отпущенных по домам раньше срока, не трогала его сердце. К тому же, раз уж заговорили о пьяных водителях, полезно будет рассказать о том, как с ними поступают в Сингапуре.

    – А вот в Сингапуре…

    Родыгин умолк, потому что в дверь боком протиснулся Филимонов.

    – Можно войти? – спросил он.

    Не ответив ему, Родыгин обратился к классу:

    – Ребята, что он забыл сделать?

    – Постучаться? – догадалась соседка Векшиной.

    – Слышал?

    – Ага.

    – Тогда выйди и войди, как положено.

    Филимонов вышел, аккуратно прикрыл за собой дверь и три раза стукнул в нее со стороны коридора.

    – Войдите, – гостеприимно отозвался Родыгин.

    Дверь открылась, Филимонов переступил порог и замер.

    – Ну, дальше, – подбодрил его Родыгин. – Что теперь нужно сказать?

    – Можно войти?

    – Ты уже вошел.

    Облегченно вздохнув, Филимонов пошел было к своему столу, но Родыгин, как гипнотизер, на расстоянии удержал его отвесно выпрямленной ладонью. Филимонов ощутил, как в грудь ему упирается что-то невидимое и упругое, похожее на струю воздуха от вентилятора, только гораздо тоньше и тверже. Он задом отступил обратно к двери.

    – Теперь нужно попросить разрешения сесть на место, – подсказал Родыгин.

    Филимонов молчал, чувствуя, что скоро зазвенит звонок. Звонок всегда начинался щекоткой в животе, а уж потом слабым эхом гремел по этажам.

    – Давай начнем всё сначала, – предложил Родыгин. – Выйди еще разок и постучи.

    – Честное слово, меня тошнило! – сказал Филимонов.

    – Пожалуйста, – попросила Векшина, – разрешите ему сесть!

    Она по себе знала, какое охватывает одиночество, если вдруг что-то заболит в школе, голова или печень. Недавно на истории у нее пошла носом кровь, Надежда Степановна уложила ее в учительской на диване, и она весь урок пролежала там лицом в потолок, думая о смерти.

    Сейчас, чтобы не расплакаться, нужно было немедленно вспомнить что-нибудь хорошее. Векшина стала вспоминать Новый год. Для школьной елки мама сшила ей костюм принца из «Золушки», папа купил в магазине «Подарки» стеклянную пепельницу в виде туфельки. Праздник устроили в спортивном зале, елка стояла на диске старого проигрывателя и начинала вращаться со скоростью тридцать три оборота в минуту, когда Дед Мороз стукал об пол своим посохом. Надежда Степановна, одетая Снегурочкой, села прямо на пол, сняла один валенок, взяла у Векшиной ее хрустальную туфельку, с которой та неприкаянно ходила туда-сюда вдоль шведской стенки, и уморительно пыталась надеть себе на ногу. Все вокруг смеялись, лишь Векшиной почему-то хотелось плакать, и, как всегда, тем горше, чем темнее был источник этих неизъяснимо подступающих к горлу слез.

    Родыгин подмигнул Филимонову.

    – За тебя тут Векшина ходатайствует. Ты, понимаешь, спьяну чуть не задавил ее вместе с младенцем, а она уже всё простила. Вот женщины! Давай-ка выйди, постучи и отчекань, как настоящий мужчина.

    Филимонов опять вышел, дверь закрылась. Родыгин приготовился ласково потрепать его по затылку, когда он будет проходить мимо. Кожу на ладони щекотнет нежный ежик филимоновских волос.

    Рекомендуем:  Иван Гобзев

    Прошла минута, никто не постучал.

    Родыгин прошагал к двери, осторожно приотворил ее, распахнул настежь. Филимонов исчез, коридор пустынно расстилался в обе стороны, за окнами темнело, собирался дождь. Возле ближнего окна стояла швабра, техничка Алевтина Ивановна медленно сыпала из ведра на пол светлые опилки.

    – Не знаю, – ответила она на вопрос о том, куда подевался только что бывший тут мальчик.

    В классе тоже сделалось темно, Родыгин включил электричество и вернулся к прерванной теме:

    – Так вот, ребята, в Сингапуре с пьяными водителями поступают еще оригинальнее, чем в Турции…

    5

    Вернувшись на рыночек, Надежда Степановна громко спросила:

    – Кошелька никто не находил?

    Ответом было молчание. Старушки неподвижно восседали на своих ящиках, стараясь не встречаться с ней взглядом.

    Она всё поняла и двинулась между ними, спрашивая то же самое у каждой в отдельности. Рядом шел какой-то старик в офицерском кашне. Он интересовался ценами на грибы, возмущаясь и поминая Бога – в том смысле, что не вредно бы его побояться в пенсионном возрасте.

    – А он нынче в отпуску, – сказала бабка, торговавшая мухоморами.

    Это ничего хорошего не сулило, тем не менее Надежда Степановна спросила и у нее:

    – Кошелька случайно не находили?

    – Нет, – ответила она и отвела глаза.

    Наконец подала голос та самая старушка с черемухой.

    – Какой он из себя?

    – Черный, – сказала Надежда Степановна.

    – И что в нем есть?

    – Десять рублей денег. Квитанции.

    – И всё?

    – Еще мелочь.

    – Мелочь-то, что ли, не деньги? Сколь ее было?

    – Не помню.

    – Сама не знает, сколь у нее денег, – сказала эта старушка другой, сидевшей на соседнем ящике перед трехлитровой банкой с торчащими из нее бесцветными гладиолусами.

    Та охотно выразила свою солидарность, сказав:

    – Богатые все стали, копейки уж и не считают.

    – Потом станет говорить, что я взяла, – по тому же адресу добавила старушка с черемухой и снова повернулась к Надежде Степановне. – Давай, милая, вспоминай. Как вспомнишь, так и отдам. Много вас тут ходит. Может, и не твой.

    На ней был плюшевый, с пролысинами, черный салопчик, мужские ботинки. Голова повязана застиранной косынкой с изображением собора Сакре-Кёр и Эйфелевой башни.

    Старик в офицерском кашне сказал Надежде Степановне:

    – Не слушайте ее, у них на сберкнижках побольше нашего.

    В ожидании грозы город затих. Прохожие поглядывали вверх и ускоряли шаги. Надежда Степановна совсем собралась уйти, наплевав на эту несчастную десятку, как вдруг услышала:

    – Ты только меня правильно пойми, девушка. Я сейчас вся дрожу.

    Старушка достала кошелек.

    – Твой?

    Глаза ее сияли.

    – Чего молчишь? Язык от радости проглотила?

    – Мой.

    Надежда Степановна почувствовала, что ее саму начинает бить дрожь.

    Она взяла протянутый кошелек. Старушка не сразу отпустила его, их пальцы соприкоснулись, и Надежда Степановна всем сердцем ощутила торжественность минуты.

    – Десять рублей, восемьдесят четыре копейки. Пересчитай.

    – Зачем?

    – Пересчитай, говорю, при свидетелях!

    Между тем свидетелей становилось всё меньше. Опасаясь дождя, бабки скоренько собирали свои пожитки и уходили. Рыночек разваливался на глазах. Быстро темнело, ветер нес по улице бумажный мусор. Как ключи с речного дна, в похолодевшем воздухе завихрились столбики пыли, вокруг опустевших ящиков завели хоровод рваные газеты и трамвайные талоны.

    Надежда Степановна послушно пересчитала мелочь в кошельке, но просто взять его и уйти уже не могла, продолжала стоять перед старушкой, не зная, чем искупить постыдную разницу между своим отношением к потере и ее – к находке. Не придумав ничего лучше, она предложила:

    – Давайте, я у вас еще черемухи куплю, – предложила она.

    – Иди уж. Не надо, – устало ответила та, всё еще дрожа под грузом ответственности, легшим на ее плечи.

    Потом она дала себя уговорить, Надежда Степановна заплатила еще за два стакана, но чувство вины не исчезло. Она смотрела, как катятся в кулек черные шарики, и слышала далекий протяжный гул, наплывающий с северо-востока, со стороны плотины ГЭС. Там сплошной пеленой стянуло небо и землю, гигантские валы разгуливались на бескрайних просторах водохранилища. Тот, о ком говорила бабка с мухоморами, в самом деле, наверное, взял отпуск, иначе трудно было объяснить такую грозу в конце сентября.

    В школе начали зажигать свет, дежурные выставляли на карнизы горшки с цветами, чтобы напоить их дождевой водичкой. «Как бы стебли не поломало», – подумала Надежда Степановна. Она взяла второй кулек, и в это мгновение с грохотом разломились небеса, грозовая пелена, давно уже одевшая северо-восток, стремительно надвинулась, дождь хлестнул с такой силой, что капли, ударяясь об асфальт, расшибались вдребезги. Слышался глухой стук, водяная пыль стелилась над землей. Затем стук сменился шелестом – вода падала в воду. По улице потекла река, противоположный берег заволокло туманом, кульки намокли, пальцы Надежды Степановны стали фиолетовыми. Она отступила под навес киоска «Союзпечати», а старушка со своей кастрюлькой спряталась под карнизом закрытого на обед «Гастронома».

    С карниза текло, волнистая бахрома колыхалась перед ее глазами. Обнимая кастрюльку, она думала о том, что до весны, может быть, не доживет, и тогда, значит, эта гроза – последняя в ее жизни, но страха смерти не было. Душа, невесомая от сознания исполненного долга, рвалась к небесам, туда, где рвались и сверкали электрические разряды. Когда она умрет, дочь наденет ей на палец проволочное медное колечко, а конец проволоки выведет из гроба наружу. Так советовала сделать соседка, чтобы душе легче было покинуть тело. По проволоке она стечет в землю и уйдет в небеса. Чем честнее живешь, тем больше в душе электричества, а оно везде одинаково, на земле, в земле и на небе, так чего ее бояться, смерти-то?

    6

    Алевтина Ивановна высыпала из ведра все опилки, взяла швабру и начала мести пол на первом этаже. В кармане у нее позвякивали друг о друга два соседних на связке ключа – от раздевалки и от несгораемого настенного ящика, в котором, недоступная детским пальчикам, надежно укрыта пластмассовая красная кнопка звонка. Нажимать ее было пока что не время. Алевтина Ивановна спокойно сметала шваброй темнеющие от впитанной грязи опилки. Она всегда делала это в междусменку. Внутренний голос еще не сказал ей: пора!

    С третьего этажа, из окна своей лаборантской Владимир Львович видел, как Надежда Степановна вернулась к школе, а затем снова направилась на другую сторону улицы. С естественным, ни к чему не обязывающим интересом зрелого женатого мужчины к зрелой незамужней женщине он отметил, с какой грацией она балансирует на шатких мостках, перекинутых через вырытую возле крыльца траншею. Сзади это выглядело особенно впечатляюще, Владимир Львович пожалел, что не пошел за тортом вместе с ней. Он запер лаборантскую и мимо учительской, где уже начали пить чай без торта, спустился вниз, чтобы встретить Надежду Степановну на крыльце.

    Порывами дул предгрозовой ветер, пахло тем электричеством, какого никогда не добудешь в лабораторных условиях. За углом школы трое работяг распивали поллитровку из единственного складного стаканчика.

    – Что празднуем, мужички? – фальшивым басом осведомился Владимир Львович.

    – День Парижской Богоматери, – ответили ему неприветливо.

    Владимир Львович подумал, что они, наверное, из тех, кто на ветровое стекло своих грузовиков вешает фотографию Сталина.

    Он отошел от них подальше, пару минут потоптался на ступенях, чувствуя, как остывает в нем жар мимолетного соблазна, потом отправился в учительскую пить чай. По дороге завернул в туалет и увидел сидящего на подоконнике Филимонова.

    – Ты чего здесь? Кончилась беседа? – спросил Владимир Львович, становясь к писсуару.

    – Меня тошнило, – гордо ответил Филимонов.

    Это был пароль, открывающий все пути, гарантирующий сочувствие и содействие взрослых, но Владимир Львович отнесся к нему без должного почтения. Он молча ушел, Филимонов снова остался один в туалете.

    Сидя на подоконнике, он смотрел в грозовое небо. Оно лежало над городом, как пальто. Иногда, вспарывая подкладку, по нему скользили белые ножницы молний.

    Окно выходило на улицу. У светофора, вскидывая багажники, с пронзительным визгом замирали машины. Водители озабоченно смотрели на дорогу, зная, что сейчас хлынет дождь, на мокром асфальте увеличится длина тормозного пути.

    Загорелся зеленый, в потоке автомобилей Филимонов увидел машину скорой помощи и тут же, зажав левую руку в кулак, загадал желание. Этот способ он узнал от Векшиной, она его научила, что, если на улице увидишь скорую помощь, нужно зажать кулак и не разжимать его, пока мимо не пройдут три человека в очках. Тогда кулак следует быстро разжать, произнести желание вслух, и оно исполнится.

    Филимонов загадал, чтобы этого лектора из ГАИ убило молнией.

    Почти сразу после этого по тротуару под окном прошел один очкарик, через минуту – второй, но третий не появлялся. Прохожих становилось всё меньше. Пальцы, сведенные в кулак, вспотели и начали затекать.

    В коридоре раздались уверенные шаги, приблизились и замерли у входа в туалет. Дверь распахнулась, ударившись ручкой о стену, но никто не вошел. Наступила тишина, затем знакомый женский голос приказал:

    – А ну, выходите!

    Голос принадлежал завучу Котовой, которой боялись все, даже Надежда Степановна. Филимонов затаился. Он только что нашел у себя в кармане и съел конфету «мятный горошек», Котова могла подумать, будто он съел ее специально, чтобы от него не пахло табаком. Он несколько раз сглотнул пересыхающую от волнения слюну, тихо подышал, проветривая рот. Выходить было страшно.

    Никто не вышел, и Котова вошла сама. Она была единственной в школе женщиной, способной войти в полный старшеклассников мужской туалет, когда оттуда тянет табачным дымом. Другие учительницы в таких случаях звали физрука или военрука.

    Сейчас в туалете было пусто, дымом если и пахло, то застарелым. Пятиклассник Филимонов одиноко стоял у окна.

    – Почему не на беседе? – спросила Котова, доставая из футляра очки, чтобы проверить, нет ли на стенах порнографических рисунков и надписей.

    Филимонов объяснил, как уже привык объяснять. Он замер в ожидании, что она сейчас наденет очки и станет третьей по счету.

    – А что у тебя в руке? – заинтересовалась Котова.

    – Ничего, – ответил Филимонов одними губами.

    – Неправда. Я вижу, в кулаке у тебя что-то есть. Это сигарета?

    – Нет.

    – А что?

    – Ничего.

    – Покажи, – потребовала она и наконец сделала то, чего от нее ждал Филимонов.

    В тот же момент, резко растопырив пальцы левой руки, он прошептал свое желание. Котова увидела пустую ладошку, но слов не расслышала. Всё заглушил раскат грома.

    7

    Тех, кто пьяным садился за руль, в Сингапуре арестовывали и сажали в тюрьму на пятнадцать суток. Для доходчивости Родыгин назвал эту цифру, хотя понятия не имел, какой срок заключения предусмотрен соответствующей статьей сингапурского уголовного кодекса, в журнале «За рулем» об этом не говорилось. Никакой особой оригинальности тут не было, если бы не одна пикантная деталь: таких водителей сажали в тюрьму вместе с женами.

    – А дети как же? – спросила прозрачная девочка за вторым столом.

    – Детей забирают бабушки и дедушки, – нашелся Родыгин.

    – А если они уже умерли?

    – Тогда какие-то другие родственники временно переезжают к ним домой или берут детей к себе.

    – А если никого нет?

    – Тогда их на полмесяца сдают в детский дом.

    – И заставляют надевать всё детдомовское? Или разрешают ходить в своем? – поинтересовалась соседка Векшиной.

    – Разрешают, – успокоил ее Родыгин.

    – Это только у нас всех стригут под одну гребенку, – саркастически сказал мальчик с еврейскими ушами.

    – Помолчи, – велел ему Родыгин.

    Он посмотрел на пустой стул Филимонова и продолжил:

    – Когда муж пьет, в этом часто виновата жена. Именно женщина создает семейную атмосферу, в которой мужчина или тянется к спиртному, или нет. Значит, жена должна отвечать перед обществом за своего мужа. Так считают в Сингапуре. А вы как считаете?

    На своих беседах он всегда ставил перед детьми проблемные ситуации, обучал, воспитывая, и воспитывал, обучая, как делают лучшие учителя-методисты.

    – Ну? – с провоцирующей улыбкой спросил Родыгин. – Правильно ли сажать в тюрьму жен вместе с мужьями?

    Грудастая Вера сказала, что правильно, муж и жена – одна сатана. Остальные девочки настороженно молчали. Один мальчик возразил Вере, сказав, что в Сингапуре поступают неправильно, но не сумел объяснить, почему он так думает. Другой мальчик пришел ему на помощь и объяснил, что с женой этому человеку в тюрьме будет не так скучно.

    – Ага, – кивнул Родыгин. – По-твоему, присутствие жены облегчит ему наказание, а ты хочешь, чтобы оно было более суровым. Так?

    – Так, – согласился мальчик и добавил, что одному в камере плохо, а вдвоем, царапая чем-нибудь острым по камню, можно играть в «балду» или в «морской бой».

    – Или в крестики-нолики, – подсказали с заднего стола.

    Список доступных узникам развлечений начал разрастаться, наконец соседка Векшиной взглянула на проблему с другой стороны. Она сказала, что для любящих людей настоящим наказанием должна быть разлука, и класс притих, потрясенный глубиной этой мысли.

    Слышнее стали за окнами порывы ветра, унылый звон полых металлических стоек под баскетбольными щитами.

    В тишине поднял руку лопоухий мальчик.

    – Что еще? – обреченно спросил у него Родыгин.

    Тот встал и сказал, что ребята не сказали, что в тюрьме эти муж и жена могут играть в шахматы, сделанные из хлебного мякиша. При царе в тюрьмах революционеры всегда играли в такие шахматы, он читал об этом в книжке «Грач – птица весенняя».

    – В Сингапуре едят рис, рис! – крикнула ему Векшина.

    – А плоды хлебного дерева? – парировал мальчик.

    – Там рис, рис, рис, рис! – захлебываясь слезами, повторяла Векшина и не могла остановиться.

    Родыгин положил руку ей на голову.

    – Что с тобой?

    Векшина почувствовала, как у нее цепенеет шея. Казалось, на голове лежит кусок льда. Такой холод мог исходить только от очень большого начальника, даже испачканные мелом брюки не колебали его величия. Этот человек вполне мог перенести в их город законы Турции и Сингапура.

    – У нее папа алкоголик, его прав лишили, – сообщила соседка Векшиной.

    Родыгин понял, что в целом классе одна эта стриженая девочка с ключиком на шее в состоянии оценить всю чудовищную действенность сингапурского наказания.

    – Не плачь, – сказал он. – Твой папа пройдет курс лечения и снова сядет за руль. А ты, кстати, можешь ему в этом помочь. Знаешь, как?

    Векшина не ответила. Она сидела, уткнувшись лицом в стол, плечи ее вздрагивали от рыданий.

    – Кто знает, как Векшина может помочь своему папе излечиться от алкоголизма? – спросил Родыгин.

    Ответ был настолько очевиден, что никто не стал высказывать его вслух. Сразу в нескольких местах несколько голосов доложили:

    – Она и так хорошо учится.

    Родыгин слегка смутился.

    – Я не одно это имел в виду. Я имел в виду, что дети тоже могут повлиять на атмосферу в семье, не только жены.

    – А есть страны, где и детей вместе с родителями сажают в тюрьму? – спросила соседка Векшиной.

    – Таких нет, – ответил Родыгин.

    Стараясь подавить рыдания, Векшина громко икнула раз, другой, третий. Пока все слушали, как она икает, ушастый мальчик предложил подробнее рассказать о хлебном дереве.

    – На географии расскажешь, – оборвал его Родыгин.

    Он обернулся к Векшиной.

    – Встань-ка.

    Она встала. В горле у нее затаился крохотный злой человечек. Когда он дрыгал ножкой, горло сжимала неудержимая судорога.

    – Сделай вот так, – посоветовал Родыгин и показал как.

    Он привстал на носки, немного постоял, балансируя корпусом, затем всей тяжестью тела грузно шлепнулся на пятки. Этот метод, описанный в книге известного авиаконструктора Микулина, помогал быстро удалить из организма вредные шлаки, скрытые отходы жизнедеятельности.

    – Вот увидишь, сразу пройдет, – ободряюще улыбнулся Родыгин и повторил демонстрацию.

    Векшина не шевельнулась, а любознательный мальчик объявил:

    – У меня вопрос.

    Родыгин взглянул на него с ненавистью.

    – Ну?

    – Кто живет в Сингапуре?

    – Сингапурцы.

    – А они кто?

    – Люди. Такие же, как мы с тобой.

    В ответ сказано было с еврейской безапелляционностью:

    – Нет, не такие. Они – мусульмане.

    – И что?

    – У мусульман много жен. Их сразу всех сажают в тюрьму вместе с мужем, весь гарем? Или по очереди?

    – Подойди ко мне после звонка, я отвечу на твой вопрос, – пообещал Родыгин.

    Он посмотрел на застывшую, как истукан, Векшину и пожал плечами.

    – Как хочешь. Тебе же хуже.

    – Я принесу ей воды, можно? – вызвался самый маленький и беднее всех одетый мальчик.

    Родыгин кивнул, подумав, что именно в таких детях сильнее развита способность к состраданию. Мальчик взял портфель и пошел. Когда дверь за ним закрылась, откуда-то сзади со знанием дела известили:

    – Больше не придет.

    Векшина опять икнула.

    – Садись, – велел ей Родыгин.

    Она села, зацепив коленями портфель, он вывалился из ниши на пол, учебники и тетрадки рассыпались. Отдельно отлетела стеклянная туфелька, с прошлогодних зимних каникул всегда лежавшая в портфеле как напоминание о том, что счастье возможно.

    Родыгин поднял ее, провел пальцем по ложбинке над каблуком, вырезанной для того, чтобы класть туда недокуренную сигарету.

    – Зачем ты носишь с собой эту пепельницу?

    – Отдайте, – сказала Векшина, засовывая в портфель всё то, что из него выпало.

    Человечек в горле последний раз дрыгнул ножкой и выскочил в форточку, под дождь. Он уже минуты две хлестал по стеклам, окутывая класс ровным усыпляющим гулом.

    – Это пепельница твоего папы?

    – Мой папа не курит.

    – Не ври. Кто пьет, тот курит, – поделилась жизненным опытом рано созревшая Вера с зеленым подбородком.

    С туфелькой на ладони Родыгин прошелся по классу, все время чувствуя на себе взгляд Векшиной, хотя она не только не поворачивала головы в его сторону, но даже не двигала зрачками. Векшина смотрела так, словно ее нарисовали на агитплакате.

    Родыгин ощутил себя жертвой оптического обмана.

    – Надеюсь, – сказал он, – в вашем классе нет таких ребят, которые курят.

    – Филимонов курит, – наябедил веселый мальчик, в очередной раз вылезая из-под стола.

    – И пьет, – добавили сзади и заржали.

    – Отдайте, пожалуйста, – опять попросила Векшина.

    Родыгин медлил. Судьба послала ему замечательное наглядное пособие для рассказа о вреде курения. Расставаться с ним не хотелось, но как его правильно использовать, он пока не знал. Мысли скользили в том направлении, что красота этой туфельки с ее женственными изгибами и острым хищным носом – это красота порока, нужно уметь отличать ее от подлинной красоты, которая делает человека лучше, а не пробуждает в нем низменные желания. Он начал говорить об этом, трудно подбирая слова, но перебили две нарядные девочки за одним столом.

    – Пожалуйста, отдайте ей! Ну пожалуйста! – заныли они, нахально поглядывая на Родыгина и влюбленно – друг на друга.

    – А то я вам ничего больше не стану рассказывать! – пригрозил начитанный мальчик.

    В этот момент Родыгин понял, что еще не сказано о самом страшном, пострашнее курения и даже алкоголя. Говорить о наркотиках в детской аудитории следовало с предельной осторожностью, но неожиданно для себя самого он взял с места в карьер, спросив:

    – Кто знает, что такое «мулька»?

    Стало тихо. Родыгин сощурился.

    – Кто-нибудь знает? Только честно.

    – У меня так кошку зовут, – робко сказала прозрачная девочка, сомневаясь в правильности ответа.

    Все засмеялись, и она добавила:

    – Раньше звали Муркой, но переназвали из-за сестры.

    – Чьей? – спросили у второго окна.

    – Моей. Она еще маленькая и не выговаривает букву «р».

    На этом всё кончилось, зазвенел звонок. Сквозь шум дождя его звон казался слабым и неуверенным, так звенит спрятанный под подушкой будильник, не настаивая, но деликатно напоминая о печальной необходимости вставать.

    Ребята возбужденно заерзали.

    Успокивая их, Родыгин поднял руку.

    – Тихо! Это сигнал не для вас, а для меня.

    Свои беседы он старался закончить таким образом, чтобы после них оставались два противоположных чувства – полноты и незавершенности сказанного. Недостаточно просто изложить тему и сделать выводы, нужно еще внушить слушателям понятие о неисчерпаемости предмета. Родыгин виртуозно владел этим искусством, но сейчас мешал сосредоточиться тропический ливень за окнами. «Как в Сингапуре», – подумал он и увидел, что Векшина вдруг рванулась к выходу.

    В руке у нее был портфель, но она отпустила его, едва Родыгин, в прыжке догнав ее, схватился за ручку, и юркнула в дверь. Он почувствовал себя мальчишкой, которому достался хвост улизнувшей ящерицы. Швырнув портфель на стол, Родыгин бросился за ней, коридор надвинулся гамом, толкотней, ребячьи лица проносились мимо, как лампочки в тоннеле. Он бежал, чтобы вернуть Векшиной туфельку, а она уже нырнула в тамбур, вылетела на крыльцо.

    Даже здесь, под крышей, воздух был пропитан колючей моросью, внизу пенились ручьи, лягушками плюхались в траншею подмытые комья глины. Векшина слышала за собой шум погони, подковки тяжелых мужских ботинок гремели по кафелю.

    В тамбуре от Родыгина шарахнулись курильщики, в углу тоненький голосок сказал:

    – Вода кончилась.

    Это был тот мальчик, что пошел за водой для Векшиной.

    – Кипяченая, – пояснил он. – В бачке.

    Родыгин шагнул сквозь него и замер в дверном проеме.

    Векшина стояла в трех шагах, на краю верхней ступеньки. Казалось, она добежала до края нависающей над морем прибрежной скалы и готова кинуться в воду, лишь бы не достаться тому, кто ее преследует. Дождь сек запрокинутое в бесконечном отчаянии личико.

    – На, возьми, – шепотом, чтобы не спугнуть ее, проговорил Родыгин, вытягивая перед собой руку с туфелькой на ладони.

    Векшина обернулась, он компанейски подмигнул ей. Она с ужасом посмотрела на его перекосившееся лицо с жутко зажмуренным глазом и метнулась вниз.

    Родыгин прыгнул за ней, холодные струи потекли за ворот. С разбега перемахнул траншею, едва не съехав на дно по осклизлой глине, выскочил на газон, и ознобом охватило предчувствие непоправимого – на светофоре горел красный свет, а Векшина со всех ног приближалась к проезжей части. Перед ней, разбрызгивая лужи, сплошным потоком неслись автомобили.

    С другой стороны улицы, прячась под навесом киоска, Надежда Степановна увидела ее и с воплем «Стой! Стой!» помчалась навстречу. Туфли, чулки, легкий плащ, а под ним платье на спине и на плечах вымокли мгновенно, лишь у поясницы сохранялся тонкий слой тепла. Горная река бурлила, свиваясь в косички вдоль кромки тротуара. Надежда Степановна ступила на мостовую, вокруг завизжали тормоза, время исчезло, было такое чувство, будто она всю жизнь бежит под этим дождем.

    Внезапно сбоку ее что-то сильно ударило, заструился перед глазами необычайно яркий, но теплый и мягкий свет, и уже в шуме листвы, а не дождя, выплыл из тумана знакомый двухэтажный дом со стеклянными горбами на крыше. Хризантемы растут как раз над ее комнатой, которую она сейчас видела так ясно и с такими подробностями, словно прожила в ней много лет. Узкая кровать, застланная розовым или бежевым, как в поездах, покрывалом, столик с кружевной салфеткой, к стене веером прикноплены присланные бывшими учениками поздравительные открытки с розочками и медвежатами. Колокольчик зовет на ужин. Хлопают двери соседних комнат, слышатся неспешные шаги, тихий смех. Она втыкает несколько шпилек в узел седых волос на затылке и спускается в столовую по деревянной лестнице с добела выскобленными ступенями. Ужин – это радость встречи. Тепло от овсяной каши на деревенском молоке, от горячего чая с вареньем, но еще и от того, что все разговоры здесь – о детях, каждый вечер о детях, всегда о них, как в учительской настоящей школы, где до сих пор так и не довелось поработать. Обитель праведников, островок уюта и любви, райский уголок, расширенный садом, что покойно и радостно плещется за окном.

    – Куда лезешь, дура! Жить надоело? – орал мужик в кожаной кепке, выскочив из своих «жигулей».

    Надежда Степановна стояла, нагнувшись вперед, упершись обеими руками в радиатор, но при этом ухитрилась не выпустить оба кулька с черемухой. Каким-то чудом ягоды остались в кульках, лишь десяток черных шариков скатился по капоту на асфальт.

    Прихрамывая, Надежда Степановна двинулась дальше через улицу. Векшина куда-то исчезла, дождь лил, не ослабевая. Казалось, город из бездны вод медленно восходит к небу. Было ощущение полета, но пропало, едва где-то совсем близко, отталкивая землю вниз, снова погружая ее в пучину, ударила молния.

    Надежда Степановна ступила на спасительный тротуар, а Родыгин бежал по газону, когда всё вокруг озарилось белым, короткое страшное шипение пронизало воздух, пахнуло кислым, пар повалил от травы, но ничего этого он уже не видел и не слышал.

    Еще раньше что-то тяжело и беззвучно прошло сквозь него и вонзилось в дрогнувшую землю, выбивая ее из-под ног.

    Оглянувшись, Векшина успела заметить, как Родыгин, выхваченный из пелены дождя ослепительно белой вспышкой, всплеснул руками и рухнул на траву, по которой шмыгнули огненные язычки. Их быстро прибило дождем, они погасли, сердито шипя, но один язычок продержался дольше других. Он подобрался к Родыгину, затанцевал, закланялся и вдруг превратился в того человечка, который пять минут назад сидел у Векшиной в горле и дрыгал ножкой. Она его узнала, и он это понял, потому что сразу засуетился, побежал прочь, скрылся под кустами акации.

    8

    – Его убило! – закричал Филимонов, отшатываясь от окна.

    Котова испугалась.

    – Кого?

    Филимонов не отвечал. Он трясся от ужаса и раскаяния и в окно не смотрел, страшась увидеть обугленный труп своей жертвы.

    Котова подошла к окну – посмотреть, что его так напугало, и тут же помчалась к телефону вызывать скорую помощь.

    Из последних сил гром рокотнул над «Гастрономом», над школой и покатился дальше, к трубе, похожей на минарет Калян.

    Надежда Степановна доковыляла до газона, в центре которого, как кострище, чернело неровное пятно выжженной травы, подернутое тающим облачком пара. Какой-то мужчина лежал на границе черного и зеленого, над ним стояла насквозь мокрая Векшина. Она уже успела найти в траве свое сокровище и обтереть его подолом. Стеклянная туфелька была зажата в ее кулачке острым носком вниз, как кинжал.

    – Его убило молнией, – сообщила Векшина с таким нечеловеческим спокойствием, что Надежде Степановне стало страшно.

    Дождь помельчал, тучи раздвинулись, их края посветлели, и заиграла радуга. Прямо перед собой Родыгин увидел ее крутой, трепещущий, семицветный мост. Радуга начиналась где-то за спиной, а другим концом упиралась точно в траншею. Это означало, что там зарыт горшок с золотом. «Копают в правильном месте», – подумал Родыгин.

    Дома и кусты акации крутились вокруг него со скоростью семьдесят восемь оборотов в минуту. Он сразу узнал эту привычную скорость старых патефонных пластинок, на смену которым давно пришли долгоиграющие, рассчитанные на тридцать три оборота. Постепенно кружение замедлилось, раздался щелчок тумблера: стоп!

    Он сел. Из радужного тумана проступило лицо Векшиной.

    – Возьми, – сказал Родыгин и протянул ей пустую ладонь.

    Отпрянув, Векшина бросилась к Надежде Степановне, обняла ее, влипла ей в живот всем своим тощеньким дрожащим тельцем. На вопросы о том, что случилось, где ее пальто, она не отвечала, лишь прижималась всё крепче. Висевший у нее на шее ключик врезался в бедро. Поверх пахнущей грибами детской головенки Надежда Степановна увидела, как сидевший на газоне мужчина встал, пьяно пошатываясь, и направляется к ним.

    Она узнала Родыгина, ахнула:

    – Господи! Что с вами?

    – Меня, кажется, контузило. Молнией.

    В следующий момент на них вынесло Котову, кричавшую, что сейчас приедут, она вызвала, спецбригада уже в пути, пусть кто-нибудь выйдет на угол, покажет дорогу.

    – Не нужно, – остановил ее Родыгин.

    Подошел Владимир Львович. За ним бежали ребята, впереди всех – Филимонов. Рот его был открыт в беззвучном вопле.

    Когда он добежал, Векшина отпихнула его локтем. Она ни с кем не хотела делить Надежду Степановну.

    – Ой, Надежда Степановна! – вдохновенно кляузничала соседка Векшиной. – Он нам такое говорил, вы не поверите! Рассказывал, как детям ноги отрезают и что всех будут сажать в тюрьму. Вместе с женами.

    – Подожди, подожди. Кого будут сажать?

    – Всех, которые это… Ну, как папа у Векшиной. И гонять пешком по тридцать километров.

    – Тоже с женами?

    – Нет, с милиционерами на мотоциклах.

    – Так в Турции наказывают пьяных водителей, – объяснил Родыгин. – А с женами, это в Сингапуре.

    – Он еще страшнее говорил, да! – звенел в проясневшем воздухе хитрый детский голосок. – Что за границей им сразу голову отрубают.

    – Вжик, вжик, – подтвердил кто-то из ребят, – и уноси готовенького.

    – Филимонова! – уточнил другой.

    – Потому что у него плохой глазомер, – дополнил третий. – Такие долго не живут.

    – Поэтому, – с женской проницательностью подвела итог не по годам взрослая Вера, – его и тошнило.

    Надежда Степановна вопросительно взглянула на Родыгина.

    Тот молчал.

    – А что у вас в кульках? – спросил Филимонов.

    Лишь теперь Надежда Степановна вспомнила про черемуху. Ягоды еле держались в раскисшей газете.

    – Это черемуха. Ешьте, ребята!

    Когда все столпились вокруг нее, послышался высокий прерывистый сигнал скорой помощи, белый уазик на бешеной скорости вылетел из-за угла, прошел под красным светом, притормозил, преодолел бровку тротуара и, переваливаясь, выехал на газон. Из задних дверей выпрыгнули двое мужчин, из кабины – женщина, все в белых халатах. Котова указала им пальцем на Родыгина.

    – Вот он!

    – Всё нормально, – сказал Родыгин, коротко доложив, как было дело.

    Один из врачей присел, провел ладонью по пепелищу, долго рассматривал почерневшие пальцы, затем ополоснул их в луже, похлопал Родыгина по плечу и залез обратно в машину. Спецбригада уехала, Котова ушла, Родыгин издали смотрел, как Надежда Степановна из рук кормит черемухой свою галдящую стаю.

    Филимонов хватал горстями, Векшина клевала по ягодке. Владимир Львович, до этого стоявший в стороне, присоединился к их пиршеству.

    – Помните чучело того крокодила в музее? – спросил он у Надежды Степановны.

    – Помню, – приятно удивилась она тому, что в один день на них нахлынули одни и те же воспоминания.

    Владимир Львович указал глазами на Родыгина.

    – По-моему, очень похож.

    – Чем?

    – Тоже экспонат… Ничего, скоро их власть кончится.

    Надежда Степановна смолчала, а Родыгин не услышал. В это время к нему сунулся мальчик, всё знающий про хлебное дерево.

    – Вы обещали после урока ответить на мой вопрос, – напомнил он.

    – Отстань, – сказал Родыгин.

    Болела голова, ныло ушибленное плечо, ступни покалывало, словно сквозь микропоровые подметки с подковками в них стреляло растворенное в почве небесное электричество. При этом он не мог отделаться от чувства, что никакой молнии не было, а пепельно-черное пятно под ногами выжжено жаром его души, непонятой, оболганной, запертой в старом зябнущем теле.

    – Идите к нам, – пригласила Надежда Степановна.

    Родыгин пожал плечами и остался на месте.

    Она позвала еще раз, лишь тогда он подошел, взял из протянутого кулька несколько ягод. Забытый терпкий вкус растекся по нёбу, слезами встал в горле.

    – Вы нам всё очень интересно рассказывали, – сказал веселый мальчик, большую часть беседы просидевший под столом, и с пулеметным звуком выплюнул косточки.

    Они ели черемуху, пока всю не съели. Губы, зубы и языки у них стали черные. Потом все пошли в буфет пить горячий чай.

    Понравилась статья? Поделиться с друзьями:
    Добавить комментарий

    ;-) :| :x :twisted: :smile: :shock: :sad: :roll: :razz: :oops: :o :mrgreen: :lol: :idea: :grin: :evil: :cry: :cool: :arrow: :???: :?: :!: