Наталья Мелехина. Забывай как звали

  • Задумалась о стереотипах насчет авторов деревенской прозы, побеседовав с Ольгой Сергеевной, вдовой писателя Василия Белова1 , и прочитав статью Артема Попова «Пчёлы и паразиты»2 . Решила про эти стереотипы написать, а то иногда такое о «деревенщиках» говорят, что не знаешь, то ли поплакать, то ли посмеяться.
  • Стереотип первый – «деревенщики» не любят город». Клише, видимо, проистекает из самого слова «деревенщики», которое Василий Белов, кстати, не признавал из-за уничижительного оттенка. Об этом говорит в интервью вдова писателя Ольга Сергеевна. В тот период истории литературы это слово еще не получило статуса филологического термина и воспринималось с некоторым оттенком уничижения. Однако в наши дни за этим определениемстоят имена Астафьева, Абрамова, Белова, Распутина, Шукшина, и даже самые ярые идеологические противники деревенской прозы теперь вряд ли вкладывают в него уничижительный смысл. Вот так история сама всё расставила по своим местам. «Деревенщики» — это больше не уничижительно, отныне это знак принадлежности к одному из самых значимых явлений в литературе XXвека, причем не только российской, но и мировой.

    Считается, что авторы деревенской прозы не любят заодно уж и заграницу. С чего мы должны всё это не любить, я лично не понимаю. Как вообще можно не любить Вологду или Санкт-Петербург? Дербент или Шанхай? Барнаул или Ханой? Они ж прекрасны! Ну а Василий Иванович нежно любил Москву. Стихи ей посвящал. И жизнью других государств интересовался. Вот что говорит Ольга Сергеевна: «Ездить за границу Василий Иванович любил: ему нравилось посещать другие страны, и, изучая их опыт и культуру, делать свои собственные выводы о жизни и искусстве в России. И города он любил, в том числе Москву».

    Другое дело, что Тимониху  классик не променял бы ни на столицу, ни на Нью-Йорк с Мюнхеном, ну так это ж нормально, когда любишь Родину и родину, и целый мир, столь же нормально, как любить маму и папу.

    Мало что поменялось и для нашего поколения. Спросите меня: ты больше любишь Полтинку или Питер? Мой рассказ «День деревни» о том, как относятся в вологодских деревнях к петербуржцам в наши дни. А относятся и до сих пор согласно исторической памяти: сколько блокадников приняли в свои семьи и спасли от голода  крестьяне Вологодской области! Петербуржцы, в основном интеллигентные и очень образованные люди, не остались в долгу: они работали в сельских школах и клубах, создавали балетные студии и театры, кружки живописи и музыки. 

    А 286-я стрелковая Ленинградская Краснознамённая дивизия? Она была сформирована летом 1941 года в основном из вологодских крестьян среднего и пожилого возраста. Большинство из них погибли, защищая город на Неве. Как после этого потомки этих воинов могут не любить великий город? Вот и мой дед, Евгений Николаевич Смирнов, за Ленинград воевал, как и тысячи тысяч крестьян. И получил такие ранения, от которых очень скоро скончался после войны, задолго до моего рождения. Эта память о Ленинграде жива не в параграфах учебников, а в рассказах наших родителей. И потому она настолько стойкая, что «теория суха, а древо жизни зеленеет в листах»3 .

    Стереотип второй – «в деревне живут одни старики, и те скоро умрут, и писать будет не о ком». В такой момент мне хочется закричать: «Э, э, э, ребята! Полегче! А меня-то вы куда денете? Мне-то тоже в гроб лечь и самой сверху гвоздями заколотиться? А моих молодых братьев, сестёр, племянников и племянниц, друзей, одноклассников – всех нас куда? Мы что виноваты, что мы до сих пор живем в сельской местности, и не собираемся уезжать?»

    Деревни ведь очень разные, и со времен второй половины XX века кое-что в них очень сильно, я бы сказала, разительно изменилось. К несчастью, некоторые столичные критики жевсе еще представляют деревню времен беловской повести «Привычное дело» или по далеким от реальности фильмам  и передачам на ТВ. Конечно, если брать какую-нибудь захудалую деревеньку типа моей Полтинки, то там, действительно, четыре избы и большая часть населения – пожилая. Но если брать центральные усадьбы процветающих сельхозпредприятий или деревни типа Палкино, соседнего смоейПолтинкой, то там была, есть и будет молодежь.

    Все не вымрут и не переедут в города по очень банальной причине: люди во всем мире каждый день что-то едят и что-то пьют. Вы ведь кушаете хлеб и мясо? Йогурты с творожками в супермаркетах покупаете? Так вот именно деревенская молодежь и люди среднего возраста, а не ветхие старики, и растят мясо на гамбургеры, а также картошку, которую пожарят потом «фри» в «Макдоналдсе». Именно эта молодёжь доит молочко для капучино, а также для производства йогуртов и творожков всем известных марок (я не буду называть, какой колхоз Вологодской области, какому концерну поставляет молоко, чтобы избежать рекламы). Всякий раз, когда вы идете в магазин, вспоминайте об этом. Без деревенских «не-стариков» попросту не будет продуктов на торговых прилавках. Я считаю, что эти молодые и взрослые уже люди достойны статьгероями книг, впрочем, как и пенсионеры, живущие еще, слава Богу, в деревне.

    Стереотип третий – «из деревни все бегут, и все мечтают попасть в Москву, об этом и пишут «деревенщики». Возьмите ластик и сотрите это клише из своей памяти. Кто хотел, тот уже убежал в 70-80-е годы и мирно состарился в городе, и уже горожане по рождению не только дети их, но и внуки. Сейчас молодым бежать из деревни либо некуда, либо незачем.  С начала 90-х покидать село навсегда смогли лишь немногие: либо очень-очень талантливые (супер-, мега-, сверх- талантливые, как вы понимаете, таких и в городе единицы), либо женившиеся/вышедшие замуж за горожан, либо дети более-менее состоятельных сельчан, условно «состоятельных», конечно.

    Видите ли, с развалом СССР не просто остановились, но уже прочно успели заржаветь социальные лифты. Например, раньше можно было пойти на завод и получить койку в общежитии, потом — комнату, потом квартиру или, к примеру, вступить в молодёжный жилищный кооператив. Сделать более или менее удачную карьеру в своей сфере, как главная героиня фильма «Москва слезам не верит». С 90-х деревенскому юноше или девушке, если у них нет первоначального капитала или каких-либо сверхординарных способностей, при переезде в город «светит» только койка в общаге, и то не на каждом заводе, и вот на этой-то койке всё и закончится. Дальнейшей перспективы нет.

    Да и чтоб устроиться в городе, молодому человеку необходимо иметь первоначальный капитал: хотя бы деньги на билеты на поезд или самолет, хотя бы арендную плату за комнату на один месяц и хотя бы минимальный прожиточный минимум на этот же самый месяц, пока не получишь первую зарплату. Немного, казалось бы, но и этой суммой располагает далеко не всякая сельская семья.

    Взамен появилось новое явление. Молодежь теперь покидает деревни в виде «челночных мигрантов». Это когда человек чаще всегос профессией не из аграрного сектора работает в городе или другом регионе, а живет по-прежнему у себя в селе. Может месяц работать на Сахалине, к примеру, геодезистом. Или неделю в Вологде, как я, журналистом. Или утром, протопив русскую печь, уехать в райцентр на работу грузчиком, скажем, на склад супермаркета «Магнит», а вернуться под вечер и пойти полоть огород и кормить поросят. Вот это и называется «челночные мигранты». У таких, как мы, деревенская регистрация в паспортах, и городская нам не нужна, потому что мы связываем свое будущее с деревнями, где родились и выросли, потому что лучше жить в собственном доме, пусть и деревенском, чем всю жизнь ютиться на съемной койке в общаге. Но дело не только в быте. Мы чувствуем себя включенными именно в крестьянскую культуру. Мы привязаны к своей земле. По сути, это современная вариация «отхожих промыслов»: ведь и в прошлые века сельские жители вынужденно покидали свои деревни, чтобы прокормить свои немаленькие семьи, и возвращались обратно.

    Что касается именно Москвы, из моих молодых друзей в столицу уезжал лишь один человек, и тот «по знакомству» устроился в мебельную мастерскую к родственникам. Работал недолго и быстро вернулся, потому что сложно и дорого выживать, подчеркиваю «выживать», а не «жить».Знаю, что в Подмосковье и ближних к Москве областях ситуация несколько иная, оттуда едут в столицу чаще и больше, но я говорю лично про свое окружение, только про него. Тут еще раз повторю: все деревни не равняю, они все разные, потому что и страна у нас огромная. Сёла севера и юга, центра и Сибири –  это разные миры. Важнейшее значение имеет географическое положениеи уровень развития социальной структуры в том или ином регионе. И тем не менее, замечу, что большинство молодых людейименно в нашей сельской округе вообще ни разу в жизни не были в Москве и никогда не были на море. Почему – отдельный разговор, достойный того, чтобы начать его в деревенской прозе (не только из-за низких доходов, как может показаться).

    Кроме того, есть деревенские молодые люди, которые в принципе не станут жить в городе, потому что городской образ жизни им не подходит. Не могут они к нему привыкнуть, да и не хотят. О них зачастую забывают, их интересы игнорируют. Недавно в одном блоге молодого москвича прочитала, что всех крестьян стоит переселить в города, а на сельскохозяйственные предприятия людей возить работать вахтами. Автор блога аргументировал свое мнение тем, что, дескать, это облегчит жизнь сельчан, особенно в зоне рискованного земледелия. Мол, им не придётся мучиться, в ужасных условиях выращивая зерно для мукомольных предприятий.

    До боли знакомая ситуация: не так ли бездумно, глупо и жестоко в советские годы было принято решение о расселении неперспективных деревень, обернувшееся трагедией для тысяч крестьянских семей? Скажем, моего дядю переселили силой «из лучших намерений» «поближе к цивилизации». До сих пор он, уже пожилой человек, на престольный праздник своей деревни ходит в пустынное поле, где она некогда стояла, чтобы оплакать и помянуть её, как оплакивают и поминают покойных родителей.

    Знаете, если бы этот блогер попробовал меня с моими братьями «осчастливить» насильственным переселением из Полтинки, боюсь, мы бы поневоле схватились за вилы и охотничьи ружья. Я уж не говорю, что на Русском Севере в зоне рискованного земледелия, за которую так радеет этот «знаток» сельского хозяйства, вообще-то развивают молочное и мясное животноводство, а вовсе не мукомольное зерновыращивают.

    Когдао проблемах деревни начинают рассуждать люди, не имеющие никакого понятия нио земледелии, ни о животноводстве, ни об аграрном бизнесе, ни о сельской жизни, ни о крестьянской культуре, это с одной стороны смешно, а с другой — смехнеизменно оборачивается большой бедой.Больше всего удивляет снобизм этих «знатоков»: они считают себя вправе вершить судьбы людей, о которых имеют лишь поверхностное и незрелое представление. Так было и во времена классиков-«деревенщиков», так, к сожалению, осталось и в наши дни. На селе много проблем, очень много! Но решать их надо не переселением, тем более, насильственным, не навязыванием своих взглядов на мир, а повышением качества жизни и уровня зарплат. Прежде, чем как-то менять жизнь сельчан, спросите их, какие изменения им нужны, а какие нет. Они сами за себя способны решать, и даже странно, что в 2020-м году приходится объяснять это точно так же, как в 1966-м, когда на страницах журнала «Север» опубликовали «Привычное дело» Василия Белова.

    Рекомендуем:  Монах Афонский. Птицы небесные

    Стереотип четвертый – «деревенщик» обязательно начнет читать «морали». Тут я могу ответить только за себя лично: я не знаю «моралей». «Что такое хорошо, и что такое плохо», и так каждый человек понимает с детства, другой вопрос, хочет ли и может ли он потянуть тяжёлое бремя порядочности? Знаете, как сказочный волшебник Дамблдор говаривал: «Скоро нам всем придется выбирать между тем, что правильно, и тем, что легко». А осуждать чужой выбор – тоже ведь грех. Между прочим, бывает и такое, что «за нас выбрали то, из чего выбирать» . Для деревенских жителей это просто беда, поскольку уже в раннем детстве ты осознаешь, что есть вещи, которые ты не выбирал, и которые ты не исправишь, как бы ни старался, потому что человек мал и бессилен перед глобальными историческими процессами. И как в этом противоборстве с историей не очутиться внезапно на стороне зла против своей воли даже — это тоже тема для актуальной деревенской прозы.

    Стереотип пятый – «деревенщики» не признают новаторства в искусстве». Признают. И сами становятся новаторами, не зря ведь «деревенская проза» стала именно «новым явлением» в литературе второй половины XX века не только России, но и других государств. Другое дело, что у каждого автора есть свои вкусы и свои художественные задачи, и порой «деревенщики» и, правда, не хотят принимать того, что им не близко, или того, что им не по нраву. Получается странная ситуация: постмодернисту, к примеру, можно отринуть то, что ему не по нутру, а «деревенщику» — нельзя, сразу закричат, что он «лапоть деревенский необразованный» и «противник прогресса».

    Однако дело ведь совсем не в образовании и не в прогрессе.  Я не позволю ни новым, ни старым, вообще никаким явлениям в искусстве сбивать меня с выбранного пути. Как автор и просто как сложившийся уже взрослый человек, я имею ровно такое же право на собственные взгляды в искусстве, как и любой другой писатель любого другого направления. Да, наверное, мои художественные взгляды кому-то не понравятся, кто-то захочет сказать, что я «деспот и ретроград», пускай. Литературная борьба — это тоже нормально, но маскировать свое личное неприятие деревенской прозы ярлыком «деревенщики» против новаторства» не надо.

    Надо пытаться понять чужие взгляды, как пытался Василий Иванович Белов, посетив в Париже Музей современного искусства и исписав блокнот записями-размышлениями по этому поводу. Да, он не принял многое из западного современного искусства, многое ему было попросту чуждо, но это не значит, что он его не понял или не захотел понять. Он всего лишь остался верен самому себе как писателю, и он имел на эту «верность себе» такое же право, как …  кого вам в пример привести? Пусть будет как Жан Кокто на «Орфея». Никто ведь не скажет про Жана Кокто, что он был «деспот и ретроград», «противник новаторства в искусстве» (спойлер: на самом деле, и он был всего лишь верен себе, просто, поскольку он не «деревенщик», на него пятый стереотип не распространяют).

    В конце такого разговора неизбежно возникает вопрос, какие направления будут наиболее актуальными в современной деревенской прозе? Это тема для отдельной статьи, поэтому коснусь его лишь кратко.

    Конечно, в первую очередь экологическое. Всё чаще и всё ожесточеннее крестьяне и не только они протестуют против хищническойвырубки лесов, мусорных свалок в заповедных лесах и лугах, отравления водоёмов и земель, незаконной продажи заповедников богачам, строительства VIP-коттеджей в сельхозугодиях, запустения полей, жестокого использования животных как расходного материала на гигантах-сельхозпредприятиях и т.д. Может ли писатель или поэт остаться в стороне от этих болезненных тем, если он любит свои деревни? Вряд ли получится!Неслучайно так популярны в соцсетях два стихотворения Ольги Фокиной о Шиесе – «Москва, да ты чего?» и «Предки бережными были».

    Одноразовых не жалко. Одноразовость – в ходу! …И растёт за свалкой свалка, Задыхается в чаду Чуть родившееся чадо, Дохнет сёмужный малёк… Это нам, земляне, надо? Это – ладно? Это — впрок? / «Предки бережными были», Ольга Фокина/

    По-прежнему деревенской прозе будет присуще глубокое и болезненное переживание гибели традиционной культуры «Лада» и тревожный вопрос, формируется ли новая культура новой деревни или нет? Если нет, то на какие ценностные ориентиры будет равняться «новый крестьянин»?

    Разнообразные вариации появятся в социальной проблематике. Одна из самых ужасающих тем —  высокая смертность молодых людей в деревне4 , а также низкий уровень жизни, отсутствие «социальных лифтов», миграция людей в город и, наоборот, из города. Замечу, что практически на каждой встрече с читателями меня просят написать произведения о том, как складывается жизнь недавних сельчан в городе, и, наоборот, о явлении «дауншифтинга», т.е. о том, как жители мегаполисов меняют городской образ жизни на сельский. Что заставляет их так поступить, и удаётся ли им стать «крестьянами» в полном смысле этого слова?

    Так сложилось исторически, что неотъемлемая часть деревенской прозы – это философско-бытийные размышления. Как в городе, так и в деревне люди не перестают искать ответы на вечные вопросы о смысле и ценности жизни, о природе добра и зла, о вере и безверии, о войне и мире и возможных исторических путях развития своей страны. ___________________

    1 Мелёхина Н. Слово против «синтетики»//Вологда.РФ.  – 2020. — 30 сентября.

    2 Попов А. Пчёлыи паразиты//Наш современник. – 2020. — №8. 3 Цитата из песни Бориса Гребенщикова «Ткачиха». 4 По данным Росстата каждый год около 400 тысяч человек в стране умирают, не дожив до пенсии. Смертность в сельской местности от болезней превышает городские показатели в 1,5-2 раза.
    Наталья Михайловна Мелёхина родилась 19 июля 1979 г. в дер. Полтинино Грязовецкого района Вологодской области. Закончила факультет филологии, теории и истории изобразительного искусства ВГПУ. Журналист, писатель, литературный критик. Публиковалась в журналах «Наш современник», «Знамя», на сайте «Российский писатель». Автор нескольких книг. Лауреат литературных конкурсов: «Северная звезда — 2012» и Всероссийского конкурса святочного рассказа «Земля как решето» и др. Живёт в Вологде.

    Предлагаем вашему вниманию рассказы писательницы Натальи Мелёхиной «Забывай как звали» и «Сердце без лапок».

    Забывай как звали

    – Ты же все равно в Первач каждый выходной ездишь? Возьми меня с собой! – попросил Саня после репетиции.

    Первач – это поселок Первомайский недалеко от города, а Саня – это басист в нашей рок-группе, где я играю на ритм-гитаре. Поехать в Первач самостоятельно Саня не может. Он инвалид по зрению. Почти ничего не видит. На сцену мы выводим Саню за руку и забираем так же. Признаюсь честно: иногда после выступления забываем его там, но не по злому умыслу, а от волнения. Саня в таких случаях не нервничает. Он единственный из нас профессионал – окончил музыкальный колледж. Саня не обижается. Понимает: мы потому не можем справиться с волнением, что как раз не профессионалы. Пел ведь Майк Науменко: «Я люблю только любительские группы!» – вот и Саня тоже только их и любит.

    Накануне поездки в Первач Саня попросил меня еще кое о чем: «Вставь меня куда-нибудь в свой рассказ!» Кроме рок-музыки, я балуюсь поэзией и прозой. И вот я выполняю сразу обе просьбы: везу Саню в Первач и пишу рассказ про то, как я везу Саню в Первач. Получается, что мы путешествуем сразу в двух реальностях: внутри моего текста и снаружи. Если представить, что мы с Саней едем в Первач на машине, получится, что я управляю автомобилем, а Саня сидит рядом, и одновременно другой Саня, тот, который из рассказа, и мое другое «я» (тоже из рассказа) бегут за машиной следом, чудесным образом умудряясь не отстать ни на шаг.

    Первач, ни в одной из этих реальностей мне не хочется везти к тебе Саню.

    Первач – однотипные коробки серых малоэтажек, грязные узкие дорожки между ними, приземистая контора местного колхоза, пара магазинов, обшарпанный ДК, медпункт, садик и школа в окружении многочисленных огородов. Грядки издалека напоминают могилы без надгробий. Настоящее кладбище расположено за Первачом, и поселок мертвых растет быстрее, чем поселок живых.

    Первач построен в низине, и, когда идет дождь, все улицы превращаются в затопленную до краев выгребную яму, потому что местные жители не утруждают себя необходимостью выкидывать мусор в урны, да и урн здесь нет. Впрочем, есть четыре контейнера под отходы, на языке местных «мульды». «Мульды» гордо возвышаются прямо в центре поселка, недалеко от памятника погибшим в годы Великой Отечественной войны.

    В Первач из окрестных деревень съезжаются доживать свой век старики и совсем уж беспомощные инвалиды, которые больше не могут сами топить печи и носить воду. Все жилье в Перваче благоустроено – центральное отопление, вода горячая и холодная. Это недодеревня и недогород, населенный пункт на границе миров. Из молодежи здесь оказываются только те, кому не достает способностей и таланта зацепиться в городе хоть за какую-нибудь работу, хоть за самое паршивое съемное жилье. Несмотря на молодость, они тоже в Перваче доживают.

    Первач, ты Сани не получишь. Я могу забыть его на сцене, но я не забуду его здесь. И знай, что музыканты одной рок-группы ревнуют друг друга ко всему, к любому столбу, даже если этот столб из иной реальности.

    У Сани характер нордический, стойкий, а кроме того, мягкие, правильные черты лица и роскошные кудрявые волосы до плеч. На сцене он величественно, несмотря на невысокий рост, возвышается над зрительным залом и благосклонно принимает восторженные крики девчонок. Впрочем, шансов у поклонниц нет. Саня женат и в двадцать два года уже успел стать отцом двоих детей.

    Саню любят фотографы. Все их снимки похожи друг на друга: в центре кадра в рассеянном мягком свете сидит или стоит Саня, одухотворенно глядящий прямо на зрителя, но не в объектив, а как бы мимо, в некое незримое для всех остальных пространство. От пушистых кудрявых локонов исходит легкое золотистое сияние. Черты лица немного размыты, совсем чуть-чуть, будто от времени, как на полотнах мастеров эпохи Возрождения.

    Рок-музыкантов часто сравнивают с пиратами или воинами, но фотографы видят в Сане молодого флорентийского купца из приличного зажиточного семейства той эпохи, когда Микеланджело ругался с Папой Юлием II и расписывал Сикстинскую капеллу.

    Рекомендуем:  Наталья Крофтс

    Первач, на твоих улицах можно решить, что Флоренции не существует вовсе и нет там никакой Сикстинской капеллы, и ничего нет, кроме тебя, Первач.

    Наша с Саней дружба началась еще в подростковом возрасте. Мы познакомились с ним в деревне Пожарища, где живут мои родители и где у Саниной семьи есть дача. Недавно в гости на эту дачу приезжал Санин дядюшка из Первача. Дядька пьет по-черному, и в гостях, естественно, набухался в стельку, поэтому забыл у Сани свой сотовый. Обнаружил пропажу только дома. Теперь Саня собирается ехать со мной в Первач, чтобы вернуть дядьке телефон.

    А у меня в Перваче живет брат Гера, тоже инвалид, но с ДЦП. Гера никогда не выходит из квартиры. Из комнаты в комнату ползает на коленях, которые никогда не разгибались и никогда не разогнутся. Это самый мужественный парень из всех, кого я знаю. Он живет один с тех пор как умерла его мама – тетя Фая. Она скончалась в возрасте девяноста одного года, и меня никак не покидает мысль о том, что тетя Фая так долго прожила для него – для Геры. Других детей у нее не было.

    Сразу после похорон моя семья предложила Гере переехать к нам, но брат решительно отказался. «Я сам справлюсь. Ко мне соцработник ходит. У меня всё в порядке, не волнуйтесь!» – объяснил он и так выразительно посмотрел на родню, что стало понятно: продолжить уговоры – значит обидеть его, значит, выразить сомнение в Герином праве жить самостоятельно и независимо.

    Соцработник Светка приходит к Гере два раза в день – готовит еду, прибирается, а по средам у Светки «чистый день»: она моет всех подопечных на своем участке, в том числе и моего брата. «Чистый день» только один раз стал «черным» – тетя Фая умерла как раз в среду. Как воины древности, которые отказывались мыться в знак траура по погибшему товарищу, старики и инвалиды в этот день не стали принимать ванну. Почти все они не выходят из дома, как и Гера, но знают всё друг о друге, благодаря Светке, которая, как вестовой, приносит им новости о жизни и смерти.

    Светка еще совсем молодая женщина, но у нее уже трое детей, ее уже бросил муж, а за плечами всего лишь специальность бухгалтера, «корочки» ПТУ. В городе не нужны бухгалтеры-пэтэушницы, а в Перваче тем более. Но зато в поселке полно стариков и инвалидов, которым не прожить без соцработника, и зато зарплата в шесть тысяч рублей в вечно безработном Перваче – это целое состояние. К тому же многие подопечные доплачивают ей из своего кармана. Гера, например, каждый месяц дает Светке небольшую сумму, чтобы она приходила к нему почаще.

    Раз в полгода Светка ездит в парикмахерскую в райцентр и возвращается оттуда всегда с одной и той же прической, которая обозначена в прейскуранте как «химия на короткие волосы». Всякий раз старики и инвалиды интересуются, сколько стоила стрижка, жалуются на растущие цены, даже если цена прически не изменилась по сравнению с прошлым полугодием, и щедро расточают похвалы Светкиной красоте.

    Первач, есть ли хоть один человек, который назвал бы тебя красивым? Признайся, ты завидуешь Светке, Первач?

    Гера проводит дни между телевизором, радио и книгами, иногда совершает выползки по квартире. По воскресеньям к Гере приезжаю я. И так будет продолжаться неделя за неделей, год за годом. Говорят, пророкам мучительно знать свое будущее. Мы с Герой – пророки-пофигисты. Мы оба с самого детства знаем, какое у Геры прошлое, настоящее и будущее, но не паримся по этому поводу, потому что все равно бесполезно. Куда важнее программа передач на следующую неделю, новая книга Бориса Акунина и следующее воскресенье, когда я вновь приеду к Гере и привезу ему банку пива, или пакет сока, или мороженое, или мягкую сочную грушу, ноутбук с фотками и видео с наших концертов. Посидим, выпьем, поболтаем…

    Кажется, что Гера за все эти годы ни разу не путешествовал дальше своей кухни, но это не так. Мы с братом вычитали в журнале «Вокруг света», что, оказывается, даже стоя на коленях посреди своей квартиры, человек передвигается в пространстве. За счет вращения Земли вокруг своей оси все мы ежеминутно смещаемся на двадцать пять километров и одновременно пролетаем около тысячи восьмисот километров вокруг Солнца. Вертится планета, вертятся вместе с нею Италия и Россия, вертятся город Флоренция и поселок Первач, вертится Сикстинская капелла и вертится безымянный дом, где в угловой квартире на первом этаже сидит Гера. Мой брат летит во Вселенной, разрезая с огромной скоростью пространство и время. Он совершает путешествие, встав на колени, подобно паломникам.

    Мне нравится ездить к брату, но я не люблю тебя, Первач, особенно за то, что мой брат заключен внутри твоего каменного брюха и отказывается покинуть его.

    Как только я отправляюсь в Первач, погода портится. Вот и в этот раз всю неделю стояли погожие сентябрьские деньки, а в воскресенье с раннего утра зарядил мелкий частый дождик. Мы с Саней вымокли до нитки, пока ждали рейсовый автобус на городской автостанции, а когда подъехали к Первачу, поселок выглядел будто декорации к военному фильму – настоящее еврейское гетто из кинокартин про Вторую мировую. И даже странно было, что нас не встретил кордон на въезде, что не стояли у шлагбаума крепкие плечистые парни со свастикой на рукавах. Впрочем, дождь – чем тебе не кордон? Он пролился на землю таким густым потоком, что Первач легко было не заметить за его серой колючей завесой.

    Мне иногда кажется, что поселок заколдован и даже дети превращаются тут в нелепых и злых старцев. У магазина мы с Саней увидели такую сцену: мальчик лет десяти нехотя мутузил девчонку-ровесницу. Он прижал ее к стенке и наносил удары то в живот, то в грудь. Так бывалый алкоголик лупит жену – не потому что разозлился на нее, а потому что привык лупить. Стоило прикрикнуть на маленького гопника, как он тут же убежал, а девчонка, будто взрослая, все повидавшая баба, виновато втянула голову в плечи и, запинаясь, побрела прочь, в сторону общаги.

    Мы последовали за девочкой – нам тоже нужно было в общагу. Там живет Санин дядька, а вместе с ним и Санина бабушка. Девчонка, заметив, что мы идем за ней, занервничала, стала оглядываться часто, боясь, что мы преследуем ее, и у медпункта бросилась наутек, в другую сторону.

    В общаге мы долго плутали в лабиринте полутемных, почти неосвещенных коридоров, заполненных запахом пивного перегара и жареной картошки с луком. В два ряда совершенно одинаковые двери. Саня, конечно, знает номер комнаты, но что толку? Номеров на дверях нет.

    В полутьме Саня с его остаточным зрением теряет всякую способность ориентироваться. Вести его за руку я здесь не могу: коридоры слишком узки, двоим не разойтись. Саня кладет руку на мое плечо и так, держась за меня, идет за моей спиной след в след, иногда наступая на пятки. Наконец каким-то чутьем, только благодаря хорошо развитой у музыкантов интуиции, находим нужную дверь. На стук открывает Санин дядька. Он материализуется в дверном проеме из клубов табачного дыма.

    Увидев Саню, дядька, как чеширский кот, весь превратился в улыбку.

    – Саня!!! – заорал он от радости. – Да как ты здесь оказался?! Вот молодец, что приехал! Заходите!

    На удивление дядька был трезв. Мы поздоровались, пожимая друг другу руки, и Саня объяснил:

    – Дядь, некогда нам. Нам еще к Гере надо. Вот, телефон купить не хочешь? – И, смеясь, достал из кармана старый потрепанный мобильник.

    – Е-мое! Саня! А я-то думал, ну всё, без телефона остался! Спасибо! – Дядька чуть не прыгал от радости, совсем как ребенок. – Так хоть чаю-то попейте! Блин, Саня, и бабка у меня спит, не увидит тебя! Она теперь почти все время спит, старость не радость. И будить бесполезно – все равно не проснется…

    – Что ж, восемьдесят семь лет – не шутка, – кивает Саня. – Некогда нам, правда, к Гере надо успеть до автобуса.

    И тут за спиной у дядьки через клубы дыма стала видна обстановка малюсенькой комнаты. Два дивана по стенам, между ними столик. В углу какой-то шкаф, нечто среднее между сервантом и комодом. На одном из диванов в коконе рваного одеяла спит Санина бабушка. Мы громко разговариваем, но, кажется, ей это не мешает.

    Какие сны видят твои старики, Первач? Спорим, им снятся родные деревни, в которых они когда-то жили. Тебя ведь это бесит, правда, Первач?

    Как только выходим из общаги, я задаю вопрос, который так и вертится у меня на языке все это время:

    – Саня, почему твой дядька сегодня трезвый?

    Саня смеется:

    – Так у них сегодня «пересменка». У них же план составлен. Дядька летом работал в колхозе. Семнадцатого августа получил зарплату, до семнадцатого сентября ее пропивал с Галькой, подругой своей. Девятнадцатого сентября бабка пенсию получит, тогда начнут пенсию пропивать. Четвертого октября у Гальки тоже пенсия, будут на Галькины деньги пить. А сегодня как раз восемнадцатое сентября – «сухой день». Они всегда себе выходной устраивают перед тем как им деньги выдадут.

    Первач, нигде нет такой горькой, такой ядовитой водки, как в твоих магазинах.

    После визита в общежитие отправляемся к Гере.

    Услышав ключ в замке, Гера выполз к нам навстречу в прихожую. Он не может сам открыть входную дверь, поэтому и у меня, и у соцработника Светки свои ключи.

    – Привет! – Гера тянет ко мне ладонь для рукопожатия. На ней – широкая белая мозоль. Передвигаясь на коленях из комнаты в комнату, Гера с силой опирается на ладони, и на них «натаптываются» твердые подушечки.

    – Привет! – Я жму руку брату. – А я сегодня с гостем! Это наш басист Саня, ты его по видео знаешь. Саня, это мой брат Гера.

    Далее происходит короткая заминка: Саня не видит руку Геры. Гера знает из моих рассказов, что у Сани большие проблемы со зрением, и пытается поймать его ладонь, но из-за плохой координации промахивается и с размаху здоровается с пустым пространством. Я беру Санину руку и вкладываю в руку Геры. Мозоли на пальцах басиста соприкасаются с мозолями на ладонях Геры. В этот момент словно считываются какие-то коды. Приветствие состоялось. Я усаживаю Саню на стул. Теперь надо подсказать им тему для беседы. Закидываю пробный камень:

    – Гера, вот тебе для компании такой же идеалист: представь, он, как и ты, все еще за «Спартак» болеет.

    Камень попадает в цель. Оказывается, как раз вчера «Спартак» играл с ЦСКА и, естественно, продул. Они начинают увлеченно обсуждать матч. Как и когда отбил мяч Акинфеев, кто долго не пасовал и потерял подачу, почему пора сменить тренера… В это время я выполняю нехитрую работу по хозяйству. На кухне перегорела лампочка – меняю. У Геры на столе стоит грязная чашка – мою. Выношу мусор в «мульды» в центре поселка. Возвращаюсь. Гера и Саня уже обсуждают Кубок УЕФА. Открываю привезенную для брата банку пива (без чужой помощи Гере пиво не открыть) и оборачиваю в целлофановый пакет, чтобы не выдохлось.

    Рекомендуем:  Книги Михаила Полюги

    Тети Фаи теперь нет, и квартира, будто живое существо, скорбит по ней и живет воспоминаниями. На стене в кухне висит заметка, вырезанная из районной газеты. Тете Фае очень понравилась коротенькая статья про некую бабушку Ульяну. У этой бабушки было пятеро детей и много внуков, и все ее любили. На фото счастливая старушка снята в окружении не менее счастливых ребятишек, которые дружно обнимают ее.

    Тетя Фая неровно, дрожащими руками вырезала заметку и приколола булавкой к обоям. Ни у меня, ни у Светки не хватает духа снять эту вырезку. Снять – значит захлопнуть окно в другой мир, в иную реальность, где нет одиноких бабушек, где все старушки окружены ватагой смеющихся внуков. В шкафу, где хранятся крупы и хлеб, на стене тоже висят фотки – моя и Герина. Тетя Фая приклеила их пластырем. От времени пластырь пожелтел.

    В большой комнате от стен отваливаются обои. Это потому, что тетя Фая не давала нам сделать ремонт. Она тяжело болела в последнее время и опасалась лишних хлопот, берегла последние силы. Тетя Фая боялась слечь, потерять способность ходить, ведь тогда она не смогла бы сама заботиться о Гере. Говорила: «Вот не станет меня, тогда делайте что хотите!»

    Ее не стало, а мы ничего не хотим пока. Решили с Герой и Светкой, что с ремонтом подождем до весны. Обои свисают, как лоскуты кожи. На кресле лежат пушистые шерстяные носки тети Фаи. Она ходила в них даже летом. Так и будут лежать до весны. Я сейчас завидую Сане: он не видит ни этих облезлых стен, ни вырезки про бабушку Ульяну, ни носков на кресле… Где бы взять такой пластырь, чтоб заклеить эту рану?

    Первач – режет и рвет, рвач – не врач.

    Гера приглашает попить чаю, и мы чаевничаем втроем. Болтаем о футболе, о новом альбоме группы «Сплин», конечно, о мерзкой погоде. Через четверть часа мы прощаемся с Герой и идем на автобусную остановку.

    На удивление без опоздания приезжает маршрутка-микроавтобус. Садимся с Саней на первое сиденье к водителю в кабину. Дворники размазывают капли дождя по стеклу, а вместе с ними и наше в стекле отражение. Я вижу, как вода смывает мое лицо. Вот я есть, а вот – вжик-вжик! – и меня уже нет.

    А кто я? Кто? Как понять по этим строчкам, которые я сейчас пишу о своей поездке в Первач, есть я на самом деле или не было меня, не существовало в реальности? Вот не назову имени своего, не скажу, откуда я, сколько мне лет и какого я пола, и вообще, сказано же в Библии – душа пола не имеет. И потолка не имеет, и стен, и обоев на стенах, и комнаты в общаге, и шерстяных носков на кресле…

    Есть ли у тебя душа, Первач? Куда ты ее спрятал? Под размокшую грядку? Где ты хранишь ее – за одной из безликих дверей в лабиринте общежитских коридоров? Выбросил в мульду, завернув в пакетик, как пропойца-мать недоношенного ребенка? Разлил по бутылкам с самогоном и водкой?

    Я еще побуду с тобой до конца этой строчки, а потом возьму Саню за руку и мы прыгнем вместе в лес из черных буковок, спрячемся за ними – и поминай как звали. А еще лучше, пожалуйста, забудь, как нас звали, и тогда в ответ – всего лишь обмен любезностями между старыми врагами – я постараюсь забыть тебя.

    Вынырнем с Саней в своей реальности, на автостанции родного уютного города, а напротив – вокзал, с которого уходят поезда в Москву и Питер, а оттуда летают самолеты и можно добраться в любой уголок света – хочешь во Флоренцию, а хочешь в Рим. Вернемся к своим концертам, впрыгнем на фотоснимки, запишем свою музыку на дисках и нотной бумаге, как будто и не было тебя, Первач.

    Не было и нет.

     

    Сердце без лапок

    «Расскажите про Пуньку!» — просила я родителей в детстве.

    Когда для перечисления твоих собственных лет хватает пальцев одной руки, реальные события, случившиеся лет за десять до твоего рождения, кажутся столь же древними, как сказочное «давным-давно, в некотором царстве»…

    Итак, давным-давно, но вовсе не в тридевятом царстве, а в отдаленной вологодской деревне жили-были мои молодые родители. Оба не царского, а чистокровного крестьянского происхождения. Хотя, глядя на фотографии мамы в юности, в это трудно поверить. Внешне она напоминала принцессу — Одри Хепберн из «Римских каникул», но с местным колоритом: такая же стройная, как былинка, с глазами олененка, только одета не от кутюр, а из арсеналов райпо. Родители только-только поженились и стали жить в деревушке, которая даже сказочному непривередливому лешему показалась бы слишком… деревушечной.

    Но поскольку мама все-таки была почти что принцесса, у нее при дворе, впрочем, не царском, а скотном, появился собственный безмолвный рыцарь. В маму влюбился местный немой дурачок Ленька — единственный сын бабки Густи. Ленька в те эпические времена тоже был молод и, как ни странно, красив. Легкая умственная отсталость не отразилась на его внешности, разве что глаза оставались не по возрасту наивными, а в остальном, чем тебе не Иванушка из сказки: высокий, ладный, на лицо приятный, и волосы у Леньки вились, пускай и не русые, а каштановые.

    Бабка Густя боялась, что после ее смерти Леньку заберут в больницу для душевнобольных. «Их там на вулицу не пускают! В еду лекарства ложат! Как в тюрьме держут!» — сокрушалась она и копила для сына «приданое»: хотела завещать деньги своему племяннику Валере, чтобы тот позаботился о Леньке, когда ее не станет. Некоторые доброхоты бабку Густю отговаривали, мол, пропадут твои труды прахом! Заберет Валера денежки, а Леньку все равно сдаст в дурдом! Бабка Густя при таких разговорах молчала, поджав губы. Она никого не слушала, откладывала каждую копеечку на сберкнижку, даже сахар и чай не покупала, не тратилась на одежду: донашивала обноски, которые ей отдавали соседи. Ленька тоже щеголял в чем Бог пошлёт.

    ….А папа маму к рыцарю Леньке не ревновал. Во-первых, обижать убогого, безобидного человека — большой грех, а, во-вторых, в глубине души отец считал ущербными всех мужчин, умудрявшихся жить рядом с моей мамой и не влюбляться в нее. Так что согласно этой логике Ленька был нормальный парень, только немой и плохо одетый.

    Безмолвный воин делал даме сердца подарки и совершал во имя ее подвиги. Он то приносил и оставлял на крыльце нашей избы букет ромашек, то помогал в самом тяжком труде. Например, однажды при том самом дворе, где мама работала бригадиром, сломался водопровод. Устранить поломку у слесарей не получалось целые сутки. Пятьсот рогатых-хвостатых мучились от жажды, а мама — от жалости к ним. Самой неприхотливой корове нужно не менее ведра воды после каждого кормления, и доярки зарабатывали себе надсаду, таская воду из пруда. Ради мамы Ленька спас и бабонек, и буренок: пусть парень не мог похвастаться силой ума, у него были крепкие руки. Он носил воду и день, и ночь, пока весь скот не напился досыта. После этого подвига рыцарь рухнул без сил и почти сутки спал прямо в раздевалке для доярок и скотников. За подвиг водоноса мама выхлопотала для него небольшую премию от колхоза. Эти деньги бабка Густя, конечно же, положила на сберкнижку…

    А однажды бессловесный рыцарь подарил маме крошечного щенка дворняги. Назвали собачонку Пунька. Шло время, а песик все не рос и не рос, по-прежнему целиком помещаясь на папиной ладони. Размер у малыша оказался декоративный, а характер — боевой. Пунька отважно бросался на любого человека, зверя или птицу, если считал, что хозяевам угрожает опасность. Малыш виртуозно владел искусством психической атаки: невиданно малый рост песика и его визгливый лай приводили в ужас неприятелей, никогда не видавших таких воинов-невеличек. Вдобавок Пунька снискал себе славу живого охотничьего амулета. Любой поход за зверем или птицей становился удачным, если папа брал песика с собой в лес. Пунька умел распутывать следы белок и куниц. Пыхтел, упирался, но вытаскивал из воды убитых уток.

    У Лёнькиного подарка был только один недостаток — в высокой траве он совершенно терялся. Однажды на сенокосе малыша не заметили в густой отаве, и косой отхватили ему все лапки… Горю моих родителей не было предела. Они выходили Пуньку, но бегать сам крохотулька теперь не мог, только кое-как ползал на лапках-культяпках. И тогда мама и папа стали по очереди носить песика в кармане. Отец по-прежнему брал с собой Пуньку на охоту, и малыш, как и раньше, неизменно приносил удачу. Он не утратил способности плавать и был благодарен, когда его отпускали в пруд за поверженной кряквой или чирком. В воде Пунька не чувствовал своего увечья. Он прожил долгий собачий век в любви и заботе, и скончался овеянный славой, поскольку посмотреть на чудо-охотника без лапок приходили люди со всех окрестных деревень. После смерти, как и положено герою, малыш «переселился» в семейные предания вместе с немым Лёнькой.

    Когда бабка Густя ушла в мир иной, ее племянник оформил опеку над безмолвным рыцарем и получил наследство. Наперекор злым языкам Валера, словно в отместку сплетникам, изводившим его долгие годы, сдержал клятву перед теткой: не стал двоюродного брата «сдавать в дурдом», а увез его к себе в Вологду. Говорят, что бессловесного воина даже устроили в спортивную секцию для психически больных людей, и он стал чемпионом не то по бегу, как киношный Форрест Гамп, не то по прыжкам в длину… Но в разлуке сразу с тремя любимыми — родиной, матерью и дамой сердца — немой рыцарь прожил недолго: он так сильно тосковал в заколдованном замке многоэтажки, что эта тоска, как ржавчина доспехи, сожрала дни его жизни.

    Придет время, и я обязательно расскажу эту историю внукам. Пусть они помнят про Леньку, Пуньку и бабку Густю. Пусть, как и я, задаются вопросом: Пунька, мой Пунька, сердце в кармане, немое, без лапок, можно ли сделать дар любимым дороже, чем слово, дар, прекрасней, чем ты?

    Понравилась статья? Поделиться с друзьями:
    Добавить комментарий

    ;-) :| :x :twisted: :smile: :shock: :sad: :roll: :razz: :oops: :o :mrgreen: :lol: :idea: :grin: :evil: :cry: :cool: :arrow: :???: :?: :!: