Егор Фетисов

Детство

I

Учусь считать года неделями –

Особый счёт.

И что бы мы сейчас ни делали –

Она растёт.

И на УЗИ почти не вертится,

Спокойный плод,

И хоть пока не очень верится –

Она живёт.

II

«Ну хорошо, пойдём смотреть “ав-ав”!

Доешь творог». Ищу её ботинки.

Она жуёт, игрушки и картинки

Обвив собой, как маленький удав.

«Коляску взять? Ты будешь в ней бай-бай?»

Тут нужно быть сто лет как дипломатом,

Чтоб в этом лексиконе небогатом

Понять ребенка. Допиваю чай –

Он всё равно давно уже остыл,

Как, впрочем,  поутру остыла каша,

Они на остывание легки…

Ну вот, я сам вперёд неё заныл!

Даёшь «ав-ав»! Победа будет наша!

Осталось только завязать шнурки.

III

Тоне

Ведь между нами три десятка лет…

И эта бездна между мной и мною

Мне кажется, как и бедняге Ною,

Вполне преодолимой… Или нет?..

 

Потоп неумолим, и каждый год

Всё уже и темней полоска суши…

Нахлынет время и ковчег разрушит,

Ведь ясно же, что он не доплывёт.

 

А, может, детство – это он и есть?

И Арарат давно остался в прошлом?

Тогда не нужно никуда и плыть…

 

Но где же голубь? Где благая весть?

Всё стало предсказуемым и пошлым.

Мне этого тебе не объяснить…

IV

Ноябрь как прививка, как противоядье зиме

По сонным артериям парка в преддверие стужи

Проник в моё тело. Те птицы, что были в письме

От Господа Бога – быть может, заблудшие души –

 

Отосланы прочь – адресатам из стран, где теплей.

Лишь голуби и воробьи остаются в шкатулке –

В них дочка играет. Она у меня Водолей,

И щёчки похожи на пухлые свежие булки.

 

Знобит от осенних прохожих, от стылости рук.

Прививка на то и прививка, чтоб в мизерных дозах

Зараза бродила в крови и брала на испуг

Тем, что в организме присутствуют метаморфозы,

 

Тем, что по-осеннему стало вдруг голо кругом:

Листы выпадают из старых своих переплётов.

Спи, спи Водолей, мы когда-нибудь всех их найдём –

Разосланных птиц, и расспросим об их перелётах.

V

Я «агукаю» больше, чем дочка,

Призывая её к диалогу.

Крохотуля. Такого росточка,

А уже говорит понемногу,

Комбинируя всё, что придётся:

От мяуканья кошки до хрюка.

Эта смесь у нас песней зовётся.

Жаль, что мне не понять в ней ни звука.

Так мы с ней в разговоры играем,

Если мы нагулялись, поспали.

А ведь я никогда не узнаю,

Что мы с ней в эти дни обсуждали.

***

Спас медовый, чуть позже яблочный, Очищаться и жить пора, А над городом хмуро, облачно, Льёт по-прежнему из ведра. Мы какие-то малахольные, Хоть и Господу – господа. Выбираем стихи окольные, Не ведущие никуда. Так и будем над всем куражиться — Современность с приставкой «пост-» – Пока ангелы не покажутся, Пока всем не накрутят хвост, Пока отзвуки колокольные Не спугнут последних ворон… Пока мысли и чувства сольные Не сольются в последний звон.

***

Хоть и бабье, а всё-таки лето. Закружило в листве и меня. Все оттенки осеннего цвета – Янтаря, желудей, ячменя, Шкурок беличьих, яблок сушеных И каштанов с какой-нибудь рю – Переплавлены в листья и кроны И в наследство даны сентябрю. А сентябрь, легковесный кутила, Всё, что есть, всю наличность – на кон. И беспомощно капля застыла На коре потемневших икон.

Мыльный пузырь

Растёт, колышется боками – Как бы смеётся тяжело. Он на тончайшее стекло Похож. Притронувшись руками, Разрушишь форму навсегда И воссоздать её не сможешь. И только влажный след на коже Оставит мыльная вода. Не прикасайся, отпусти – Пускай летит к небесной вате, Ведь у судьбы на циферблате – Пусть и без стрелок – без пяти. Так стих дробится без следа На миллионы многоточий. Казалось бы – он так отточен – И только мыльная вода…

***

Хрупкий перламутр зимы В городской черте неярок, Чернотой промозглых арок Весь изъеден. Тон размыт. Ворожит воронья пара – Чёрен их цыганский глаз – Может, накликают кару, Может, молятся за нас. Проступают всюду лужи, Весь щербатый и рябой, Иногда приют жемчужин, Дом моллюсков – наш с тобой.

Снег

Он не порхает – липнет к лицам, Как рой беззвучных комаров. Он ищет, где бы приземлиться, Он заползти всегда готов За ворот, в тёплые подмышки, Проникнуть в самое нутро И делать там свои делишки. Всё так задумано хитро, Что раскусить его проблема: Личину запросто сменив, То лирику подкинет тему, То улыбнется в объектив, То снежной бабы облик примет, То ласково обнимет ель, То новое примерит имя: пороша, наст, сугроб, метель… Он от весны бежит, играя, В лесных оврагах кое-где Белеет до начала мая. И душу отдает воде.

***

Бывают редкие звери: Динозавры, морские коровы, снегоуборочные машины. Думали – зима будет теплой! Верю, Но нельзя не заметить странность такой причины Неуборки снега, торжества сугробов, Опущенности лиц водителей и возимых – Колею откопать – поди, попробуй! Хорошо, наверное, для озимых Такое количество снежной массы. Но вряд ли будут сеять на Петроградке, Рядом с Петром и Павлом, не отходя от кассы. Хотя эти могут, у них с чувством юмора всё в порядке. Ведь скажут потом: «Старались, мол, для народа, Чтоб где на лыжах, а то зима-де». Историю города преподает природа – Так, кажется, было в семнадцатом в Петрограде! Бабушка с сумками перемотнулась через сугроб – Бац! И полпенсии в снежной каше… Теперь хоть понятен Блок: вот едет какой-то жлоб На джипе, он точно «белый» и не из наших! Не дай Бог оттепель. Будет такая жижа, Что все мы потонем, и тот на джипе здоровом, И бабка с остатками пенсии, и Пётр, и Павел, и иже С ними. Останутся динозавры. И морские коровы.

***

Седые тростники залива — В белёсой дымке ноября. Мужские спины терпеливо Ждут клёва — да, похоже, зря. В карманах согревая руки, Брожу по берегу зимы, Беря у осени взаймы Её желтеющие звуки…

Сизиф

Бог по тебе отмерит боли, Даст счастья – глубины предельной. Он знает, выдержишь доколи, Он знает, что твой крест нательный Не для Голгофы — знака ради, Его неся к своей вершине, Мечтаешь тихо о награде: О деньгах, славе, о машине. И путеводный твой клубочек Отныне Google или Yahoo — Игра в соединенье точек, Уход от боли и от страха. Ты и не Авель, и не Каин — Всего лишь тень за чашкой чая. Из года в год свой тащишь камень, Его уже не замечая.

Выставка

В Эрмитаже выставляют Прадо – Сурбарана, Гойю и Эль Греко… И душа, не чувствуя распада, Хочет в шкуру влезть чужого века: Ведь у Сурбарана Агнец Божий На баранов наших непохожий. Что-то вроде временной примерки — Туалет австрийки Маргариты. Женщина со взглядом пионерки, Только что в металле не отлита, Созерцает платья и причёски  – Тех эпох живые отголоски. Медичи – холёная матрона, В черном вся, как вдовам и пристало. Перед полотном, как перед троном, Что-то любопытствующих мало. Вот же агнцы, вот же это стадо! Но душа не чувствует распада… Дама, перешедшая на локти, Чтобы передвинуться поближе, Шепчет: «Посмотри, какие ногти. Маникюр, как у мадам в Париже» — Это про Иисуса у Эль Греко. Боже, посмотри на человека — Это ведь и вправду Агнус Деи. Не орёл, парящий всемогущим, Не киты, не львы, не орхидеи, Даже не травинка в райских кущах. Только незнакомец на портрете Дюрера за нас за всех в ответе…

***

Дождь проторённым шёл  маршрутом, А нас обоих бес попутал Забраться за город сюда, Когда кругом текла вода — За шиворот, куда попало, И что-то в небе грохотало Несовместимое со сном, Сосновым запахом пахнуло, Два старых колченогих стула Со скрипом приютили нас, И бесы били в медный таз И фейерверки запускали По случаю своих торжеств. И столб кренился, будто шест, Под тяжестью небесной стали, Но провода его держали… Потом всё стихло, влажный пар От мятых листьев поднимался. И мир, хоть был ужасно стар, Ужасно молодым казался. Моложе даже нас с тобой, Хотя наш возраст неизучен – Мы рождены такой же тучей, Свинцовой, тёмной, грозовой…

Рождество I Звезда упала. Я видел первым. Разверзлись недра, дымились жерла, И, как рукой, всё бесшумно стёрла Ночь.

Прошли волхвы, понукая мулов, Во след с востока пески задуло. Их голоса отдавались гулом В ночь.

Рекомендуем:  Андрей Платонов. Песчаная учительница

Потом убили младенцев многих. С небес спокойно взирали боги, И засевала быльём дороги Ночь.

Быльё взошло, забивая веру, Закрылись жерла, но пахнет серой, И пусто смотрят миллионеры В ночь.

Раскаты грома, круги салюта, Сопит младенец, текут минуты… Ещё не знает всего маршрута В ночь.

II

Погасли гирлянды на ёлочных лапах, И винный бокал чем-то жирным заляпан, И утро – опять непомерная плата За веру в богов. Уже убирают игрушки в коробки, Вернулись на улицы толпы и пробки, всё вынесли вновь за привычные скобки Зубов и рогов. Убрали с бульваров вертепы и ясли. Задули все свечи, и звёзды погасли. Не видно того, кто нам машет, так счастлив, С других берегов…

Пасха

Пасха прошла как-то тихо, спокойно, бесцельно, Уток стрелял на безлюдных весенних заводях, Но не убил ни одной, и дело отнюдь не в заповедях, — Просто промазал. Немного побыл отдельно

От куличей, жирногубых: «Воскрес! Воистину!» Словно мы все обручились какой-то тайной. Я же хотел бы, чтоб этот ковчег случайный Прочь отвалил и оставил меня на пристани…

***

Так вот какой он, Ад – Инсульт, кровать, горшок, И взгляд покрыла сетка мелких трещин. Почти беззвучен ранний листопад, От дерева оторван лоскуток – Без боли, без страданья – вещь от вещи. Так вот какой он Рай — Собачки хвост и нос, И сушки с маком, и с песком ведёрко. Когда взаправду существует край, Где в шутку жизнь, а чудный сон всерьёз, И в травке кем-то выкопана норка. Чистилище… Как знать, Быть может, это ты. Так ясен ум, и сил еще телега… Но сдал отец, и постарела мать, И с приближеньем вечной темноты Всё явственней отсутствие ночлега.

Детство

I

Учусь считать года неделями – Особый счет. И что бы мы сейчас ни делали – Она растет. И на УЗИ почти не вертится, Спокойный плод, И хоть пока не очень верится – Она живёт.

II

Их стало двое. Вместе с кошкой Теперь три пары женских глаз За мной следят. Я понемножку Стал разбираться в сосках, ложках, В намёках булькающих фраз.

И мысль, что я уже стал папой, Не взмыла в небо, не парит. Она, к девчушке косолапой В кроватку юркнув тихой сапой, Лежит, любуется, не спит.

III

«Ну хорошо, пойдём смотреть «ав-ав»! Доешь творог». Ищу её ботинки. Она жуёт, игрушки и картинки Обвив собой, как маленький удав.

«Коляску взять? Ты будешь в ней бай-бай?» Тут нужно быть сто лет как дипломатом, Чтоб в этом лексиконе небогатом Понять ребенка. Допиваю чай –

Он всё равно давно уже остыл, Как, впрочем,  поутру остыла каша, Они на остывание легки…

Ну вот, я сам вперед неё заныл! Даёшь «ав-ав»! Победа будет наша! Осталось только завязать шнурки.

IV                 Тоне

Ведь между нами три десятка лет… И эта бездна между мной и мною Мне кажется, как и бедняге Ною, Вполне преодолимой… Или нет?..

Потоп неумолим, и каждый год Всё уже и темней полоска суши… Нахлынет время и ковчег разрушит, Ведь ясно же, что он не доплывёт.

А, может, детство – это он и есть? И Арарат давно остался в прошлом? Тогда не нужно никуда и плыть…

Но где же голубь? Где благая весть? Всё стало предсказуемым и пошлым. Мне этого тебе не объяснить…

V

Игрушками заполнен дом — как сад Опавшими плодами перегружен. И детство так и просится наружу, И взрослости так хочется назад –

Пусть комнаты пустуют в этот час — Песочные часы перевернулись, Мы все бы в эти комнаты вернулись — В другом обличье – но не в этот раз.

Всегда не в этот раз, всегда потом, Когда на сходке звёзд сойдутся масти, И кто-то подтвердит: «Да будет так!» —

Вновь время перекинется мостом Через всю жизнь – назад, обратно в счастье, Чтоб можно было сделать первый шаг.

VI

Ноябрь как прививка, как противоядье зиме По сонным артериям парка в преддверие стужи Проник в мое тело. Те птицы, что были в письме От Господа Бога — быть может, заблудшие души —

Отосланы прочь – адресатам из стран, где теплей. Лишь голуби и воробьи остаются в шкатулке – В них дочка играет. Она у меня Водолей, И щечки похожи на пухлые свежие булки.

Знобит от осенних прохожих, от стылости рук. Прививка на то и прививка, чтоб в мизерных дозах Зараза бродила в крови и брала на испуг Тем, что в организме присутствуют метаморфозы,

Тем, что по-осеннему стало вдруг голо кругом: Листы выпадают из старых своих переплетов. Спи, спи Водолей, мы когда-нибудь всех их найдём – Разосланных птиц, и расспросим об их перелётах.

VII

— Папа, что такое птицы? А куда они летят? Почему у них на лицах Не носы, как у ребят?

Почему у птички, папа, Сбоку расположен глаз? А у птички – это лапы Или ноги, как у нас?

А зачем у птички лапы, Знает дядя наверху. Дядя всем нам тоже папа, Хоть сродни и пастуху.

 Ну а мы бредём отарой, Знай нагуливаем вес. Кто был молод, станет старый – Вот и весь, считай, прогресс.

Догорает папироса, Оставляя пепел, дым. Задавай, малыш, вопросы – Мы куда с тобой летим?..

VIII

Я «агукаю» больше, чем дочка, Призывая её к диалогу. Крохотуля. Такого росточка, А уже говорит понемногу, Комбинируя всё, что придется: От мяуканья кошки до хрюка. Эта смесь у нас песней зовется. Жаль, что мне не понять в ней ни звука. Так мы с ней в разговоры играем, Если мы нагулялись, поспали. А ведь я никогда не узнаю, Что мы с ней в эти дни обсуждали.

***

Короткое лето на вес изумруда – Лишь часть завета Из ниоткуда. Как крик совиный В ночном партере, Как привкус винный, Что в каждой вере. Намёк на дали, На ветры в поле… Дожди достали… По чьей-то воле.

Утро после болезни

Все спят. Температура спала. Бреду на кухню, пилигрим. На улице так снега мало, Как будто в небе кризис с ним.

Как будто выдают по пачке, И только серый, городской. Махнуть бы в лес, тряхнуть заначку – С деревьев легкий белый рой.

И он роился бы, искрился И на ресницах оседал, Чтоб мир на время изменился, Чтоб он неузнаваем стал.

На этом снежном карнавале Деревья – в белых масках крон, Там мы бы заново узнали Друг друга, белок и ворон.

***

Есть женщины, похожие на тростник, качаются на ветру, как мунковский «Крик». Есть женщины, похожие на коров, тучно лежат и стадно приходят с лугов. Есть женщины, похожие на старинную мебель — В них есть стиль, но нет жизни. Есть женщины, что твой фельдфебель — Страшно поднять глаза и лучше укрыться в строй. Есть женщины аппетитные, как бутерброд с икрой, Строители-женщины, строящие карьеру, мужа и шефа. Женщины-мифы, женщины бубны и трефы, Женщины-червы, была одна даже пик, Женщины-стервы, носящие модный парик. Женщины-сфинксы у Лейтенанта Шмидта, Женщины, срочно желающие корыто… Другое, новое… а лучше машину и виллу, Есть агрессивные женщины, вроде Харибды и Сциллы, Есть женщины, пьющие водку, другие – шампанские вина, Есть женщины с наркозависимостью от магазинов. Есть тонкие женщины, тонкие — в смысле натуры, Есть женщины, понимающие литературу, Есть женщины-сны, которыми спать беспробудно, Есть женщины чудные или смотрящие чудно. Есть женщины – воплощения тьмы или света, 90-60-90 и в форме, простите, буфета. Есть женщины в шубах и женщины неглиже, Есть женщины… и есть женщины… и есть же…

Аутотренинг

Я сильный, я сильный, я сильный… Пишу на двери в туалете. Двуядерный и семижильный, Практически в бронежилете. Но взглянет судьба иcподлобья — Слегка только зубы оскалив, И сразу покорность воловья В моём недопитом бокале. В моих недописанных циклах Загадочны и сексапильны Брюнетки на топ-мотоциклах. Я сильный, я сильный, я сильный…

Подземка

Это мир кротов, Сотни тысяч ртов Выдыхают мрак И вдыхают мрак. Поцелуй без губ – Тут квадрат, там куб, Треугольный нос, Треугольный глаз. Ниагарой тел, Что белы, как мел, Эскалатор вниз, Стойте справа, плиз! Фонари горят Посерёдке в ряд, Освещают путь, Не дают уснуть. Это мир кротов, Это тёмный склеп. Я сойти готов, Да Вергилий слеп.

***

Машины замело, как ромовые бабы, лопаты в магазинах скупили впопыхах. И мир нам всем назло Unter dem Schnee begraben , И зимняя резина, Как розы, вся в шипах. Так тихо, и светло, Встается веселее, За окнами рычит, Буксует грузовик. Деревья занесло В единственной аллее. И во дворе торчит Как в детстве снеговик. И я на этот раз Не еду в мегамаркет, А медленно бреду Туда, где продают — Хоть что-то из колбас, На Новый год подарки, Да и вообще еду, Порядок и уют.

Рекомендуем:  Лера Манович

Канал Грибоедова

Слепые львы, без выраженья, Мост натянули над каналом, И в этой позе, без движенья Проводят дни, в канале вяло Течет вода, почти застыла, А Чацкий так и не приехал, И всё, что здесь когда-то было, Как ряской, затянуло эхом.

***

Латунь заката, медь Петра, Чугун решёток и оград, И деревянное вчера То тут, то там ласкает взгляд.

Угрюмость бронзовых царей И золотой кораблик-шпиль. И каменных монастырей От взглядов скрывшаяся быль.

Небес нечастый лазурит, Улыбок воск, мостов металл, Соборов мрамор и гранит, Львов белый гипсовый оскал.

Зимы потёртый мельхиор, Хрустальный тоненький ледок. И непонятный до сих пор О чём-то с кем-то диалог.

Окна

Нагромождение этажей – Стёкла, бетон и сталь. Чужие стали еще чужей. Окна выходят в даль.

Родные стали еще родней: С возрастом это так. Окна уперлись в глазницы дней, Окна выходят в мрак.

На пустыри, на забытый склон Чьих-то ушедших лет. Окна выходят на чей-то стон, Эхо былых побед.

На кладбище, на могильный холм, Где сгинули чьи-то сыны. Окна выходят в Валхаллы холл, Окна выходят в сны.

Окна выходят в ложь и страх, Окна выходят в миф. До боли, до темноты в глазах Мы смотрим и смотрим в них.

Ждем, что из страха, из сна, из лжи — Пусть в неурочный час – Боги посмотрят на этажи. Может, заметят нас.

Город

Крохо-боры, Мини-бары, Буры слов Уходят в мозг. Беры в логах, Капибары Спят в логинах, Спрятав нос. Крохоборы Прячут строки, Ритм в карман, И стих – в рукав… Мини-бары Прячут стоки, Алко-стоки Всех канав. Беры ничего не прячут, Спят в логинах капибар… Буры снов Мозги карячат, И оттуда валит пар. Гиго-хваты, Макси-домы, Кто-то матом, Кто-то ломом, Кто-то просто рот набив. Город-призрак, Тень Содома. И Гоморры негатив.

Промоутер

В предновогоднем вечернем свете Он выделялся в своем берете, И красно-синим отливом кожи, И безразличьем ко всем прохожим. «Художник». Сплюнул.  «Пишу картины». Обдал дыханьем уставшим, винным, Замялся, сунул мне руку – «Боря», И было видно, что было больно. И можно было не слушать дальше: В таких рассказах так много фальши, И в то же время живые слёзы. Пил, вроде, в шутку. Ушла – серьёзно. Потом не продал то, что писалось, И пить продолжил – что не осталась, Что не вернулась. Что часто снилась. Что к жизни в целом попал в немилость. «Не проходите! Окраска! Стрижка!» Я попрощался. Он, как мальчишка, Был независим, отставив ногу. Он был художник. И слава Богу…

Автопортрет

Язык обложен и коричнев – От кофе и от табака, И в почках северно-столичных Полно кислотного песка. В душе уверенность невежды, В мозгах – окрошка из цитат, И под изменчивой одеждой Всё то же сердце – в двести ватт.

* * *

Тебя не пронимает это, Тебя не будоражит то, И только видимость поэта Фланирует в твоем пальто, Кряхтит: «Остановись, мгновенье!» С утра до вечера брюзжит И, прикрываясь вдохновеньем, Ничем уже не дорожит.

***

В небе снег, под ногами соль, Соль-минор Брамса, Баха, Шопена. Убираю на антресоль Бутсы, ролики, вновь надену Теплый свитер, колючий шарф — Вязки синей, добротной – в две толстых нити. Солнца красный холодный шар Чуть над кронами — не в зените. Да и летом оно не там – Наше солнце не любит своей театральной ложи. Достаю с антресоли хлам – Лыжи, санки – валяться ему в прихожей.

Августовское

На озере вечер. Скопа берега облетает, Как чайка, белеет – Похожи манерой летать. Порывистый ветер Лысух в тростники загоняет, И всё холоднее… Так август – пора холодать. Пора бить бекасов На влажных заросших низинах, Поднявшись пораньше, Часть сна перелескам отдав, Живя каждым часом, Который, подобно резине, Длиннее и тоньше, Прозрачнее, чем в городах. Простейшие вещи, Казалось бы, рябь, полнолунье, Дорожка по ряби Блестящим лежит полотном… Таинственно плещет Вода, эта вечная лгунья, То кажется явью, То чайкой, то светлым пятном.

Михайловское

Всё новодел и новострой, Лишь ели помнят шаг поэта И лип не поредевший строй В аллее Керн. И Сороть где-то В лугах к Тригорскому бежит. Он был здесь в ссылке и на воле. Стих в жарком воздухе дрожит И миражом висит над полем. А приезжал ли он сюда, Писал ли письма, жёг ли свечи? Лишь ели, липы и вода Хранят в себе с поэтом встречи.

***

То ли звери протоптали, То ли боги проложили – Чтобы люди не роптали – Чтобы люди легче жили,

Эти сонные дороги, Эти выходы и входы. Отчего тогда тревоги тут и там пробились всходы?

Отчего бреду я лесом – Не по тропам, не по нотам? Это знают злые бесы Или очень добрый кто-то.

За окном

Весь мир в окне – сквозь фикуса листы чуть Сереет солнце над каналом стылым, И голыми ветвями в небо тычут Два тополя, и голуби бескрыло

Вмерзают в снег, как светлые чернила — Водой разбавлены и выплеснуты сизым: Не пишется кому-то там. Ни силы, Ни образов, и частые репризы

Напоминают, как он ограничен, Недалеко ушедший от гравюры Мир заоконья. Ни полётом птичьим,

Ни цветом – грязно-серым, чёрным, бурым Неколебим, всегда во всем привычен – А создан ведь с божественной натуры…

Утро с Гюнтером Грассом

Встаю с утра, глотаю «Арбидол», Обратно лечь желанье нестерпимо. Но я твержу себе: «Давай! Пошёл! Пошёл!» Движеньями сома или налима

Перемещаю тело в коридор, Пусть сомья слизь течет ручьем из носа. На голове не про-, а перебор: Не сноп пшеницы, а росточки проса.

И зеркало не скажет: «Ты милей Хотя бы Грасса в кепке и с усами!» И я ползу за тысячу рублей Туда, где тенорами и басами

Склоняют как попало падежи… А Грассу уже восемьдесят с гаком! Собачьих лет минует рубежи И выглядит на семьдесят, собака.

Вот мне бы так – легко слагать тома Про жизнь собачью, выглядя моложе! Заманчиво, заманчиво весьма… Плести сюжеты, чтоб мороз по коже

Не у меня – у тех, кто дочитал Хотя бы до трехтысячной страницы. Эх, зеркало, печален твой овал. Такое может, разве что, присниться…

***

И в этот лес пришла пора Пилить стволы в два-три обхвата. Деревьев липкая кора Уже бугриста, узловата, Мельчайших трещинок полна, Жучков, любительских подсочек… Долбит невидимый желна, Как будто ставит многоточье. А за рекой колокола И сёл притихшие околицы. Смерть здесь давно уже жила, Но до поры считала кольца.

***

Фигуры все ещё на доске, ни одна Не съедена, не разменена себе в ущерб. И все-таки партия проиграна, и холодна Печальная пойма, пристанище сонных верб. Упрямо твердишь, что начало, что видит Бог – Фигуры все на доске, и ходы все впредь. Но время проиграно, и прорастает мох На наших камнях, даром, что это твердь. С дебютом было понятно, куда ходить – Всё писано в книгах, и с эндшпилем нет проблем. Осталось еще середину понять, прожить, Прочувствовать, наконец, как тяжело без схем. Отдать, что ли сердце, как пешку, сыграть гамбит… В обмен на её улыбку, и знает Бог, Быть может, здесь вовсе никто не победит, И там, на других камнях прорастает мох…

*** Г.Гампер Из дождя и под дождь, и на климат не спишешь никак Это пение струй, этот голос небесного рога. Где-то в линиях жизни таится незримый зигзаг – неуверенный росчерк пера или что-то от Бога —

белой молнии штрих, уходящий насквозь через смех – в пустоту пустоты, в беспредельную темень зевоты, и сгустившихся туч на мгновение прорванный мех, как на звере, убитом во имя забавной охоты.

***

Не смей печалиться, дружок, Когда дубы зазеленели. Ты, не прикованный к постели, Несчастлив, но не одинок.

Всего лишь смертен – гложет червь Такое молодое тело. Корабль, давно покинув верфь, Земли не видит – в этом дело.

Рекомендуем:  Борис Зайцев. Странное путешествие

Не узнает меридиан, Где так божественна прохлада, Где солнца желтая громада, Дымясь, ложится в океан.

На неизвестной долготе Средневековым мореходом – Ты чувствуешь, что всё не те Закаты, ночи и восходы.

А дни… не очень-то в цене. Чу, слышишь, птица в кроне пела – О жизни, страсти, о весне… Не слышишь? Может, в этом дело…

***

Поспите, граф, ваш Петербург уныл, А в Петергофе высохли фонтаны. По городу, не сняв своих бахил – Как небо, голубых и грязно-рваных, Гуляет сумасшествие, визжит Повсюду тормозами, курит в душу. Устраивает сходки, дележи И жрет на вид сомнительные суши. Глумится в кабинетах над людьми И каждый вечер празднует застолье. Поспите, граф, хотя бы до восьми, Вас ждет безрыбье, скука и безволье.

Арест Ореста

Арест Ореста был бы справедлив: Пятнадцать лет бы отмотал и точка! Потом родил бы сына или дочку, Убитое отчасти возместив. А так, простите, бабский самосуд, И имена здесь сути не меняют. Не боги мстят, не боги извиняют. А кто карает, кто решает тут? Арест Ореста – был бы верный шаг. А так – спускать на парня всех собак, Устраивать подобье травли псами, Меня увольте и травите сами! Арест Ореста был бы справедлив: Ведь был же и, в конце концов, мотив, Отмщение, все помним мы, за папу, Заколотого в ванне тихой сапой. А так теперь навеки прецедент, Хоть ты котенка в речке утопи, Эринии, как супер-клей момент, В затылок дышат и шипят: «Не спи…» Сейчас любой второй от них привит. Раскольниковы только подкачали. Залиты липкой кровью тонны стали, Не спит Орест. Один Орест не спит.

***

Когда-нибудь мы все умрем вот так – Как будто воск свечи заменит кожу, И то, что ты когда-то был моложе Не факт. Не в такт Коротким всхлипам комья грунта… «Кто бросил, отошел!» — три зрелых хари, В которых в каждой водки по три фунта, Засыплют гроб, как лужу на базаре. Но раньше — в церкви – с грохотом коробки, разгрузят, не заметив поминанья, И гости будут скованны и робки Перед лицом последнего свиданья. И мысли будут обращаться к богу, Пытаясь зацепиться за прощенье, Две тетки всю обратную дорогу Друг с другом будут обсуждать леченье И цены на квартиры – «это ж надо, Воруют, не стесняются греха…» Когда-нибудь мы все покинем стадо, Чтоб обрести другого пастуха. И будет не хватать какой-то точки, Стилистики трагедии конца – Она так глубоко во взгляде дочки, Что не украсит смертного венца…

Камни Сергею Ю. Камни, покрытые мхом, это мы, в самом деле. Мелочь пейзажа, кому-то ведь радует глаз. Были бы листьями, может, давно б облетели, Были б водой, протекли, прожурчали за час.

Мы же лежим, обрастаем и словом, и делом, Мох говорит на понятных ему языках. Были б стихами, и писаны были бы мелом, Если не вилами в чьих-то умелых руках.

Грея на солнце гадюку, шершавую кожей, Знаем, что время стоит, как в запруде вода. Были б детьми, мы на ангелов были б похожи. Лёгкое сходство. Исчезло б потом без следа.

***

Поздняя весна – Не в коня корм. В мире полусна Никаких норм, В мире полусна-половодья Не в коня подковы-поводья. Вроде заждались, Но часы врут, Как часы Дали, Да и стол крут, Вот уже и март Приказал жить, Вот и низкий старт И — рубежи. Можно свитер снять, Мир потеплел. И бежать, бежать… Пока жив, цел…

***

Так странно невесома тень собора, Вот-вот порхнёт и спрячется в листву, И дальше – вверх, в объятия простора, И дальше – к Богу, к свету, к торжеству. Но тень есть тень – ей просто возноситься, А сам собор останется стоять, Иконы в нем останутся мерцать, И люди – необъятному молиться…

Две женщины Гале и Грите

Мы не свидимся с вами после: Вы будете Бога возле, Для таких, как я, там нет места – Я заика и плут, вы – невесты. Пусть такие разные с виду, Любящие строить обиду Друг на друга в шуточной розни, Пока не уйдёт самый поздний, Самый последний гость… Дух от духа, от кости кость, От крыла крыло-оперенье, Ваши общие стихотворенья Не видны стороннему взгляду: За алтарь заходить не надо. Вот и мне отведенное место – Я заика и плут. Вы – невесты.

***

Богу – богово, мэру – мэрово, Заму мэра – простое замово, Миллионеру – миллионерово, Тутошним, тамошним – тутово, тамово, Лисам – норово, птицам – небово, Мне по списку – всё, что положено: Страны разные, те, где не был я, Карусели ещё и мороженое. Нам бы всем – всего, что так надо нам, Бомжу бомжево – не годится. Богу – богово, чёрту – ладана. И верёвочке – виться, виться…

***

Сплети мне рубашку из листьев крапивы: Я страшно устал от своих превращений. Порывы писать, как ненастья порывы, Как дикие крылья – предвестья крушенья Всего, что так близко, тепло и понятно. Растет ощущение смутной тревоги. На белых руках потемневшие пятна – От прежних рубашек остались ожоги.

***

Мы просто милые шуты На празднике царя Гороха. Да, да, мой друг, увы, и ты Комедианствуешь неплохо. Зачем-то давишь полный газ, По встречке обгоняя осень. Как будто это что-то даст – Другие начертанья сосен, Другие письма в пустоту, Что мы с тобой зовем стихами. Другую, может, немоту, судьбу с другими потрохами…

Разговор с отцом

В тот вечер спорили с отцом О роли университета, О том, чем жить, в конце концов – Семьёй? Идеями? Монетой? О том, что уровень страны, Пожалуй, важен не в футболе, О том, что все кругом равны, Как кильки в банке – слабой соли. Соседский пес – охрипший бас – Напоминал, что он в порядке. Единственный он слышал нас И возмущался взлаем кратким. «Тук» — совки бились о стекло, Оставив отпечаток влажный, И сколько времени прошло, Вдруг стало попросту неважно. Оно, как волны по воде, Казалось, не имело цели. Его оставив не у дел, Мы молодели, молодели… И канул университет, И вынырнули чьи-то байки – Про то, как чей-то там сосед Кого-то завалил без лайки, О том, что на калгане спирт Полезней, чем любые виски, О том, что с жизнью нужен флирт, А не казенная прописка. Так ночь прошла, не дав ответ На изначальные вопросы. Проснулись мы почти в обед, Взъерошены, хрипоголосы, Достав нам ряженки пакет, Сказал мне папа еле слышно: «И всё же университет… Хорошая по жизни… крыша». В окне — у озера камыш Старался гнуться и качаться. К чему нам столько лишних крыш? Навряд ли сможем разобраться…

***

Когда нет сил на ленты и цветы, У дочки третий день температура, И жизнь почти прошла – в литературу – Она со мной. Я говорю ей «ты», «тебя», «тобой», и очень редко – «дура».

Я никогда не говорю «жена», А дочка не болеет, слава Богу, И март пришёл оттаивать берлогу, Поскольку календарно он – весна.

Так хочется неясной красоты И смутного стремления наружу, И всё, что есть, так хочется нарушить, Как мартовские юные коты Затягивать весну на горле туже…

И только когда всё на волоске, Она не манит больше и не снится, Встречаются не губы, а ресницы, И говорят на птичьем языке.

***

Твой камень – сердолик, а мой – агат. Но мы с тобой – даст небо – неразлучны. Прожить бы так хотя бы пятьдесят, Чтоб дождь шумел и солнце жгло беззвучно, Чтоб дети превращались в детвору, Из школы приносили что попало: Оценки, шишки, новую игру, Обломки старой… Чтоб всего навалом. Чтобы не думать, в чем ты виноват, Едва остыв от ссоры и от крика, А просто знать, что бледный твой агат Без тёмного не может сердолика.

***

В тумане мутно-самогонном, Междумашинном, заоконном Тонул домов безликий строй, Мостов однообразный крой, И мой троллейбус серо-синий, Ходящий по одной из линий, И я, смотрящий в пустоту, И чайки прямо на лету… Столбы с назойливой рекламой, Родные лица, папу с мамой – Всё бесконечное боке В своём топило молоке. Троллейбус полз, в туманном сне Дорогу щупая усами, И постепенно всё в окне Переполнялось адресами. Так проявлялся негатив, И всюду проступали зданья, Так появлялись очертанья, К своей душе не подпустив…

Понравилась статья? Поделиться с друзьями:
Добавить комментарий

;-) :| :x :twisted: :smile: :shock: :sad: :roll: :razz: :oops: :o :mrgreen: :lol: :idea: :grin: :evil: :cry: :cool: :arrow: :???: :?: :!: