Александр Киров. Митина ноша

Пер­вая кни­га рас­ска­зов и по­ве­с­тей Алек­сан­д­ра Ки­ро­ва из Ар­хан­гель­ской об­ла­с­ти при­гля­ну­лась сра­зу. Чи­та­ет­ся и пе­ре­чи­ты­ва­ет­ся она с боль­шим удо­воль­ст­ви­ем. Есть в ней све­жая ин­то­на­ция, со­сто­яв­ший­ся стиль,

Первая книга рассказов и повестей Александра Кирова из Архангельской области* приглянулась сразу. Читается и перечитывается она с большим удовольствием. Есть в ней свежая интонация, состоявшийся стиль, хотя платоновское влияние иногда и чувствуется, например, в рассказе «Троянос Деллас». Взгляд на жизнь совершенно оригинальный: ироничный и философский одновременно. Действительность ужасна (спивается Россия!..), но смакования пошлости и жестокости в её описаниях нет, голос у Кирова чистый и добрый.

Заметны и пока не реализованы по-настоящему возможности создания полноценной художественной прозы: игра реальности и мистики, сатирическая окрашенность, отличные, написанные без натуги разноголосые диалоги – не вымученные и плоские, как часто бывает у начинающих, а искренние и эмоциональные, в переливах естественного речевого ритма («Таня рисует волка»).

Думается, что Киров спокойно может работать и в драматургии, а там у нас авторов достойных – кот наплакал. Весьма удачны названия (это тоже показатель), наконец, возраст, для прозаика ещё совсем юный, позволяет спокойно гулять на творческом просторе.

Есть, как водится, и сбои: недостаточные портретные характеристики и, наоборот, затянутые описания и рассуждения, – особенно явны длинноты во второй половине книги.

Впрочем, и без внешних примет Кирову удаётся показать самое главное – характер:

«Аттестационное сочинение ученика одиннадцатого «бэ» класса… Белозерова Юрия Алексеевича. Тема: «Человек, которого я уважаю».

Изо всего предложенного выбираю я тему седьмую как более мне близкую.

А чево не первую не вторую не третью спросите?

А не хочу. И не согласен.

В меня отчим в четыре года кружку спиртяги залил, так я этого г… тьфу. Кроме одного раза потом. А тут в кажный год чего-нибудь. Вон у меня дед заорал на отчима не быть тому, и топором… И у Шикспирова там мужик так орёт. А если б его дед не умудохал дак его бы мамка отравила бы. Заместо спирту ацетону бы подсунула. Она уж раз пыталась. А снова бы не получилась, он бы ей придушил и девку бы. И всё золотой мужик у простых людей выглядел. Всё как у нас». («Седьмая тема»).

Понятно, что автор использует новеллистический принцип: «брать быка за рога», пренебрегая экспозицией, антуражем и предысторией, но чуть перегибает палку – читателю трудно ориентироваться в сюжете. В некоторых рассказах сложно разглядеть авторскую мысль – цельности не хватает, например, в «Фениксе из «Незабудки».

Пожалуй, лучшие рассказы и повести в книге следующие: «Багратион», «Лобная психика», «Смерть Милы Йовович», «Дуэль», «Троица», «Седьмая тема» (особенно), «Троянос Деллас» (текст достоин, как и предыдущий, публикации в столичном журнале), «Жил да был на свете генерал, ординарец подле генерала», «Сберегла».

Киров использует сказовый стиль («Багратион»), лирико-иронические отступления, есть в книге и настоящий русский юмор, заставляющий смеяться до слёз и сквозь слёзы. Автор может воссоздать любую интонацию подлинной народной речи, которую придумать нельзя, можно только услышать и приблизительно воспроизвести.

Пьянство – не единственная наша беда, мы были бы счастливы, если б только пьянство терзало нас… У нас болезнь другая, куда более тяжкая. Впору думать: есть ещё шанс на спасение, или мы всё же неизлечимо больны? Хворь эта душевная и духовная сразу. Много лет мы наблюдаем медленный, но верный путь от сумасшествия к самоубийству. Уже ясно, чем всё это закончится – полным провалом, а потом нас ждёт окончательный выбор. В качестве комментария к этим словам можно привести писательские размышления в рассказе «Последний из миннезингеров»:

«Вот. Собрался о народе писать, а понесло не в ту степь. Или в ту? Народ – не то, что он есть, а та идея, которую он несёт. Идея эта воплощается в управителях государством нашим. И можно сколько угодно говорить о нравственности родителей, но если у их ребёнка врождённый сифилис – это говорит само за себя.

Говорить о том, что правители эти народ не любят – опять неправильно. Это сам себя народ не любит. Сам себя народ изживает. Если хотите, декадентства в простом современном мужике (любом!) больше, чем в Мережковском и Гиппиус вместе взятых и помноженных на брюсовских гуннов. И это «возвращение к древнему, вечному, никогда не умиравшему…» Каждый спит и видит, как героически сражается за правое дело. А проснувшись, создаёт для этого поступка всё большую и большую мотивацию».

Митина ноша
1

Солнце палило дико, не по-божески. Пот катился градом по полным Митиным щекам. Рубаха на спине побурела. Волосы слиплись. Два неподъемных чемодана вывернули руки, а спину тянул назад гигантский сидор чудовищной формы.

Даже во время затяжного марш-броска под Кенигсбергом двадцать лет назад он ничего подобного не испытывал. А ведь был в пути какой-то час и от города отошел километра на два. Годы. В этом году пятьдесят стукнуло.

2

Все это наваждение началось неделю назад, когда, громко постучавшись, хрустя новой кожанкой, вошел в избу высоченный мужик. Вообще-то назвать его «мужиком» даже у самого простого деревенского паренька язык не повернулся бы. Кроме высокого роста гость отличался некоторым благородством лица, надменностью улыбки, которая, казалось, не сходила с его лица.

– Здесь живет Дмитрий Семенович Иванов?

– Здесь. Здравствуйте, проходите.

– Присядьте с дороги, чайку выпейте.

– Спасибо. Я тороплюсь. Чаю же не люблю. Со станции еду. Вам Макаров билет купил.

И гость полез во внутренний карман новой куртки.

Шура всплеснула руками и заплакала.

3

Жили они в деревне Березник, в десяти километрах от районного центра. Всю жизнь, безвылазно. Исключением были два года в жизни Мити, когда он был на войне. Про два года эти Митя никогда не вспоминал, никому про войну ничего не рассказывал, но только один раз в году – 9 мая – был в стельку пьян. И плакал раз в году – 9 мая.

Жили без выходных, без паспортов, без зарплаты, без прав, без льгот. И без детей. Бог не сподобил. И без слез, кроме Дня Победы.

Была мельница – работал мельником. Закрыли – работал в совхозе, обихаживал скотину. Плотничать Митя не умел, зато получше любого ветеринара принимал у коров отел, трогательно заботился о телятах, называя их «робятами». Этим и жил.

И лишь одна была у него мечта: съездить в город к брату.

Брат старший жил в Москве, был большим человеком. Его еще до войны призвали в армию, и больше он в деревню не возвращался. Пару раз в отпуск только приезжал. Да еще на похороны к матери. Выучился, продвинулся… И вот уже лет десять не бывал, присылал только открытки к именинам Мити и жены его Шуры.

По поводу брата Митя редко, но роптал: вот не был бы младшим, не было бы опеки над родителями, призвали бы в армию. Глядишь, и тоже бы… А так только в войну прошлепал за два года пол-Европы, а потом на поезде обратно за две недели привтыкал.

Цели своей поездки Митя никому объяснить не мог, наверное, и себе тоже. Хотелось пожаловаться на бестолковый колхозный быт, на неустроенную жизнь, на то, что, глядишь, в город не сегодня-завтра переселят, а там? И просто поговорить, глядя в умные братовы глаза. Но уехать было не так-то просто. Часто сельчане, на попутках и пешкодралом добиравшиеся до станции (восемьдесят километров от райцентра, да до него десять), так же возвращались обратно или неделю голодали и вшивели на вокзале, смешные, деревенские, недоверчивые и робкие, всеми ругаемые, выталкиваемые изо всех очередей, в ожидании билета на заветный мистический поезд. Поэтому как-то (полгода назад) Митя с городской почтовой машиной (бывшего мельника в райцентре знали и уважали) послал весточку сослуживцу Макарову, который жил на станции. Весила эта памятка основательно. Самым легким в ней предметом была записка: «Вася купи мне билет пожалуста до Москвы столицы нашей Родины. Извини за беспокойство. Спаси Господи».

И билет приспел. К поездке надо было готовиться, и Митя написал брату письмо, поставил мужикам бутылку-другую самогону, чтобы забили и оприходовали поросенка, съездил с торговкой Павловной на городской рынок, набрал кое-какого деревенского скрабу – неудобно же ехать с пустыми руками – набил сидор… Бабка собрала ему чемодан.

Вроде можно ехать. И тут началось.

4

Ведь сказал же он Шуре по-хорошему: «Никому не говори, что еду!» Сказал. Она и не проболталась, только словом обмолвилась с троюродной сестрой. Жалко стало: непутевая, муж бросил, двое детей на шее. Вот и сказала: может надо чего? Надо оказалось, и слишком много чего надо… передать на станцию. В Москву заказы делать – денег нет, а вот кобелю своему (на станцию уехал работать) и того и этого… Может, вернется. А потом пошли гости.

Была у Мити одна слабость. Слабость характера. Никогда никому и ни в чем он не мог отказать. Одно время даже попивать стал на мельнице, но тут Шура заявила: «Будешь приходить домой пьяный, уйду!» Он не то чтобы поверил, но пить перестал.

Первой пожаловала золовка Аннушка с большим свертком и с порога кинулась в ноги:

– Митя, сто раз выручал, сто первый выручи! Опять не убереглась! В райцентре в больнице сестра работает! Замолви словечко, я вон пирогов напекла!

Рекомендуем:  Евгений Скорупский. Палисадничек

Потом Трофим. Отказать нельзя – крышу перекрывал:

– Митя, мне тоже билет нужен. Отдай своему товарищу патефон.

После него прискакал одноногий Илья (ногу под Москвой оставил):

– Митя, протез стерся. Помоги Христа ради! Пусть на станции в больнице отремонтируют!

Илья еще не вышел, а в избу прется парторг с чемоданом:

– Слушай, Иванов. Для дела надо. Я тут на бумажке адрес написал: зайдешь на станции и передашь. Там письмо еще личного характера. Так ты не читай.

Приподнял Митя чемодан, вздохнул и кивнул.

До райцентра на подводе его довез Семянников. Довез до самого моста.

– Ну, Митрий, поезжай. Там на вокзале в камере хранения мужик одноглазый работает. Передай ему вон…

Он достал из сена чекушку. Митя со вздохом втиснул ее в сидор.

5

Сзади послышалось урчание мотора. Митю догнал грузовик. Машина притормозила, водительская дверца приоткрылась. Оттуда выглянул молодой, но седой мужик.

– Здорово, дядя Митя!

– Здравствуй, Саня.

– На станцию?

– Туда.

– Садись. Я до Рябово только.

– Спаси тебя Господи.

Митя запихнул чемоданы и рюкзак в кузов и полез в кабину. Жить стало и лучше и веселее. Рябово было в тридцати километрах от райцентра, а это почти полдороги. Санек был трезв и в духе.

– Куда полетел-то?

– К брату, в Москву.

Митя вдруг оживился.

– Саня, я у тебя хочу спросить: ты чего молодой, а седой весь?

Шофер довольно расхохотался.

– Да жена у меня, Верка, на парикмахера выучилась. Таблеток каких-то купила – «Гид-ро-пе-рит». Решила для эффекту еще белил добавить. А на ком пробовать?

Митя тоже посмеялся, потом продолжил разговор (он чувствовал, что это его моральный долг перед шофером):

– Дети-то когда пойдут?

Саня враз сделался серьезным:

– Проблемы у меня, дядя Митя. Вернее, у Верки. Хочу тебя попросить: замолви словечко в Москве, а я Верку свожу. Только мне дать тебе нечего.

Митя засуетился:

– Ничего-ничего, Саня. У меня много своего набрано. Скажу – от тебя.

– Ну и добро.

Вскоре приехали в Рябово.

Саня довез Митю до околицы.

– Ну давай, дядя Митя!

И Митя пошел дальше. Сорок километров остались за плечами, и ноша показалось ему куда более легкой.

6

Унылое и раздраженное солнце перевалило за полдень. Дорога вилась вперед бесконечной полосой. Но оттого, что шел по этой дороге Митя пешком, полоса для него расползалась вширь.

Знакомое ощущение пути, который не одолеть. Сейчас казалось, что тогда было легче. Наверное, и в самом деле. Во-первых, он шел тогда в обозе, и, если сильно уставал, всегда мог подвинуть кого-нибудь на телегах. Во-вторых, был моложе и сильнее, смелее, чем сейчас. Но тогда могли убить. Тогда вжимались в землю при налетах, хватались за оружие, видя впереди, сзади, сбоку чужих людей. Вот однажды так же, как сейчас он плетется, восходили-восходили на пригорочек. Забрались – а там их встретили. Ох, встретили! Как вспомнишь, мороз по коже продирает. А сойдет мороз, слезы горькие в душе кипят. Половина взвода Митиного немецких гостинцев после того восхождения отведала. Лейтенант Емельянов да старшина Лукьянов первыми пробу сняли.

– Ма-ши-нен-ги-вер-со-рок-два… – с ненавистью пробормотал идущий, одолевая подъем.

Когда Митя поднялся на пик холмистой дороги и увидел с него бесконечный серпантин, то понял, что сил вообще не осталось. Но он продолжал идти по привычке.

И вновь сзади послышался громкий, только на этот раз трескучий звук. Митю догонял мотоцикл. Он поставил чемоданы на землю и принялся отчаянно махать руками. Сидор от нарушившегося баланса потянуло назад, и Митя попросту с размаху сел на задницу и крякнул от боли. Мотоцикл остановился и заглох. Пожилой мужик, сидящий за рулем от души хохотал. Митя улыбнулся тоже.

– Подвезешь?

– А подтолкнешь, так подвезу. Только я недалеко, до Антоновской.

Митя мигом прикинул: от Рябово он протопал километров десять, до Антоновской тоже десять… И от нее десять. На душе запели райские птицы!

А вот мотоцикл заводиться «с толкача» не хотел. А может, «стартовал» Митя плохо. В конце концов мужик слез с сиденья и стал на пару с будущим пассажиром толкать стального конька-горбунка. На этот раз им сопутствовал успех.

– Поехали! – проорал мужик.

Митя запихал пожитки в люльку, уселся за мужиком. Тот оглянулся на заднее колесо и поморщился. Митя что-то спросил, но мужик махнул рукой, и мотоцикл неспешно запрыгал по пыльной дороге.

7

Антоновская встретила лающими собаками, которые гнались за мотоциклом по всей деревне. Мужик остановился у одного из подорожных домов.

– Ну все, мил человек, приехали.

– Уж не знаю, как вас и благодарить!

– Молчи, пехота!

– А ты как узнал?

– Да так, может, видел тебя где, а может, похож ты на кого. Где воевал-то?

– Под Дрезденом Победу встретил.

– Не, я в Берлине был. Коня вон на обратном пути подобрал. Ну давай. Может, чайку или покрепче чего?

– Спасибо, мне к поезду надо.

– А успеешь к своему поезду?

– Теперь успею.

Так они распрощались. Митя двинул дальше.

8

Никакого подъема душевного больше не было. Через километр после деревни Митя захватал ртом воздух, заперехватывал чемоданы с земляческой поклажей, задергал спиной. Но все эти дорожные хитрости уже не действовали. Плечи, спина, руки, голова налились неизживаемым грузом.

Митя немного оживился, когда увидел вдалеке дома. Но как же долго они не приближались!

Подобие человека, пыльный, грязный, вонючий, с проступившей жесткой неопрятной щетиной, он приковылял к табличке «Лагерь труда и отдыха». Первым домом был магазин. Митя ухнул весь груз на крыльцо. Ухнулся сам. Через пять минут достал из кармана часы, посмотрел на них, вяло встал и пошел.

За прилавком скучала безвозрастная и бесформенная продавщица.

Митя достал из кармана мятую цветную бумажку:

– Бутылку мне. Красненького.

Продавщица неприязненно уставилась на него, заставив съежиться под пираньим взглядом. Потом пошла в подсобку, буркнув:

– Своей пьяни мало.

Митя попытался что-то возразить, но потом махнул рукой. Взял бутылку, вышел на крыльцо, открыл и жадно хлебнул из горлышка. Раз, другой, третий. Захорошело. Появились силы.

Не желая упустить этот момент, Митя взял свою ношу и двинулся через деревню и дальше. У околицы он встретился с участковым, как назло за какой-то надобностью оказавшегося именно в этой деревне, именно у этого магазина. Тот остановился и долго смотрел Мите вслед, а Митя ежился и еще больше потел под этим взглядом, который чувствовал спиной.

9

Несколько раз он останавливался и откупоривал бутылку. Глотки старался делать маленькие. Красное давало некоторое тупое забытье от неимоверной усталости, которую он чувствовал. Даже веселило. В какой-то момент он выдумал себе, что поднимется вон на тот пригорок и увидит там голую бабу с большими грудями.

Но веселье быстро прошло. С пригорка виднелась такая же дорога, и в его затуманенной голове мелькнула мысль, что подобное ощущение он сегодня уже испытывал. В бутылке оставалась еще половина, и он приготовился в очередной раз приложиться к ней, как вдруг услышал блаженный звук – шум мотора. Через минуту с ним поравнялся грузовик и притормозил. Митя с молчаливым упорством схватил чемоданы и полез с ними в кузов.

– Куда прешься, деревня? – раздался злой голос из кабины.

– Так… это… подвезли бы…

– А слово «здравствуйте» ты знаешь?

– Здравствуйте… Извините…

– Смотри-ка, и «извините» знаешь?

– Подъехать бы… На станцию…

Водитель вышел из машины, неспешно помочился на заднее колесо.

– Деньги есть?

– Откуда?

– Ну и пошел ты…

Мотор взревел, и грузовик, осыпав Митю пылью, улетел прочь.

Митя ткнулся в багаж и заплакал. Что плохого сделал он людям? Чем досадил? Почему обречен был на эту дорогу? Почему те, кто уважал его и здоровался с ним, добавляли в его чемоданы несносный и нелепый груз: белье, пироги, патефон, протез и чекушку?

На секунду возникла злая решимость бросить опостылевшую ношу, развернуться и пойти обратно. Но Митя сразу представил себе изумленное лицо Шуры, разочарование в глазах сельчан, досаду и праведный гнев брата, который зря проторчит на Ярославском вокзале в ожидании поезда… Представил, взял чемоданы и, шатаясь, двинулся по пыльной дороге.

10

Когда пропала и сама привычка передвигать ноги, Митя сел посреди дороги на свою ношу. Поэтому когда вдалеке показалась модная «Победа», он не делал дополнительных усилий, чтобы вставать и униженно махать руками. Автомобиль затормозил.

– Притомился? Садись, дед. Тебя как звать-то? Меня Михаилом величают.

Митя снова заплакал. Тогда новый знакомый Митин, Михаил, вышел из машины, подошел к Мите, руку ему протянул.

Митя выдавил:

– На стан-ци-ю…

– На станцию, на станцию. До самого перрона тебя доставлю. В лучшем виде. Ты, кстати, знаешь, что уже месяц как из райцентра до нас автобус ходит? А надо было узнать. Не восемнадцатый век на дворе, да и ты не Ломоносов. Чего молчишь?

11

Вокзал встретил его руганью, вонью и духотой. Казалось, все жители какого-то большого города набились сюда, как в бомбоубежище, боясь высунуть нос на улицу, чтобы не быть разорванными шальной бомбой.

Митя безнадежно посмотрел на сиденья, на которых граждане сидели по одному, по двое и даже по трое, и поперся в самый дальний и грязный заплеванный закуток. Поставил чемоданы – получилась небольшая скамейка, плюхнулся на нее, приставил к стене рюкзак и оперся на него спиной. Потом спохватился, достал из кармана часы, посмотрел на время. До поезда оставалось немного, шестнадцать часов тридцать минут. Митя вышел с запасом. Тогда он в изнеможении закрыл глаза и провалился в сон без сновидений, успев подумать: «Как же душно здесь!»

12

– Граждане! Пассажирский поезд номер… – торжественно возвестил репродуктор. – В связи с опозданием стоянка поезда будет сокращена…

«Бомбежка» закончилась, и пассажиры из вонючей душегубки ринулись на чистый воздух, к рельсам. Митя вздохнул:

– Наконец-то.

Подхватил чемоданы, ощущая привычную тяжесть. К ней добавилась еще одна: очень сильно хотелось в нужник. Но Митя терпел. Он шел и шел через здание вокзала к выходу и все никак не мог добраться до открытой двери. Митя посмотрел под ноги и с удивлением видел, что стоит на месте. Он словно увидел себя со стороны: неопрятный толстый небритый мужчина с опухшим лицом стоит на месте и ловит ртом воздух, как выброшенная на берег рыба.

Рекомендуем:  Дмитрий Драгилев. Все приметы любви

– Митя! – раздалось от дверей. – Рядовой Иванов! Здорово, деревня!

Он посмотрел туда и удивился:

– Емельянов! Товарищ лейтенант! А как вы здесь…

Потом прищурился:

– Мама! Мамочка!

И он потянулся к ней, как в младенчестве, просясь на ручки.

13

На пыльной дороге лежал человек. Пожилой мужчина. Дмитрий Семенович Иванов. Встать он уже не мог. Умер Митя. Сердце встало.

Последний из миннезингеров

К осени, вероятно, он вовсе забудет, что он такое, и, видя вокруг действие мира, не станет больше иметь о нем представления; пусть всем людям кажется, что этот человек живет себе на свете, а на самом деле он будет только находиться здесь и существовать в беспамятстве, в бедности ума, в бесчувствии, как в домашнем тепле, как в укрытии от смертного горя…

А. Платонов. «Река Потудань»

АВТОГРАФ

«Наступила, думается пора подвести итоги своего бесславного и бессмысленного жизненного пути.

Ни в одном из своих начинаний – ни в спорте, ни в учении, ни в службе, ни в творчестве – я не преуспел и, следовательно, являюсь человеком пустым, никчемным, пустолайным, коих и без того множество на свете белом.

Засим, как ни странно, и заканчиваю, потому как сказать мне более – нечего».

ПСИХОЛОГ

– Давно он был у вас?

– С неделю назад. За пять дней до тех событий, которые вас, наверное, интересуют.

– И как он выглядел?

– Подавленным.

– В смысле…

– Поникшим, грустным, с пустыми остановившимися глазами.

– Это было его обычным состоянием?

– Нет. По своей природе он был другим, хотя сложно утверждать наверняка, ведь он был…

– Кем?

– Шутником, но не злым. Его шутки не были жестокими. Он не был неприятным человеком.

– Но шутил часто.

– Да, для него это было стилем общения с окружающим миром, средством самозащиты.

– Шутки его были ироничны?

– Да, скорее всего так.

– А пример какой-нибудь можете привести?

– Пример… Ну вот около месяца назад. Сижу я в кабинете у себя. До этого с двумя «трудными» пообщалась, негатива наслушалась… Ладно. В общем, сижу, и вдруг звонок. «Алло!» – говорю. – «Это я, здравствуйте!» – «Чем могу…» – «Вам грустно?» – это он мне-то, психологу. – «Да». – «У вас радио включено?» – «Нет». – «А вы включите, там песня хорошая». – «Так», – включаю радио, а там что-то лирическое. – «Пойдемте потанцуем».

– Забавно.

– Да уж… Сейчас не по себе как-то, а тогда засмеялась, и настроение лучше стало.

– А листочек этого, ну который вы в начале зачитали…

– Самый известный и простой способ психологической разгрузки. Его потом нужно разорвать и выбросить или сжечь.

– Не разорвал?

– Нет. Он сидел, писал, пока я в бумагах рылась, а потом сложил пополам, мне протягивает и говорит с улыбкой такой странной: «Вы это положите в стол и не читайте, а я в следующий раз приду и порву все в клочья».

– И не пришел?

– Кто его знает? Может быть, собирался и не успел, может, и заходил, да меня на месте не было. Приходится ведь по кабинетам ходить. Теперь до конца жизни себе этого не прощу.

– Не стоит, наверное. Это бывает. У всех. Давно работаете психологом?

– Двадцать лет. Но таких людей не встречала. Похожих – да. Но отдаленно похожих. Такого – нет.

– А… в чем дело-то?

– Он донором был.

– В плане…

– Положительной энергии.

– Ну-у-у…

– А вы подождите, я вам лекцию о жизни после смерти читать не намерена.

– Извините.

– Да ладно. Вы тоже не обижайтесь. Нервы. Так вот. Около него постоянно вертелись всякие… И стар и млад. В общем, нехорошо так психологу говорить, но – хитрецы, захребетники, коросты, стоноты, нытики, одинокие, кому пойти некуда. Они его изводили буквально.

– Это он вам говорил?

– Да, чуть не дословно. Но он никого не мог… отшить. Никого.

– Слабость?

– А вот слабость или сила – вопрос философский. Извините, мне на совещание идти нужно.

– Последний вопрос. Когда и по какому случаю он начал к вам ходить на… сеансы.

– Три года назад был совместный вечер литературного кружка…

– У меня записано, что он руководил студией.

– Это он так считал. А по сути – это был кружок. Так вот. Был совместный вечер литературного кружка и психологического общества. Очень удачный. На тему «Психология творчества». Потом он пригласил меня в кафе – отметить. Вечер-то я и организовала и провела, он был больше для украшения. Впрочем, отметить – громко сказано. Он был непьющий… с некоторых пор. Моя сверхдоза – сто пятьдесят граммов сухого вина. Но за столиком он разговорился, разошелся, стал говорить о своих проблемах… Потом извинился, спохватился, проводил меня домой. А я пригласила его еще раз поговорить в кабинете у себя.

Здесь. Потом он редко и нерегулярно заходил. Все. Мне пора…

НЕКТО

– Давай начистоту. Хочешь на мое место?

– Ну что вы…

– Не дурак, не дурак. Знаю-знаю, что не дурак. Внимание: угадываю мысли: «Шеф страдает известным недугом, и от него попахивает. Связываться с ним в такие моменты опасно. И слушать его тоже. Разойдется – потом жалеть будет о сказанном и тебя сожрет. Постепенно. Умеет это сделать, матерщинник, частушечник и балалаечник. И я это понимаю, его соратник, заместитель и товарищ. И понимаю также, что вопрос рокировки или просто отстранения – это вопрос времени. Честно говоря, я думал, через годик или через два. Не готовы мы еще. Сожрать нас может определенный социум, в котором сам кум то как рыба в воде, то как рыба в ухе. Но не скажешь ведь ему это все прямо. Тогда точно сожрет. Сил еще хватит». Итак, дубль второй: хочешь на мое место?

– Ну что вы…

– Да ладно, блин. Не тушуйся, умник. Что естественно, то не постыдно.

– А что случилось-то?

– А вот это уже совсем другой разговор. Скажу просто: случилось. Случилось, что мне три пути-дороги на картах выпали. Первая – на пенсию. Она для тебя самая интересная. Но тут тебе надо суетиться. Вторая – на твое место. Чего напрягся? А третья…

– Думаю, до этого дело не дойдет. Выкрутимся сообща.

– Вот я всегда знал, что ты толковый парень…

ЖЕНА

– Он проснулся от звонка будильника. Было 6 часов утра. Я тоже проснулась. Встал, пошел на кухню, включил чайник, плюхнулся за стол и потянулся к пачке с сигаретами. Через пять минут пил кофе. Съел печенье, пробормотав: «Не надо бы сыпучего…» После завтрака гладил брюки, примерил по очереди три рубашки и остановился на второй, не новой, но достаточно уютной и привычной для тела. Оделся. Некоторое время стоял у зеркала в прихожей, без любования и любви смотрел на свою высокую сутуловатую фигуру, бритое лицо, коротко стриженные волосы. Потом начал негромко читать стихи. Читал несколько минут. Пару раз сбился, болезненно морщась при этом. Еще раз повторил текст…

Через час мы уже шли под руку к центральной площади. Там было полно народу, уже играла музыка. У памятника я пожелала ему удачи и отправилась к знакомым, увидев их в толпе. Он зашагал к белому зданию…

– Ничего в его поведении не показалось вам непривычным, особенным?

– Когда у него в пачке оставалась последняя сигарета, а это часто бывало утром, перед работой, он вынимал ее, выбрасывал пачку, а сигарету вкладывал в старый портсигар, который ему когда-то давно подарил родственник – фронтовик, что ли? – в общем, какая-то мужская романтическая история с этой дешевой плоской железной коробкой была связана. При этом говорил: «Вернусь – добью».

– А в это утро?

– Когда мы выходили из дому, он прикурил и выбросил пачку с крыльца. И не оставил ничего в той черной штуке на комоде…

ВЕДУЩИЙ

– Стоим мы все – глава, замы, ведущие и я сам. Тут он появился. Не то чтобы в последнюю минуту, но ведь главный сказал – за пятнадцать минут приходить, а он пришел за пять. Но шеф заводиться не стал. Так – зыркнул просто для порядка, а ему что? Я подскочил, тыры-пыры, вы десятый, наберитесь терпения. Он кивнул и в сторонку отошел. Потом пробормотал пару слов…

– А вы не могли бы припомнить, что именно он произнес. Или хотя бы как он это говорил, с какой интонацией?

– Помню что, а вот как… Нейтрально так сказал: «И здесь я чувствую себя посторонним».

– Кто-нибудь еще это слышал, кроме вас?

– Может и слышал кто, а может и нет. Виду никто не подал.

– Дальше…

– Главный пиджак поправил. А все равно брюшко-то видать. Всех обвел глазами и… это… пошли мы на трибуну.

ИЗ МЕСТНОЙ ПРЕССЫ

«Что запомнилось вам из торжественной части митинга?» – «То, что в речи ведущих и каждого выступающего по нескольку раз звучало словосочетание „день независимости“. Всего – пятьдесят один раз. Правда, я так и не понял, какой и от кого…»

ВЕДУЩИЙ

– Расскажите, пожалуйста, про его выступление на митинге.

– Мы предоставили ему слово десятым. Он – тра-ра-ра – поздравил, но как-то… не очень четко. Неопределенно – вот! Потом читал стихи.

– Как общественность реагировала?

– Эти… с телевидения засуетились, защелкали. Ну понимаете, молодое лицо… Мужик с камерой перед трибуной появился. Бородатый такой…

– Ага. Мне при мужика уже все сказали.

– Вот… и всё.

– А остальные, народ то есть…

– А чего народ… Слушайте, давайте запись посмотрим, мне телевизионщики кассету оставили, копию то есть. Там, правда, последнее стихотворение записано. Клип! – хе-хе! А до этого читал как читал. Да никто его и не слушал, честно сказать. У нас так всегда. И техника не на высоте… А потом втопил это, последнее. Даже комментарии чьи-то слышно. Ладно, давайте смотреть.

Рекомендуем:  Жанровая специфика «Лесной идиллии» И. Бродского

– Давайте.

ВИДЕОЗАПИСЬ

– …и последнее стихотворение.

«Он все-таки всколыхнул это болото!»

  Перед началом действия Гамлет сказал Офелии: «Мы с тобой первое следствие!» Но быстро увяли камелии.  

«Как геморрой?» – «Да вроде обошлось!» – «Слышь, дай глонуть!» – «А-ах! Хаар-р-р-ашо!»

  Грустные русские женщины, Мужчины русские – пьяные, Мужчины русские – мертвые, Счастье у нас – в изгнании!  

«Во-о! Молоток, братуха-а!»

  Счастье у нас в изгнании, Счастье у нас – одиночество, Счастье у нас – это мания. Маньяки мы, ваше высочество!  

«Ниче так, да?» – «Ишь ты!»

  Маньяки мы, ваше высочество. Маньяки с глазами горящими, Маньяки с губами голодными, Маньяки, о счастье молящие!  

«У-у-у-у!» – «Кхе-кхе, опус!»

  Маньяки, о счастье молящие Жрецов с глазами холодными. Маньяки, пули свистящие Мы ловим сердцами бездонными.  

«Каки-таки пули?» – «Непонятненько!»

  Мы ловим сердцами бездонными Надежды на счастье туманные. Мы шепчем губами голодными Молитвы какие-то странные.  

«Во-во!» – «Шепчем-шепчем – не нашепчем, а тока шептуна пустим!»

  Молитвы какие-то странные Не объясню вам, леди, я. Ведь в каждом маленьком городе Здесь своя большая трагедия…  

«У-у-у-у!»

«А-а-а-а!»

«А-А-А-А-А-А-А-А-А!»

– Так-то все и началось.

ЖЕНА

– Банальный вопрос: в каких отношениях вы были с вашим мужем?

– Банальный ответ: в хороших.

– Он был старше вас?

– Да. На пять лет.

– И каков секрет семейного успеха?

– А мы в принципе жили порознь.

– То есть…

– То есть у него была своя жизнь, у меня своя. Иногда они пересекались.

– Вы откровенны.

– Стараюсь. Я даже могу сказать, где, как правило, пересекались наши жизни.

– Да нет. Не нужно.

– Не нужно так не нужно.

– И давно такой либерализм?

– Вы неточно выразились – это демократия. Года три или четыре. Мы поженились при обстоятельствах… не совсем благоприятных для него. И вот в его бредовом сознании возникла мысль, что я спасла ему жизнь и он теперь должен посвятить ее мне…

– Стоп-стоп, простите. Давайте по порядку. От чего вы его спасли?

– От самоубийства. Нервная система у него всегда была расшатанной, да пил он еще вдобавок… И тут мы познакомились, в период «духовного кризиса» то есть. Как я сейчас понимаю, для мужчины в такой момент спасительно любое чувство к женщине, даже простое увлечение. Просто этим увлечением оказалась я.

– И что потом?

– Потом, как говорится, суп с котом. Чуть не в прямом смысле. Я готовить не умею. Интересы у нас оказались разными…

– Это он вам говорил?

– Нет, что вы.

– Он вам не изменял?

– Нет. Это было частью его пунктика, «нравственным долгом», что ли.

– Вас это как будто даже злит.

– Нет, сейчас просто разозлилась, а вообще мне это раньше льстило.

– А как вы к его творчеству относились?

– К стихам-рассказам? Никак. Читала что-то… Не помню. Да я вообще… не знаток. Не Маргарита я, да и он не Мастер.

– То есть вы его считаете слабым автором?

– А я не знаю. Только вот одно скажу. Его многие терпеть не могли. Поэтому мне кажется, что он все-таки был талантливым.

– Интересная логика.

– Женская.

– А что он собой представлял как человек?

– Не знаю. Это у матери его спросить надо. А я что. После свадьбы все хорошие. И он… А потом в себе замкнулся. Все печатал что-то…

– У него были враги?

– Не знаю. Во всяком случае, я к их числу не относилась.

– Почему?

– Подозреваете, что ли?

– Ой, нет-нет-нет. Просто интересно.

– А он меня слишком устраивал…

МАМА

– Он был сложным человеком. И я даже затрудняюсь сказать, хорошим или плохим. Он был разным.

– Студенты его любили.

– Не все. Он по этому поводу любил повторять: «Я не поп-звезда».

– А как вы разделяете: любили – не любили?

– А которые любили, в гостях бывали. Он когда холостым был, у него бывали романы со старшекурсницами, а с ребятами постарше он и выпивал; бывало, что и чересчур. А когда женился, просто… находили повод заскочить на полчасика. Супруга-то его не больно жаловала таких гостей.

– Ревновала?

– Нет. Просто… Аура… Мир двоих… Я это понимаю.

– Ваши отношения с ней каковы?

– Не идеальны. И нечего здесь больше сказать.

– Понятно.

– Эх, да что вам понятно…

– Как вы к его творчеству относились?

– Не знаю. Непонятно мне все было. Заумно как-то. Мы же воспитаны на другой литературе: Горький, Фадеев, Вишневский. Рассказы сына я терпеть не могу. Жестокие какие-то, с матом. Стихи мне ближе, но и здесь… Я считаю, что хорошая литература – это которую читаешь и не испытываешь комплексов, что глупая или в гуманитарной сфере чего-то не добрала.

– О, у вас целая концепция читателя!

– Да что вы, ладно! Кофе хотите?

– С удовольствием.

– А расскажите что-нибудь о сыне…

– Что?

– Что хотите, что запомнилось…

– Запоминаются обычно мелочи, а вам это вряд ли интересно.

– Отчего же.

– В середине восьмидесятых он очень боялся ядерной войны. Тогда деятели наши переборщили малость с пропагандой. Потом мы, дураки, дали ему посмотреть с нами фильм «На следующий день» и еще – «Письма мертвого человека». Дальше – больше. Он где-то прочитал, что при взрыве атомной бомбы вспышка такого же цвета, как если смотреть на настольную лампу сквозь пальцы. Гляжу за ним, а он вечером за столом сидит и все потихоньку на бра поглядывает. Я не выдержала, спрашиваю: «В чем дело?» А он мне: «Откуда я знаю, может, уже летит, а я ничего и рассмотреть-то не успею». И вздыхает так тяжко. Ему тогда шесть лет было.

До депрессии дело дошло. Замкнулся. Проснется, в комок сожмется под одеялом, лежит и плачет. Еле потом расшевелили.

А потом постарше стал… У него было рассеянное внимание. Помните, у Казакова: «Странно, но ты в это лето не любил играть обыкновенными игрушками, а любил заниматься предметами мельчайшими. Без конца ты мог передвигать по ладошке какую-нибудь песчинку, хвоинку, крошечную травинку. Миллиметровый кусочек краски, отколупнутый тобою от стены дома, надолго повергал тебя в созерцательное наслаждение…»

Вот и он. В школе беда. Учить (если учиться) надо много. А он зацепится за деталь какую-нибудь и нудит. Представьте, с таким типом выучить параграф по истории средних веков!

Но все случилось, когда мы дошли до Энгельса. Читаем в учебнике: «Одним из любимых поэтов Фридриха Энгельса был миннезингер Вольфрам фон Эшенбах (родился около 1170 – умер около 1220 года)» и дальше – цитата: «Вот сквозь облака сверкнули на востоке пронзительные когти дня. На вид они в рассветном сумраке жестоки, напоминанье для меня о том, что путнику пора». Вот и началось: «Кто такие миннезингеры?», «А какие они были?», «А когда они жили?», «А он был последний из миннезингеров, да, ведь последний?» И так далее. Эшенбах меня доконал. Я уж проконсультировалась, литературы набрала. И оказалось, что не последний этот Эшенбах, последний, скорее, Вальтер фон Фогельвейде, или Конрад Вюрцбургский, или Марнер, или Тангейзер… А вообще точно и не сказать. Это было, когда он в шестом классе учился. А я-то, дура, том из «Библиотеки всемирной литературы» взяла, «Поэзия средних веков», стихи с ним учить стала… И доучили. Просыпаюсь ночью, слышу – бормочет за стеной. Прихожу в спальню, а это он стихи читает во сне и плачет. Что-то вроде: «Этот сокол ясный был мною приручен. Больше года у меня воспитывался он. И взмыл мой сокол в небо, взлетел под облака, Когда же возвратится он ко мне издалека? Был красив мой сокол в небесном раздолье, В шелковых путах лапы сокольи, Перья засверкали – в золоте они. Всех любящих, Господи, ты соедини!» Дальше – больше. Стал разговаривать только на эту тему. Ребята от него все – в сторону. Дразниться давай! Я его в охапку – и к детскому психиатру. Он нас выслушал. Потом говорит (умный такой дядька, старый, тоже вроде с прибабахом): «Да-да. Я тоже этим увлекался. Они еще биографии себе сочиняли. Мне, правда, про трубадуров больше понравилось. Там одного трубадура ревнивый муж зажарил, да и скормил неверной жене».

Биография писателя

Киров Александр Юрьевич родился и живёт в городе Каргополь Архангельской области. Родители и старший брат – врачи. По профессии – учитель.

Преподаёт литературу в Каргопольском педагогическом колледже, учебном заведении со столетней историей. В 2004 году защитил кандидатскую диссертацию по стихам Н.М. Рубцова. Женат, воспитывает сына.

Началом литературной творческой жизни считает 1995 год. С 1998 по 2012 год стихи, проза и эссеистика Кирова публиковались в российских и зарубежных изданиях «Белый пароход», «Бельские просторы», «Крещатик», «Ликбез», «Литература», «Мегалит», «Московская правда», «Октябрь», «Русское поле», «Частный Корреспондент», «Автопилотъ», «Московский комсомолец» и «Зарубежные задворки». В разное время был участником семинаров поэзии и прозы в рамках Всероссийского литературного фестиваля «Поэзия Севера всегда молода». (Творческие руководители В. Галактионова, В. Личутин, А. Логинов, М. Попов, И. Сабило, В. Чубар). В 2009 вышла первая книга повестей и рассказов Кирова «Митина ноша» (Архангельск, издательство «Правда Севера). В этом же году он стал лауреатом международного литературного конкурса «Серебряный стрелец» в поэтической номинации «Народная премия». А в 2010 – лауреатом Всероссийской книжной премии «Чеховский Дар» в номинации «Необыкновенный рассказчик» и участником X Форума молодых писателей России, стран СНГ и дальнего зарубежья. В 2011 году московское издательство «Время» выпустило сборник повестей и рассказов Кирова «Последний из миннезингеров» со вступительной статьёй Л.А. Аннинского, а столичное же издательство «Хроникёр» — книгу литературоведческих эссе «Русские каприччо Бориса Евсеева». Член Союза российских писателей с 2011 года.

Понравилась статья? Поделиться с друзьями:
Добавить комментарий

;-) :| :x :twisted: :smile: :shock: :sad: :roll: :razz: :oops: :o :mrgreen: :lol: :idea: :grin: :evil: :cry: :cool: :arrow: :???: :?: :!: