Леонид Рыков погиб в автобусе, выталкивая ученицу через разбитое лобовое стекло. Последнее, что он успел — показать ей жест «шака», обещая, что всё обойдётся. Но бездна приняла его, и очнулся он уже в чужом теле: тучном, чужеродном, четырнадцатилетнем. Вера, единственная, кто плакал при отъезде, прошептала о последнем флаконе лекарства. Без него — конец. Король приказал ему прибыть в Училище Гонцов, но никто не объяснил, зачем толстому умирающему мальчишке военная школа выживания.

Леон — не герой и не атлет. Он сорокалетний учитель истории, привыкший к спокойным экскурсиям и благодарным слушателям вроде той самой Кати Кузнецовой. Его новое тело не бегает, не дышит, не выдерживает. Колени хрустят, сердце колотится в горле, а в голове то и дело вспыхивают полупрозрачные строки чужой Системы, которая пытается запуститься и тут же ломается. Он не понимает, как управлять маной, не знает, кем был его отец-предатель, не умеет держаться в седле. Но он умеет читать людей, находить лазейки в правилах и видеть, что скрыто за формальностями. И он помнит, что дети бывают жестоки — но их можно сделать добрее, если не пытаться их перекричать.

Леон рискует последними днями, отказавшись от единственного шанса умереть дома в тишине. Система предупреждает: осталось десять каналов, и каждый новый рывок маны может разорвать следующий. Мастер Серж прямо говорит — здесь его не ждут, здесь его унизят и сломают. Но в Училище есть библиотека, есть мастера, способные проецировать мысли в чужие головы, есть легенды о Пульсирующих, поднявшихся до Небесного ранга. Леон уже потерял одну жизнь, спасая чужого ребёнка. Теперь он должен вытащить из пропасти себя — чужое тело, чужое имя, чужой мир, где он снова оказался на краю, сжимая в кулаке свёрнутый мокрый плащ и делая вид, что знает, куда бежит.