Жанна Сизова

ЖАННА СИЗОВА

Жанна Сизова, поэт. Родилась в Москве в 1969 г. Окончила филологический факультет Иркутского университета и Санкт-Петербургский институт богословия и философии. Книги: «Ижицы» (1998 г.), «Логос молчания» (2009 г.), «Монохон. Короткие истории о жизни в Иркутске» (2013 г.), «Ощущения времени, выраженные в сегментах» (2014 г.). Печатается в российской и европейской периодике. Награждена медалью Святого апостола Петра. Живёт в Санкт-Петербурге и Хаванте (Великобритания).

ЛОГОС МОЛЧАНЬЯ НЕСПЯЩИЙ стихи

***

«Божественный Логос формирует и поддерживает бытие всех видимых и невидимых вещей…»

Логос молчанья неспящий, точен язык твой, сокрытый дыханием Бога, сомкнуты губы твои и зрачки напряженно исследуют таинства сфер, их значения, знаки, их числа, суть уравнений, где икс есть пустота как накопление смыслов.

Логос таинственный, бдительный логос бессонницы, брат мой разумный, в незримых объятьях твоих тончает кожа и твердеет стих, взвиваясь над бумагой плотной, потной, и обнажая эпителий мысли.

***

«»Ave» означает «без боли». Кто не создан, для того нет боли и ада; и тварь, которая обладает наименьшими свойствами твари, наименее знает боль…»

Майстер Экхарт. Духовные проповеди и рассуждения

Боль есть надежная спутница бытия. Это первое, с чем мы выходим в мир.

Зачитанная до дыр книга открывается на одной и той же странице, и убеждает, что все неслучайно.

Тайна в том, что болезнь пришпиливает булавкой к одеялу, сохраняя зазор, промежуток на пути в коридор вечности.

Болевая граница эта как дуга над нотами, лига. В лагере для евреев-военнопленных переводчик Эммануэль Левинас пишет книгу.

Пустой ложкой, прислушиваясь к шагам у порога, процарапывает на обложке: ни слова про тревогу. Он не ведет болевые звуки в платоновский мир идей, ухаживая за ними в доме, отстроенном по соседству, сохраняя любовь к другому как обезболивающее средство.

Рекомендуем:  Егор Шип

Трагическое рококо. Печаль, вытесняющая пространство. Эпоха проповедей. Грохочущее христианство.

Минуты ночью

«Притом что каждая минута, отвоеванная у одиночестваи страха, была для Ж. бесценной милостью, значилабольше, чем вся жизнь, больше, чем вечность жизни, о которойнам твердят, и ее собственная жизнь в ней затерялась…»

Морис Бланшо. «При смерти»

Ночью минуты гуртят, словно голуби — гули. Во сне был мне явлен поэт Виктор Кривулин.

Он сидел за столом в окне без стекла, а над ним река без воды текла. Один глаз его страшно косил, неотмирную мглу алкал. А в зрачке, посреди зеркал, во самой изначальной глуби, в померанцевой гуще, в закуте листьев лилий, превечерне грузнел силуэт, Публий Марон Вергилий.

Наклонился ко мне Кривулин. Обернулся в зрачке Вергилий, и беззвучный глас зацепился за острие дыхания: «Здесь иное время, мерило существования. И лиц незримых столпотворенье, но — как бы ни было это странно — беседы, как прежде, избранны и встречи сугубы, редки»

иллюзии

а вот и грибница иллюзий — во влажном лесу умозрительном книжные кроны шумят, неумышленно сеют мицелия споры — внедорожником не продерёшься, куда занесло постранично

*

осторожней с иллюзией! не укоряй её, не вызлобляй, она есть кидала, конечно, блазнила, но в скорби гремячей, кромешной и камень от гроба негромко откатит…

* сорок тысяч иллюзий в горсти очевидности стынут, блёкнет алмазная стружка, а тронешь её — руки-ноги сведёт перепончатость, дикий раскос многоглазья, покров цветношерстья завихрит, швырнёт ненароком в безневестную степень снегов, в атмосферную плотность (за пазуху тихую, тайную), где суслик-сутулик расправит плечо горбуну, устремив его в не-одинокость, в не-лишнесть..

*** Oт мартовских капельниц зонтик забросим в Фонтанку и спрячемся в старой кофейне, где затянем вульгар ресторанных куражных дымков, и запутаем семечки в шелке дырявых карманов, и просыпем их нотами в клавишу желтую — ту, что запала, а затем из протреснутых губ насвистим этих маленьких птичек Катулла, что затянут нам джаз — непременно бродвейский, с его шубадуба, над посадским платком и пельменями с гжелью мы прорежем офорт по металлу совиным пером — там шарманка высотная на авеню с с шелкопрядом на окнах, за которыми хрыпленько, в camele, в прорванной кофточке Ты ж мыя, ты ж мыя, пярыпёлычка…

Рекомендуем:  Александр Романовский

Из линялого фантика узел ириски растянем по люкарням и башенкам, по ионийским порталам — чтобы здесь, в этой ниточке липкой, от сайты до рио укрывшись вишневой кожуркой, пропиликать, субтильно шмыгнуть, насопеть что-то влажное про гутенотство сурка, про сопливость буколик, пропитанных ямбом как ядом, в этой старой кофейне, где участь дождя пробамбукивать самбу, и семечек — выщелкнуть джаз….

по Ахтернбушу

«Олимпийская чемпионка» (реж. Г. Ахтернбуш)

Спасая семью, она превысила скорость. Авто с разбегу вкатилось в болото. Её тошнило и подступала рвота. Она сидела в машине. Смотрела, как он, выброшенный в трясину, барахтается в серо-зелёной тине, пытается найти свой ботинок.

Скользкий суглинок — остаток семейной жизни, слепок любви, — прилепился к пуговице на рукаве. Вдове своей — той, что сидит на первом сиденье, сейчас он крикнет: «Эй, ты, пренье закончилось. Девять лет я ездил с тобою по этой дороге, дни и ночи, всякий раз уговаривая тебя ехать короче. А теперь сижу в этой стылой вонючей хляби. На поверхности — жареный лук, в междурядье » собачья шерсть и всё, что не тонет… кто здесь стонет?.. ты?.. опять начинаешь? куда ты пошла?»… Она уходит.

Она уходит в полосатой пижаме. На её голове неряшливо выбрит крест. Мест нет для других персонажей: ребёночка они так и не нажили, не наспали, не наговорили.

Впрочем, нет, он кричит ей вдогонку: «Ты не Она. Она — олимпийская чемпионка. Муза империи. У неё сын Герберт. Однажды его драповый пёс упал за батарею в трамвае. Себорею у кондуктора она вызвала, заставив его отвинтить батарею и достать игрушку… а у тебя засохшая муха в кружке… А она… она умеет стоять на голове. а ты?.. так долго и много, а не…»

Рекомендуем:  Владимир Пряхин

Ветер принёс дождевую каплю. Ветер унёс остатки дождя, продул полосатость пижамы — вовнутрь извне. Она ничего… не умела… не.

*** Окружающий мир изредка кажется мне комичным. Я имею в виду то, что способно передвигаться и проявлять себя как живое. (исключая физические явленья, насекомых, растенья — последние вызывают у меня изумленье своей сопричастностью к другой тайне. Если писать о растеньях — непременно с пометой «личный»).

Но еще чаще окружающий мир видится драматичным. Всякая плоскость сохраняет в себе излом. Стон живет во мне. Стон. Стон ссутулился на периферии сознанья. Вместо того, чтоб отвлечь — все утверждает стон во вселенной, в этой Богом забытой свалке. Потому что за всех больно и каждого жалко.

Понравилась статья? Поделиться с друзьями:
Добавить комментарий

;-) :| :x :twisted: :smile: :shock: :sad: :roll: :razz: :oops: :o :mrgreen: :lol: :idea: :grin: :evil: :cry: :cool: :arrow: :???: :?: :!: