Валерий Прокошин

Четверо в декабре

Двое из представленных в обзоре поэтов не так давно ушли из жизни: Валерий Прокошин в 2009 году, Александр Росков в 2011-м. Недаром Прокошин назвал свой сборник «Ворованный воздух» – то, что для Мандельштама было метафорой, для умирающего от рака Прокошина стало мучительной реальностью. Росков погиб внезапно – был сбит на дороге мотоциклом. Двое представлены из ныне живущих, активно пишущих и работающих в совершенно разных манерах – Лилия Газизова и Ольга Аникина. Разнообразна и география: Прокошин из Обнинска, Росков из Архангельска, Газизова из Казани, Аникина из Сергиева Посада. В том, что женщины от природы более живучи, сомнений нет. Так происходит и с женщинами-поэтами: уроки стоицизма сделали их только сильнее и обязали ценить жизнь. «Здешняя жизнь нелюдима»

7-6-52.jpg Валерий Прокошин. Ворованный воздух: Сборник стихотворений. – М.: Арт Хаус медиа, 2013. – 72 с. – (Библиотека журнала «Современная поэзия»). – 300 экз. «Ворованный воздух» на сегодняшний день единственная московская книга большого русского поэта Валерия Прокошина». Это из аннотации к сборнику. Слова совершенно справедливые. Прокошин действительно большой русский поэт, и книга его – отчаянная, на грани жизни и смерти в прямом смысле слова – этому подтверждение. Вдали от премиальной толкотни и мышиной возни поэтических междоусобиц в российской провинции жил подлинный поэт, жил, преодолевая смертельный недуг, и писал хорошие стихи. Мечтал дожить до 60, прожил только 50.

Утро: плывут облака – полусонные все, Воздух прозрачен – настоян на детской слезе. Если вглядеться, тогда далеко-далеко Можно увидеть, как ангелы пьют молоко…

В «Ворованном воздухе» большая амплитуда переживаний, в эмоциональном смысле – это стремительная траектория воздушного гимнаста под куполом цирка. При этом Прокошин скорее сдержан, чем эксцентричен, печален без истерики, светел без зефирной набожности, глубок без претензий на лавры мудреца. Иногда брутален и резок, и тогда появляется интонация «а пропади оно всё пропадом». Иногда беззащитен и доверчив, и тогда появляется интонация какой-то сквозняковой, честной печали, без всяких надежд:

…Теперь только маковый бред Сжимает бессильное сердце… Мне холодно, мама. И нет Такого тепла, чтоб согреться.

Ангелы и рай Прокошина – эти повторяющиеся образы «Ворованного воздуха» – отнюдь не для красивости и романтичности; присутствие их в книге – жизненная необходимость, и потому они убедительны.

А помнишь, мы с тобой снеговика лепили – Из снега, слов и слёз. Мы маленькими были. Тень Спаса на крови сползала вбок, к реке. Сугробы вверх росли, за облака цеплялись. И нас никто не видел… Мы вдруг поцеловались, И кто-то «Отче наш» запел невдалеке…

Валерий Прокошин вполне традиционен, формальные эксперименты в ущерб смыслу его явно не прельщают. Главное – проникновенная интонационная прелесть, то, что называется своим голосом, который у автора, несомненно, есть.

Только зарегистрированные пользователи могут голосовать

Вале́рий Ива́нович Проко́шин (26 декабря 1959, деревня Буда, Думиничский район, Калужская область, СССР — 17 февраля 2009, Обнинск, Российская Федерация; похоронен в Ермолине) — русский поэт. Родился в деревне Буда (Думиничский район) Калужской области. Вырос в фабричном бараке в маленьком текстильном городе Ермолине Калужской области. О себе сказал: «Я <…> обычный советский пацан, алкаша и уборщицы сын». Учился в Ермолинском ПТУ по специальности «электрик», после окончания которого служил в Советской Армии в ГДР. Жил в Обнинске. Входил в обнинское литературное объединение «Шестое чувство». В 1990 и 1992гг. издал за собственный счёт книги стихов «Поводырь души» и «Боровск. Провинция». Широкую известность получил после публикаций в Интернете: «Сетевой словесности», «Византийском ангеле», в ЖЖ, «Футурум-АРТе», «Детях РА», «Флориде», «Вечернем гондольере», «Две строки / шесть слогов». Член Союза писателей России (с 1998). Умер от рака в Обнинске, похоронен в Ермолине.

КИНОМАНИЯ

1 Боже мой, вот опять за моею спиной В кинобудке стрекочет кузнечик стальной. Удивление, радость, волненье, испуг — Это титры ползут муравьями на юг. Пляшет бабочка тайных мальчишеских лет, То во тьму залетев, то явившись на свет. Стрекоза обгоняет сестру-стрекозу, Выжимая из глаз слюдяную слезу. И почти неземное гуденье шмеля У виска… Из-под ног ускользает земля. Никого больше нет, ничего больше нет: Я лечу — я расту… Мне четырнадцать лет.

Рекомендуем:  Наталия Елизарова

2 Нас обжигает шальная зима Сваркою двух культур: Крутится пьяное синема, Кружится Радж Капур. Свет осыпается снегом, точь-в-точь, Вытянувшись в длину. Девочка — пленного немца дочь Плачет, словно в плену. Я умираю — святой пионер, Робко касаясь губ. Ангел вернулся в СССР, В наш поселковый клуб. Стрелки спешат к роковому нулю — Бог подгоняет их. — Как по-немецки: «Я Вас люблю»? — Глупый, Ich liebe dich.

3 Дождь стучится в окно. Засыпающий Питер Вновь калужским продут сквозняком. Ты проснулась давно И надела мой свитер. Я с тобою почти незнаком. Дождь стучится в окно И сочится сквозь шифер, Машет серым тугим плавником. — Может, сходим в кино? — Что там? — Кажется, Питер Гринуэй со своим «Дневником». Дождь стучится в окно. — Хочешь выпить за триппер? — С кем, с тобой? — Со своим двойником. — Все равно… все равно… Ты снимаешь мой свитер И уходишь из дома тайком.

4 Калуга, как Татария, — За гранью бытия. По краешку сценария Уходит жизнь моя. Разрушена империя И канула на дно. Сороковая серия Российского кино. В глуши цивилизации — Смертельная игра Под шорох перфорации, Под звоны серебра. Нахальными и хитрыми Мы стали. Извини. Бегут сплошными титрами Отыгранные дни. Под знаком ученичества То триппер, то запой. Статист Ее Величества Провинции слепой. Убогая и серая Судьба — ни Юнг, ни Кант. Сороковая серия, Калужский вариант. Спешит кривая улица, Окоченев от зим. Все крутится и крутится Документальный фильм.

5 На исходе сумрачного века, В синих брызгах зимнего огня Узкою дорожкой саундтрека Я перехожу границу дня. Новогодний ангел улетает, Суть вещей и слов не отгадав. И меня до дома провожает Постаревший тощий волкодав. Нам с тобою счастья не хватило, Кто-то третий выпил век до дна: Челентано, Чонкин, Чикатило — Знаковые сердцу имена. Вечность вновь меняет заголовок, Только все написано давно. Жизнь летит почти без остановок — Вот такое грустное кино

6 Говорят: скоро ад или рай, жизнь подходит к концу. И пора объявлять хеппи энд режиссёру-творцу. Говорят, что пора в трубы дуть и стучать в барабаны, Приглашая всех смертных гостей в поднебесные Канны. Чтобы здесь под последнюю — без исправлений — диктовку Кому Оскар вручить, а кому — в Зазеркалье путёвку. Знаю: ты не боишься — молитва сильнее, чем меч, Ты вчера к этой встрече уже приготовила речь. И когда наконец приоткроется райская дверь, Ты пройдёшь мимо нас, тех, кто в ангельских списках потерь. Оглянусь и увижу сквозь огненный праздник палитры Как по небу плывут золотые библейские титры…

СБ Я останусь нынче в Санкт-Петербурге, Покатаюсь ночью на Сивке-Бурке, Только ты о прошлом не суесловь. В переулках Кушнером бредят урки, Пресловутый топор под брюхом каурки, В проходных дворах леденеет кровь.

Для тебя, Иосиф и прочих рыжих — На Фонтанке культовый чижик-пыжик, Не зови с собой его, не зови. От прощаний привкус болиголова, Только ты о прошлом теперь ни слова, Что с того, что миф у меня в крови.

Не хочу быть сказочником дешевым — Встань травой, примятой Петром Ершовым. Город словно налит по грудь свинцом. Ностальгия шепчется с конвоиром. Вдоль реки, разбавленной рыбьим жиром, Фонари стекают сырым яйцом.

В потемневших водах Невы с обидой Ленинград рифмуется с Атлантидой. Не заглядывай за погасший край. Эту ночь делить нам с тобою не с кем, Мы вернемся в рай опустевшим Невским, Мы вернемся в рай, мы вернемся в рай.

* * *

Это было в детстве, я помню, на раз-два-три… Так мне и надо: Закрываешь глаза и видишь себя внутри Райского сада.

А потом проживаешь век, словно вечный бой, Как и все — грешный. Собираешь камни и носишь везде с собой, Глупо, конечно.

Смотришь в воду, где плавают рыбы туда-сюда: Карпы, сазаны… Закрываешь глаза и видишь внутри себя Свет несказанный.  

Рекомендуем:  Ростислав Амелин

* * *

золотая веревка вдоль травы луговой кружит божья коровка над моей головой словно детское лихо хулиганов / воров луговая бомжиха из тамбовских краев улетай прямо в небо и живи теперь там свою горсточку хлеба я тебе не отдам мне немного неловко прогонять тебя в рай только божья коровка все равно улетай но простая молитва обрывается и чья-то ржавая бритва режет жизнь до крови и под вой полукровки вспоминается вновь словно божьи коровки в хлебной карточке кровь

* * *

скажи сим-сим и я не открою глаз сквозь холод последних зим

представлю ты снова с ним вот прямо здесь и сейчас

скажи изюм и я пропаду в ночи я стану опять ничьим я буду как белый шум послушай но не молчи

скажи ква-ква не бойся чужой молвы и встанет как дважды два в холодном окне Москва ты любишь а я увы

ПАМЯТИ ВАЛЕРИЯ ПРОКОШИНА

Кто песню дал – тому не очень Смерть, полагаю я, страшна. Смерть… это – лето или осень? Зима? А, может быть, весна?

Но – обнажённые, сквозные Стихи, в которых бьётся боль, – Открыты всем. А мы, блажные, Всё суетою рвём юдоль.

Созвучий золотых не слышим. И тихо-тихо снег идёт.

Смерть – как зима. И бел на крышах Покров. И смерть стихи прочтёт.

 Вале́рий Ива́нович Проко́шин (26 декабря 1959, деревня Буда, Думиничский район, Калужская область, СССР — 17 февраля 2009, Обнинск, Российская Федерация; похоронен в Ермолине) — русский поэт. Родился в деревне Буда (Думиничский район) Калужской области. Вырос в фабричном бараке в маленьком текстильном городе Ермолине Калужской области. О себе сказал: «Я <…> обычный советский пацан, алкаша и уборщицы сын». Учился в Ермолинском ПТУ по специальности «электрик», после окончания которого служил в Советской Армии в ГДР. Жил в Обнинске. Входил в обнинское литературное объединение «Шестое чувство». В 1990 и 1992гг. издал за собственный счёт книги стихов «Поводырь души» и «Боровск. Провинция». Широкую известность получил после публикаций в Интернете: «Сетевой словесности», «Византийском ангеле», в ЖЖ, «Футурум-АРТе», «Детях РА», «Флориде», «Вечернем гондольере», «Две строки / шесть слогов». Член Союза писателей России (с 1998). Умер от рака в Обнинске, похоронен в Ермолине.

КИНОМАНИЯ

1 Боже мой, вот опять за моею спиной В кинобудке стрекочет кузнечик стальной. Удивление, радость, волненье, испуг — Это титры ползут муравьями на юг. Пляшет бабочка тайных мальчишеских лет, То во тьму залетев, то явившись на свет. Стрекоза обгоняет сестру-стрекозу, Выжимая из глаз слюдяную слезу. И почти неземное гуденье шмеля У виска… Из-под ног ускользает земля. Никого больше нет, ничего больше нет: Я лечу — я расту… Мне четырнадцать лет.

2 Нас обжигает шальная зима Сваркою двух культур: Крутится пьяное синема, Кружится Радж Капур. Свет осыпается снегом, точь-в-точь, Вытянувшись в длину. Девочка — пленного немца дочь Плачет, словно в плену. Я умираю — святой пионер, Робко касаясь губ. Ангел вернулся в СССР, В наш поселковый клуб. Стрелки спешат к роковому нулю — Бог подгоняет их. — Как по-немецки: «Я Вас люблю»? — Глупый, Ich liebe dich.

3 Дождь стучится в окно. Засыпающий Питер Вновь калужским продут сквозняком. Ты проснулась давно И надела мой свитер. Я с тобою почти незнаком. Дождь стучится в окно И сочится сквозь шифер, Машет серым тугим плавником. — Может, сходим в кино? — Что там? — Кажется, Питер Гринуэй со своим «Дневником». Дождь стучится в окно. — Хочешь выпить за триппер? — С кем, с тобой? — Со своим двойником. — Все равно… все равно… Ты снимаешь мой свитер И уходишь из дома тайком.

4 Калуга, как Татария, — За гранью бытия. По краешку сценария Уходит жизнь моя. Разрушена империя И канула на дно. Сороковая серия Российского кино. В глуши цивилизации — Смертельная игра Под шорох перфорации, Под звоны серебра. Нахальными и хитрыми Мы стали. Извини. Бегут сплошными титрами Отыгранные дни. Под знаком ученичества То триппер, то запой. Статист Ее Величества Провинции слепой. Убогая и серая Судьба — ни Юнг, ни Кант. Сороковая серия, Калужский вариант. Спешит кривая улица, Окоченев от зим. Все крутится и крутится Документальный фильм.

Рекомендуем:  Книги Юлии Кокошко

5 На исходе сумрачного века, В синих брызгах зимнего огня Узкою дорожкой саундтрека Я перехожу границу дня. Новогодний ангел улетает, Суть вещей и слов не отгадав. И меня до дома провожает Постаревший тощий волкодав. Нам с тобою счастья не хватило, Кто-то третий выпил век до дна: Челентано, Чонкин, Чикатило — Знаковые сердцу имена. Вечность вновь меняет заголовок, Только все написано давно. Жизнь летит почти без остановок — Вот такое грустное кино

6 Говорят: скоро ад или рай, жизнь подходит к концу. И пора объявлять хеппи энд режиссёру-творцу. Говорят, что пора в трубы дуть и стучать в барабаны, Приглашая всех смертных гостей в поднебесные Канны. Чтобы здесь под последнюю — без исправлений — диктовку Кому Оскар вручить, а кому — в Зазеркалье путёвку. Знаю: ты не боишься — молитва сильнее, чем меч, Ты вчера к этой встрече уже приготовила речь. И когда наконец приоткроется райская дверь, Ты пройдёшь мимо нас, тех, кто в ангельских списках потерь. Оглянусь и увижу сквозь огненный праздник палитры Как по небу плывут золотые библейские титры…

СБ Я останусь нынче в Санкт-Петербурге, Покатаюсь ночью на Сивке-Бурке, Только ты о прошлом не суесловь. В переулках Кушнером бредят урки, Пресловутый топор под брюхом каурки, В проходных дворах леденеет кровь.

Для тебя, Иосиф и прочих рыжих — На Фонтанке культовый чижик-пыжик, Не зови с собой его, не зови. От прощаний привкус болиголова, Только ты о прошлом теперь ни слова, Что с того, что миф у меня в крови.

Не хочу быть сказочником дешевым — Встань травой, примятой Петром Ершовым. Город словно налит по грудь свинцом. Ностальгия шепчется с конвоиром. Вдоль реки, разбавленной рыбьим жиром, Фонари стекают сырым яйцом.

В потемневших водах Невы с обидой Ленинград рифмуется с Атлантидой. Не заглядывай за погасший край. Эту ночь делить нам с тобою не с кем, Мы вернемся в рай опустевшим Невским, Мы вернемся в рай, мы вернемся в рай.

* * *

Это было в детстве, я помню, на раз-два-три… Так мне и надо: Закрываешь глаза и видишь себя внутри Райского сада.

А потом проживаешь век, словно вечный бой, Как и все — грешный. Собираешь камни и носишь везде с собой, Глупо, конечно.

Смотришь в воду, где плавают рыбы туда-сюда: Карпы, сазаны… Закрываешь глаза и видишь внутри себя Свет несказанный.  

* * *

золотая веревка вдоль травы луговой кружит божья коровка над моей головой словно детское лихо хулиганов / воров луговая бомжиха из тамбовских краев улетай прямо в небо и живи теперь там свою горсточку хлеба я тебе не отдам мне немного неловко прогонять тебя в рай только божья коровка все равно улетай но простая молитва обрывается и чья-то ржавая бритва режет жизнь до крови и под вой полукровки вспоминается вновь словно божьи коровки в хлебной карточке кровь

* * *

скажи сим-сим и я не открою глаз сквозь холод последних зим

представлю ты снова с ним вот прямо здесь и сейчас

скажи изюм и я пропаду в ночи я стану опять ничьим я буду как белый шум послушай но не молчи

скажи ква-ква не бойся чужой молвы и встанет как дважды два в холодном окне Москва ты любишь а я увы

ПАМЯТИ ВАЛЕРИЯ ПРОКОШИНА

Кто песню дал – тому не очень Смерть, полагаю я, страшна. Смерть… это – лето или осень? Зима? А, может быть, весна?

Но – обнажённые, сквозные Стихи, в которых бьётся боль, – Открыты всем. А мы, блажные, Всё суетою рвём юдоль.

Созвучий золотых не слышим. И тихо-тихо снег идёт.

Смерть – как зима. И бел на крышах Покров. И смерть стихи прочтёт.

Понравилась статья? Поделиться с друзьями:
Добавить комментарий

;-) :| :x :twisted: :smile: :shock: :sad: :roll: :razz: :oops: :o :mrgreen: :lol: :idea: :grin: :evil: :cry: :cool: :arrow: :???: :?: :!: