Книги Мишеля Дезы

НАУКА ТОЖЕ ЧАСТЬ ПЕЙЗАЖА 

Мишель Деза

* Как все акыны, я пою что вижу. Теперь наука тоже часть пейзажа. Мои прионы и планеты — те же соловьи, мелодии процессов — поцелуи в парках. Ну почему ж не быть абстрактной лирике? Чуть непривычней ракурсы и шкалы, но за словами, та же Обезьяна бежит опять по утренней траве.

* Не верится, что жизнь так уникальна как форма экзальтации материи в такие свойства как сознание и мемы, в рост агрегации, по степени, частей. Я верую, что есть (и непрерывен) спектрум возможных стадий всех спецификаций, как части жизни: вирусы, вироиды, прионы. Есть и наджизни из творений духа. Я верую в рост сложности как взрыва пучками, радугой, лучами Его воли. Экспансия не-через-жизнь возможна в инфляции, нейтронных звёздах, чёрных дырах.

* Пророки будут — не исчерпан материал для откровений, композиций и пейзажей, для синтеза толпы цепочками из слов. Влиятельные личности возможны и у других животных и бактерий. Как микросмерчи в океане индивидов, точки разрыва градиента поведений, как Черчилли у пчёл, ван Гоги у планктона и Аристотели у рыб.

* Жрать по возможности казалось не излишним, когда мы были рядовым подвидом Биосферы. Сейчас мы обездвижены, почти, доступностью еды. Прошли опасности: но только осложнилась потребность номер 3: свободный доступ к самке. Совсем не помогают в этом государства, а лишь паразитируют на нашей тяге к детям. И тяжким бременем, как раньше, в Плейстоцене, лежит на людях одиночество иль поиск пары.

* Жизнь вида — путь от адаптации к ловушке. Ловушка наша — расширение власти мозга. Мы скоро станем боги, Сингулярность в сравнении с сегодняшними нами, но в самоотравлении возможным и избытками его от хищных сверхнормальных стимулов — своим же ядом как в самоубийствах скорпионов.

* 7000 языков осталось на планете, но лишь десятый выживет 100 лет ценою упрощения, в машинном переводе. Язык — империя из слов, первичное, соседнее живым пространство мемов. Через эмодзи мы идём к идеограммам, обратно — к Вавилонской башне. Мир знаков расширяется, однако сжимается ядро живого языка.

* Жизнь пробежит клочками нарратива. И пусть — не стоит быть обязанным себе. Все траектории изящны одинаково, жизнь как мелодия, эскиз — уже красиво.

* В оркестре жизни выделить процесс — это скорей расширить знание о себе. Мир — зеркало и всё, что можно видеть, есть только отражения, дети наших чувств. Лишь общность двух существ влечёт сравнимость отражений. Ну, скажем, муравьи вдруг создадут свою культуру, эффективней нашей. На что надеяться? На их Мандел и Ганди? При том, что муравьи, космически, нам братья. Другие в Космосе нам больше чем опасны: их мир иной — съедят и не заметят.

* На каждого Лоренцо есть Савонаролла, но редко Робеспьерам встретится Тальен. Свобода — травка между плитами фашизмов и странные цветы как ранний Термидор. Инкуаябли, мевеёзы, мускадины. бал обезглавленных — эстетика sublime, как раньше — пляски смерти при Чуме. Мне близок их Париж, та свежесть утра, горсть первых месяцев после фашизма. Я прожил детство в недрах сталинизма — мороз, бумажные игрушки, коммуналка, снег, радио (всегда), оркестры, бодрость… Лишь разморозиться к свободе было больно, но эта свежесть — после Сталина и до последствий, увидеть небо между двух бетонных плит! Лучший коктейль — смесь трети новорожденной свободы, с двумя третьми прохлады свежемёртвого фашизма.

* Любимым, после зрения, мне стало осязание: я чувствую поверхности вещей, людей, событий. Стеклянны женщины, металл — мужчины, а дерево — оставшийся букет непростоты. В вещах, я не люблю фигуратива, истории объекта и навязанных значений. Меня влечёт телесное: поверхность, вес, текстура.

* Гольфстрим людей идёт вокруг Каабы против стрелки, по 7 кругов обходит Камень каждый. А при молитвах кружатся лишь ангелы и птицы. Этот поток, как постоянная молитва Монобогу, пришёл в Ислам дорогой Индуизма. Вид экзальтации, старейший — магия круженья. Как в танце дервишей, парикраме и коре.

* Непостижимы длины всех причинных связей. Незнание рождает мир свободы воли, фиктивных поручений, случайностей и правил. Как Иреней сказал о Боге: Он выбор дал и указание-пример, создавши Зло и удалившись.

Об авторе: МИШЕЛЬ ДЕЗА (1939-2016) Родился в Москве. Окончил МГУ, работал в Академии наук СССР. В 1972 году эмигрировал во Францию, где трудился в Национальном центре научных исследований (CNRS) в области комбинаторики, дискретной геометрии, теории графов. Был директором исследований в CNRS, вице-президентом Европейской Академии Наук, профессором японского Института науки и передовых технологий и одним из трех редакторов-основателей Европейского журнала комбинаторики. Написал восемь книг и около 280 научных работ, в том числе четыре работы с Полом Эрдёшем, что дало ему число Эрдёша 1. Автор книг стихов: «59-62» (Париж, 1983), «Стихи и интервью» (Москва, 2014), «75-77» (Москва, 2016).

Эта статья посвящена памяти известного российского и французского ученого, математика Мишеля Деза, трагически ушедшего из жизни 23 ноября 2016 года на 78 году-жизни.

Дан обзор основных этапов профессионального становления и роста М. Деза (Михаила Ефимовича Тылкина) в России в 60-70-е годы прошлого века.

Освещена его многосторонняя международная научная деятельность с момента переезда во Францию в 1973 году.

Проанализированы основные направления его фундаментальных математических и прикладных исследований с многочисленными соавторами.

Представлен список основных научных публикаций М. Деза. Коротко рассказано о творчестве Мишеля Деза как русского поэта.

Мишель Мари Деза (27 апреля 1939, Москва, 23 ноября 2016, Париж) — советский и французский математик, специализировавшийся в комбинаторике, дискретной геометрии и теории графов.

1. Начало пути

Мишель Деза (Михаил Ефимович Тылкин) родился 27 апреля 1939 года в Москве, в семье Марии Ароновны Тылкиной и Ефима Михайловича Розенберга. Его детство прошло в арбатских переулках, любовь к которым он сохранил навсегда.

Школа № 59 имени П. В. Гоголя в Староконюшенном подарила встречу с учителем математики, который не только научил шестиклассника решать задачи, но и открыл ему красоту этой науки, пробудил желание и привил вкус к собственным исследованиям. Огромным было и влияние семьи. Дед Михаила, Арон Вениаминович Тылкин, окончил медицинский факультет Московского университета, работал химиком, преподавал в различных медицинских учебных заведениях. Мать, Мария Ароновна Тылкина, была известным металловедом и металлургом, доктором технических наук, лауреатом Государственной премии СССР. Продолжая семейные традиции, научную стезю выбрали и две младшие сестры Мишеля Деза: Елена Голубева — доктор биологических наук, профессор МГУ имени М. В. Ломоносова, лауреат Премии Правительства РФ и Марина Тылкина — кандидат технических наук, доцент.

Окончив в 1956 году школу с серебряной медалью, Михаил Тылкин поступил на механико-математический факультет МГУ. Его выбор был обусловлен многими причинами, среди ко-

торых немаловажно общение с Владимиром Игоревичем Арнольдом (советский и российский математик, автор работ в области топологии, теории дифференциальных уравнений, теории особенностей гладких отображений и теоретической механики; один из крупнейших математиков двадцатого века), младший брат которого Дмитрий был Мишиным школьным товарищем.

В студенческие годы Михаил сменил фамилию ему очень понравилась фамилия его факультетского товарища Валерия Деза (совсем недавно выяснилось, что эта фамилия имеет испанские корни: такое имя носил один из последователей Торквемады). Забегая вперед, заметим, что позднее, уже во Франции, произошла и смена имени: Михаил стал не просто Мишелем, а Мишелем-Мари, отразив во втором имени свое «матчеетво».

В 1961 году Мишель Деза окончил механико-математический факультет Московского государственного университета имени М.В. Ломоносова, кафедра математической логики и теории алгоритмов, научный руководитель профессор С. В. Яблонский.

Это было время расцвета мехмата, его учителями были Колмогоров и Дынкин, Курош и Шилов, Шафаревич и Соболев, Люстерник и Ляпунов. Уже на кафедре логики Мишель, в сущности, занимался геометрией: его дипломная работа посвящена свойствам метрики Хем-минга (и опубликована в Докладах Академии наук [1|).

После окончания университета Мишель Деза несколько лет работал в Академии наук СССР. В 1965 году он успешно защитил кандидатскую диссертацию на тему «Кодирование в условиях произвольного аддитивного шума» (научный руководитель Р. Л. Добрушин).

2. Жизнь во Франции

После отъезда из СССР с женой-француженкой и двумя детьми, М. Деза более 30 лет (с 1973 но 2005 год, до выхода на пенсию) проработал во французском Национальном центре научных исследований (Centre national de la recherche scientifique, CNRS). Он был директором исследований в лучшем математическом центре Парижа, Высшей нормальной школе (Ecole normale supérieure, ENS), где создал и много лет возглавлял Междисциплинарную лабораторию прикладной геометрии (Laboratoire interdisciplinaire de geometric applique, LIGA) французского Национального центра научных исследований.

М. Деза пользовался неоспоримым авторитетом у коллег. Много лет он являлся членом Европейской Академии наук, был ее вице-президентом (2007 2011), входил в координационный

комитет академии Конкорд (Concorde), принимал участие в работе других научных сообществ Европы, Юго-Восточной Азии и Америки.

В 1980 году М. Деза стал одним из трех редакторов-основателей Европейского журнала комбинаторики (European Journal of Combinatorics), ныне одного из самых известных математических периодических изданий. В последние годы входил в члены редколлегии более дюжины других известных научных журналов.

За годы своей работы на Западе он изъездил едва ли не весь мир, неоднократно посещая

с научными визитами Англию, Германию, Соединенные Штаты Америки, Бразилию, Канаду, Испанию. Португалию, Венгрию и др. В последние годы несколько раз был в Пакистане. Очень любил Восток: Индию, Тайланд, Китай, Корею, особенно — Японию.

После выхода на пенсию работал профессором Японского института науки и передовых технологий (Japan Advanced Institute of Science and Technology, JAIST) в Каназаве, в последние годы — в университете г. Кампинас, штат Сан Пауло, Бразилия.

3. Научные исследования Мишеля Деза

Мишель Деза был выдающимся ученым. Круг его интересов был очень широк, а научный оптимизм — очень заразителен. Он интересовался буквально всем: физикой и химией, биологией и вирусологией, историей и философией. Во многом благодаря этому за 55 лет своей профессиональной деятельности он успел написать около 280 статей с 75 соавторами, а также восемь книг. Четыре работы были написаны с Палом Эрдёшем, что дало ему число Эрдёша 1.

Серьезная оценка математического наследия М. Деза еще впереди. Здесь мы перечислим лишь несколько основных направлений его работ, стараясь выделить те, которые он сам считал наиболее актуальными [2].

В 70-е годы М. Деза доказал гипотезу Пала Эрдёша и Ласло Ловаса о том, что достаточно большое семейство k-подмножеств любого n-элементного множества, в котором пересечение каждой пары k-подмножеств имеет ровно t элементов, имеет t-элементное подмножество, общее для всех членов семейства [3].

М. Деза неоднократно возвращался к задачам этого типа. Так, в 80-е годы двадцатого века совместно с Н. Синги (N.M. Singhi) он начал изучать так называемые совершенные матрои-ды и их геометрические реализации [4]. В 10-е годы этого века он снова занялся вопросами существования совершенных матроидов, уточнив необходимые условия их существования [5].

Большинство работ М. Деза так или иначе связано с графами, расстояниями и многогранниками. Как известно, изучение разрезов полного графа редуцируется к описанию многогранника, кодирующего эти разрезы. Проблема максимального разреза NP-полна, но может быть решена методами линейного программирования с использованием полного описания граней этого многогранника. М. Деза и М. Лоран описали его грани максимальной размерности [6], [7].

Много внимания М. Деза уделял изучению так называемых многогранников метрик, точки которых представляют собой симметричные матрицы расстояний, удовлетворяющих неравенствам треугольника. Так, в работе 1996 года [8] изучается геометрия этого многогранника. С помощью большой группы симметрий, найденной авторами, удалось описать 21-мерный многогранник для 7-точечных метрических пространств с 275840 вершинами. Геометрия этих многогранников используется в задачах комбинаторной оптимизации. Естественным обобщением многогранников метрик являются конусы гиперметрик (в этом контексте гиперметриками называются матрицы, удовлетворяющие аналогам неравенств треугольника). В совместных работах М. Деза с П. Асеуадом [9], П. Тервиллигером [10], В. Гришухиным, М. Лоран [11], [12], М. Дютуром [13], С. Спекторовым [14] изучается геометрия конусов гиперметрик, а также вопросы их геометрической реализации.

Серия работ М. Деза и соавторов посвящена вопросам изометрических вложений графов (с метрикой кратчайших путей) в векторные пространства с ^-метрикой. М. Деза доказал, что метрика с рациональными расстояниями вкладывается в такое пространство тогда и только тогда, когда при некотором п она вложима в п-куб с точностью до целого множителя. Позднее [15] удалось показать, что для метрик плоских графов (в том числе для многих из тех, что возникают в химической теории графов) в качестве множителя может быть взято 2.

В конце 90-х годов М. Деза вместе с А. Деза, В. Гришухиным и М. Штогриным увлекаются изучением фуллеренов простых трехмерных многогранников, имеющих только пяти- и шестиугольные храни. Фуллерены встречаются в самых разных приложениях, прежде всего в физике и химии они моделируют структуры углеродных соединений. М. Деза, М. Штогриным, М. Дютуром был получен целый ряд важных классификационных результатов, заинтересовавших многих математиков. Например, недавно выяснилось, что фуллерены возникают в тори ческой топологии (В. Бухштабер и И. Ероховец), а также появляются как решения изопе-риметричеекой задачи Л.Ф. Тота (О. Мусин). Эти же результаты М. Деза, М. Штогрина и М. Дютура привлекли внимание физиков и химиков. Монография М. Деза и М. Дютура о химических графах пользуется среди последних заслуженной популярностью [16]. Совсем недавно М. Деза обратил внимание на то, что аналогичные структуры появляются и в мире вирусов. Следует также отметить много численные обобщения, над которыми работал Деза: обобщенные фуллерены (допускаются особые ячейки), фуллерены с границей (диск-фуллерены)

Рекомендуем:  Елена Севрюгина

Отдельно стоит сказать про Энциклопедию расстояний [20], выдержавшую уже 4 издания. Этот фундаментальный труд является прекрасным универсальным справочником как для тех, кто профессионально занимается геометрией, так и для интересующихся ею новичков. Там можно найти подробные перекрестные ссылки, которые помогают ориентироваться в этой разветвленной и многоплановой науке.

4. Ученики и соавторы

Мишель Деза обладал редким для ученого качеством не только увидеть и поставить новую научную проблему, но найти и привлечь для ее решения лучших в данной области специалистов, организовать работу в команде, руководить процессом решения задачи на всех его этапах. Необыкновенная работоспособность, умение поддерживать творческие и дружеские отношения с огромным числом людей разных профессий и национальностей стали основой для плодотворного научного сотрудничества М. Деза с многими современными российскими, европейскими, японскими, китайскими, американскими, бразильскими и др. математиками, химиками, биологами. В список научных публикаций М. Деза, содержащий немногим менее 300 работ, входят статьи, написанные совместно с П. Эрдёшем (Венгрия), М. Штогриным (Россия), В. Гришухиным (Россия), П. Чеботаревым (Россия), С. Спекторовым (Россия, Великобритания), П. Камероном (Великобритания), К. Фукудой (Япония), X. Майхарой (Япония), Е. Баннаи (Япония), Р. Фовлером (Великобритания), В. Ли (Тайвань), И. Розенбергом (Канада), Н. Синги (Индия). Несколько совместных публикаций с П. Эрдёшем дали М. Деза минимальную возможную величину — единица — для расстояния (числа) Эрдёша: длины кратчайшего пути соавторства по совместным научным публикациям от какого-либо учёного до венгерского математика Пала Эрдёша (1913-1996).

Среди многих учеников М. Деза хочется выделить известных ученых Питера Франкла, Моник Лоран и Матье Дютура-Сикирича.

Питер Франкл — венгерский математик, занимающийся экстремальной комбинаторикой. С 1988 года он живет в Японии, где хорошо известен как популяризатор математики и телеведущий. У него более пятнадцати общих публикаций с Мишелем Деза, семь — Палом Эрдёшем, и одиннадцать — с Рональдом Грэмом.

Моник Лоран — французский программист и математик, эксперт в математической оптимизации. Получив в 1986 году докторскую степень в парижском университете Дидро (Diderot), она с 1988 по 1997 год работала в национальном центре научных исследований. В настоящее время живет и работает в Амстердаме. М. Лоран — соавтор книги М. Деза «Геометрия разрезов и метрик» (Springer, 1997).

Матье Дютор Сикирич — французский математик, в настоящее время работающий в Загребе (Хорватия). Окончив в 1998 году Нормальную Высшую школу (ENS), он продолжал образование и осуществлял научную деятельность в различных научных институтах Франции, Германии, Израиля, Японии, Ирландии и др. Имеет с М. Деза более 15 совместных статей и две монографии.

5. Книги по математике, переведённые в России

1) Deza, M., Laurent, M. (1997), «Geometry of Cuts and Metrics», vol. 15, Algorithms and Combinatorics, Springer, ISBN 3-540-61611-Х. Русский перевод: Деза M. и Лоран M. Геометрия разрезов и метрик, Москва, МЦНМО, 2001. ISBN 5-900916-84-7

2) Deza, M., Grishukhin, V., Shtogrin, M. (2004), « Scale-isometric Polytopal Graphs in Hvpercubes and Cubic Lattices», Imperial College Press, ISBN 1-86094-421-3. Русский перевод:

Деза !.. Гришухин В. и Штогрин М. Изометрические полиэдралные подграфы в гиперкубах и кубических решетках, Москва, МЦНМО, 2008. ISBN 978-5-94057-363-0

3) Дега, Е., Deza, M. (2006), «Dictionarv of Distances», Elsevier, ISBN 044452087-2. Русский перевод: Деза E. и Деза M. Энциклопедический словарь расстояний, Москва, Наука, 2008. ISBN 978-5-02-036043-3

4) Deza, M., Dutour Sikiric’ M. (2008), «Geometrv of Chemical Graphs: polycvcles and two-faced maps», vol. 119, Encvclopedia of Mathematics and its Applications, Cambridge Universitv Press. ISBN 978-0-521-87307-9. Русский перевод: Деза M. и Дютур Сикирич, M. Геометрия химических графов: полициклы и биполициклы, Москва и Ижевск, Ижевский институт компьютерных исследований, 2012. ISBN 978-5-4344-0130-2.

5) Deza, E.,Deza, M. (2011), «Figurate Numbers», World Scientific. ISBN 978-981-4355-48-3 Русский перевод: Деза E. и Деза M. Фигурные числа, Москва, МЦНМО, 2014. ISBN 978-54439-0196-1

6) Deza, M., Dutour Sikiric’, M., Shtogrin, M. (2015), «Geometrie Structure of Chemistrv-relevant Graphs», Springer. ISBN 978-81-322-2448-8. Русский перевод: Деза M., Дютур Сикирич M. и Штогрин, M. Геометрическая структура относящихся к химии графов, Москва и Ижевск, Ижевский институт компьютерных исследований, 2016.

6. Поэт Деза

Мишель Деза, будучи поэтом в самой серьезной и строгой науке — Математике, писал и замечательные стихи, многие из них — о науке. Его первая книга стихов «59-62» была опубликована в Париже (издательство Синтаксис) в 1983 году. За последние годы появилось еще несколько публикаций, в том числе два сборника «Стихи и интервью» (Москва: Пробел, 2014 ) и «75 — 77» (Москва: Пробел, 2016).

Стихи Мишеля Деза

1) Сборник стихов «59-62» Париж: Синтаксис, 1983 (часть стихов была опубликована на стр. 79-86 в журнале «Эхо», 3, 1978, Париж).

2) Сборник «СТИХИ И ИНТЕРВЬЮ» Москва: Пробел, 2014.

3) Сборник «75 — 77» Москва: Пробел, 2016.

4) Поэма «1973-1976» в журнале «Новая юность», 2013 № 6 (117).

5) Поэма «Cosmopolicv» в журнале «Мосты», 2013 № 44, стр. 24-28.

6) Поэмы «Путями Времени», «Brevitas», «Причины тают», «Чёрные лебеди», «Я честно работал живым» в журнале «Семь искусств», 2014 № 2-3 (50), 2014 № 5 (52), 2015 № 6 (63), 2016 № 1 (70), 2016 №9 (78).

7) Поэма «Аттрактор прошлого» в журнале «Prosodia» 2016 № 5 .

8) Поэма «Наука тоже часть пейзажа» в журнале «Литература», 2016.

9) Поэма «Мы вышли из расщелин скал» в журнале «Знамя».

Известность Мишеля как малого русского поэта неслучайна. Всю свою жизнь он был связан с лучшими представителями интеллигенции в России и за ее пределами. Он был знаком с О. В. Ивинской, дружил с А. Гинзбургом, М. Вертинской, Б. Хмельницким, Н. Варлей, И. Губерманом. Его портреты писали В. Вейсберг и Б. Жутовский.

Мишель Деза прожил яркую, насыщенную, многоплановую жизнь, успел сделать очень много и в чистой, и в прикладной математике, оставил после себя около 10 монографий, немногим менее 300 научных статей, множество учеников и последователей.

Его будут помнить и как русского интеллигента, поэта, пытавшегося выразить художественным словом фундаментальные представления о Мире, Природе и Человеке.

Он щедро делился своими энциклопедическими знаниями со всеми, считая именно знания основным наследством, главным своим даром людям, в том числе — четверым детям и тринадцати внукам.

Он много сделал и еще больше рассчитывал сделать в ближайшие годы. Трагическая смерть оборвала эти планы, но память о Мишеле Деза — математике, поэте и человеке, останется в сердцах, умах и делах его родных, друзей и коллег.

Интервью русской эмигрантской прессе

Отделиться от зубцов ящера

Михаил Деза (1939 г., Москва) – известный математик, профессор Парижского университета. Покинув Советский Союз четверть века назад, он стал гражданином Франции и объездил чуть ли не весь мир. Последние годы жил в Японии. В Израиль приехал по приглашению Тель-Авивского университета.

– Чем были вызваны ваши бесконечные странствия, в том числе кругосветные?

– Вероятно, тем, что я искал близкий мне образ жизни. Вырвавшись из замкнутого общества, я принялся истерически путешествовать. Это естественно для московского мальчика, который никогда нигде не был и вот вырвался на простор. Я странствовал по принципу чем дальше, тем лучше. Хотя, на мой взгляд, настоящее путешествие – это когда ты меняешь не столько страны, сколько социальные слои, когда ты решительно обновляешь свой социальный статус. Отказаться от положения преуспевающего бизнесмена и ввергнуть себя во что-то крайне неустойчивое, например, стать художником с гадательными шансами на успех – в этом есть подлинный риск и опасность, соприродные Путешествию. Но так далеко я никогда не заходил. Все-таки трудно было лишиться зарплаты и твердого места в обществе. Хотя совсем уж не рисковать, застыть в позиции буржуа – безумно скучно. Вообще, чем больше ездишь по миру, тем яснее становится, что настоящей реальностью являются не страны, а города, с которыми у тебя возникают какие-то свои, нередко причудливые отношения. Порой ты чуть ли не сознательно влюбляешь себя в тот или иной город, как иногда мужчина влюбляет себя в женщину и потом благополучно живет с нею долгие годы. У меня состоялась настоящая love story с Парижем, и я полюбил Токио. А вот с Нью-Йорком романа не получилось, хотя мне казалось одно время, что я его люблю. Но более того: я убедился, что не люблю уже Запад как таковой, предпочитая ему Восток, в частности и главном образом – Японию. Впрочем, Запад дал мне то, к чему я больше всего стремился, – свободное время и возможность путешествий. Я ведь немного плейбой по натуре. Ну, не то чтобы это были бесконечные танцы и женщины, но стремление к свободе, которая может выражаться и в том, что ты спокойно и в свое удовольствие созерцаешь жизнь, сидя в кафе, – во мне сильно.

– Что означает конкретно эта нелюбовь к Западу и симпатия к Востоку?

– Вы знаете, при всей неизбежной упрощенности этнопсихологических характеристик, от них невозможно отказаться. Тем более что жизнь «на поверхности», такое плавное скольжение по поверхности существования, весьма к этим характеристикам располагает. Я стал довольно зорок в распознавании каких-то очень существенных национальных привычек, стереотипов, особенностей поведения. Лучше в этом – именно на уровне житейской эмпирики – разбирается разве что продавец электроники в Нью-Йорке И вот мне, русскому, московскому интеллигенту и парижанину, пришлась по вкусу японская манера преподносить себя, даже японские ужимки. К тому же в Токио так чисто, эту чистоту, напрочь отсутствующую на Западе, вы можете бочками черпать в Токио. Япония и ее столица – это теплая вода, в которой очень уютно, и не надо бороться за существование, что тебе постоянно приходится делать в Америке. Так что в сегодняшнем сражении между Японией и Америкой я на японской стороне. Я регрессирую в Токио, а возможно, просто возвращаюсь к своей сущности. В Токио я осознал, что слаб и что я хочу быть таковым, быть самим собой. Во избежание недоразумений подчеркну, что речь идет о сугубо моей Японии, которую я изначально использовал в качестве зеркала для познания самого себя: кажется, эксперимент удался. И еще. Я еврей, и сильно обижен на Запад за его антисемитизм. Наверное, у каждого бывает своя война, у меня таковой стала Ливанская. Я был в то время уже настоящим парижанином и даже полагал, что преуспел в обмене культуры, в которой вырос и сформировался, на культуру чужую, благоприобретенную, как меняют рубли на тугрики. У меня было много друзей среди парижской интеллигенции – я был ей признателен за усвоенную с ее помощью свободную манеру держать себя и ничего не стесняться в разговоре. Я стал французом. Но разразилась Ливанская война, и я с ужасом увидел глубокий, искренний и, что самое страшное, бескорыстный антисемитизм этих людей. Евреи для них – это что-то суетящееся и нечистое. Знаете, когда у Луи Селина спросили его мнение о Сартре, он ответил с неподражаемой своей брезгливой ужимкой-ухмылкой, что, дескать, тот суетится, как муха под бокалом (по-французски это звучит сильнее и лучше). Я убедился, что западный антисемитизм, не смывающийся культурой, сильнее русского, варварского, что он имеет более глубокие и мощные корни. Хотите знать, почему Буш не любил евреев? Да потому, что он являлся искренним противником зла, вообще всего плохого. А евреи для него, несомненно, были связанны со сферой недоброго и во всяком случае глубоко сомнительного. Истоки этой неприязни – в христианстве, в христианстве как таковом, имеющем очевидную антисемитскую подкладку. А в это время наши еврейские друзья в России все чаще становятся христианами. Столкнувшись с антисемитизмом западной, французской интеллигенции, я гораздо полнее ощутил себя евреем и как бы стал им заново, можно сказать даже, что назначил себя им – евреем ведь нередко становятся. И с тех пор уже не нуждался в подтверждении своего еврейства со стороны.

– В самом начале нашего разговора, еще до того, как я успел включить диктофон, вы говорили об особого рода честности японцев, их внутреннем, органическом неприятии лжи. Мне, знающему мир по случайно выбранным туристическим маршрутам и никогда не бывавшем в Токио, это суждение кажется не то что бы сомнительным (по фактам опровергнуть его я не в силах), но излишне форсированным и литературным. Прокомментируйте его, пожалуйста.

Рекомендуем:  Александр Беляков

– Японцы, повторю, не выносят лжи, и это дает о себе знать в самых неожиданных ситуациях. Однажды их бывший премьер-министр Накасонэ заявил во всеуслышание, что Америка страна замечательная, вот только негры ее портят. В Штатах поднялся по этому поводу страшный шум, все в ужасе закричали, и Накасонэ пришлось принести официальные извинения. Японская пресса отреагировала своеобразно: ну зачем же было говорить столь открыто, нашел бы какую-нибудь подходящую форму выражения справедливой мысли. Поймите, они ничуть не более расисты, чем люди на Западе. Они просто меньше врут, то есть их расизм честнее.

И так во многом другом. Например, по телевидению, ближе к полудню, показывают, как надо готовить салат из краба. Оказывается, краба следует резать живого – он потом будет вкуснее. Все это и демонстрируется на экране. По европейским меркам, дело абсолютно невозможное, аморальное, несчастного краба жаль, но есть тут какая-то первозданная, незамутненная честность. Говоря о том, что японцы меньше врут, меньше ловчат и обманывают, я имею в виду эмоциональную честность, честность перед самим собой, когда именно себе стараются не врать. Так-то, конечно же, и крадут, и совершают другие неблаговидные поступки. Но ведь это уже вопрос выживания, практического приспособления к действительности, тогда как эмоциональная честность – самое главное. Обмануть государство, дерущее с тебя подоходный налог, вообще не считается чем-то предосудительным, скорее наоборот – здоровая реакция здравомыслящего человека. У Японии в целом есть детское желание быть сильной, противостоять небытию. Вот и вся идеология. Согласитесь – прямая и откровенная.

Западная иудео-христианская мораль к японцам неприложима, они по-другому живут и мыслят. Понятие страны у них нечеткое, как у арабов. Поэтому так важен император, происходящий непосредственно от бога и скрепляющий, центрирующий государство. Мне нравится иметь дело с японцами. Даже их женщины, о которых ходят разные слухи, честнее француженок. На уровне индивидуума, по-моему, японцы гораздо лучше европейцев. Правда, когда они собираются в группы, то выглядят страшненько. Тогда они наивно пытаются разрушить западный мир, но это уже особый разговор.

– Может быть, мы его продолжим? Япония все время вестернизируется, еще со времен революции Мэйдзи и особенно бурно – в последние десятилетия. Как уживается эта тенденция со столь непростым и даже враждебным отношением к Западу?

– Революция Мэйдзи не закончилась. Сейчас процентов 15 японского населения (может быть, 10 или 20 – это не существенно) находится в состоянии активной мутации. Они меняют пищу, стиль одежды, даже тела, в язык проникает множество английских слов. Мне кажется, что глубинной основой столь больших перемен является на самом деле стойкая неприязнь японцев к западной идеологии и даже к идеологии в целом. В Японии исходят из положения, что мир нечеток, неточен, лишен строгих структурных очертаний, и не следует его организовывать. Все неуловимо, а потому можно брать чужое, то-есть чужую материальную культуру, сохраняя в первозданной чистоте основы национального духа и характера, некую собственную, довольно туманную, национальную идеологическую субстанцию. В этом смысле Япония, мыслящая по-женски, резко отлична от Китая, ярко выраженного носителя мужской идеологии. Китайцы уверены, что невозможно заимствовать вещи, вообще материальную, потребительскую культуру, не сменив при этом идеологии, не исказив ее до неузнаваемости. Китай – это гигантский, замкнутый в себе, абсолютно самостоятельный, «мужской» мир. Он напоминает в этом отношении Запад, всепроникающего влияния которого ему в принципе удалось избежать. Японии, как и России, свойственна иллюзия автохтонного развития, но это только иллюзия. Они обречены жить отраженным светом чужих идей, хотя, надо отдать должное, заимствуют их все-таки по-своему – японцы более успешно. Это проявляется на самых разных уровнях. Так, в области экономики японцам удалось очень удачно совместить капитализм в сфере потребления с феодально окрашенным социализмом в области производства; эта модель оказалась, как известно, очень эффективной, сейчас она используется в Южной Корее, Сингапуре, в Таиланде, Тайване. Да и в быту западное и восточное начала перемешаны как-то очень причудливо. Допустим, вас угораздило спросить дорогу у токийского панка, который выглядит еще более устрашающе и круто, чем его европейский собрат. Но где-нибудь в Лондоне такой панк может в ответ дать по морде, а токийский вам подробно объяснит, куда надо идти, да при этом еще сделает это чрезвычайно вежливо и даже церемонно, с этакими особыми японскими ужимками доброжелательного отношения.

А в целом я согласен с покойным аятоллой Хомейни – происходит осуществляемый Западом культурный захват всего и вся. Кто здесь прав, кто виноват – вопрос, пожалуй, праздный. Я-то, хоть и не люблю Запад, желаю ему успеха: он хотя бы, в случае окончательной победы, защитит евреев, как бы к ним ни относился.

– Вы упомянули в разговоре Россию – от этой темы нам все-таки никуда не уйти. Вам ведь приходится нередко наезжать туда?

– Я не знаю, что там происходит. Все отодвигается куда-то в сторону, исчезает, растворяется, перестает быть реальной силой.

– Может быть, место совсем еще недавнего прошлого занимает История, если позволено будет так выразиться?

– Чем больше думаешь о современной России, тем более она кажется странной. Ведь еще пару десятилетий назад, да и позже, это была своего рода вторая Америка. Я имею в виду имперский размах и не так уж плохо функционировавшую систему всяческих связей – хозяйственных, культурных, административных. Экономическое положение страны в брежневскую эпоху не выглядело столь катастрофичным. Может быть, эта система нуждалась в постоянных локальных войнах? Отхватила кусок, переварила… В конце концов, это тоже своеобразный национальный проект – все время быть нацеленным на соседей.

– Вы не испытываете ностальгии по этому утраченному состоянию имперскости? В нем все же были элементы подлинного величия, в том числе и культурного.

– Ностальгии не испытываю ни малейшей. Человек из империи, я сумел внутри себя избавиться от имперскости. Но сегодня я отношусь к России без зла – увиденный мною Запад примирил меня с нею. Если говорить о культуре, то это действительно функция империи, эманация имперскости. Когда империя растет, набирается сил, у нее появляется желание нравиться – будто вторичные половые признаки, какие-нибудь зубцы у ящеров. Я сам был в таком зубце, и как ученый, и как поэт. Но я ученый, а потому должен отделять науку от зубцов ящера, пусть даже весь мир фактически состоит из нескольких ящеров, сводящих друг с другом счеты. И теперь мне смешно слышать про культуроманию, свойственную русской интеллигенции, слушать стихи, воспевающие виллу Боргезе. Ну, был я на этой вилле… Что еще произойдет в России, никто не знает, но затевая разговор на эту тему, мы вступаем в область беззастенчивых спекуляций, чего хотелось бы избежать.

Есть ли жизнь после литературы
Лиля Панн (в газете «Печатный орган», 37 и 38, 1995)

…Михаил Деза, математик с мировым именем в области дискретной геометрии, с 1971 года парижанин, а в юности – «московский литератор», понизил литературу в должности резко и бесповоротно еще тридцать лет назад. Предлагая читателю нижеследующую запись разговора с Михаилом Деза, я руководствуюсь соображением, что честная и умная критика идет на пользу всем, в том числе и литературе, причем в этом последнем случае критика может даже и не быть особенно умной при условии, что – как это порой происходит – она сама становится недурной литературой. Да здравствует литература!

– Миша, ваша книга стихотворений в прозе, изданная в парижском издательстве «Синтаксис» в 1983 году, называется «59–62». Что, у математика поверка гармонии алгеброй начинается с вешалки?

– Я просто вынес в название те годы, когда я всё это сочинил, – суть в том, что с 59-го по 62-й год я был одним человеком – поэтом, а уже на следующий год я был для себя совсем другой человек.

– Младший брат того, кого вы в своем предисловии так представляете читателю: «Пусть плеснётся здесь, в зеркальце несуществования, этот неживший, старший и страшный брат». В каком смысле «неживший»? Вы имеете в виду свою «несостоявшуюся карьеру малого московского поэта»? Или: не живший полной жизнью, и потому «страшный»?

– Вы хотите вместо интервью исповедь?

– Не возражаю.

– Хорошо, мне скрывать нечего. Начнем с примечательных для меня 14-ти лет, когда обозначился новый пейзаж в моей жизни. Я стал немножко различать между тем, чего хочу и что могу: стал видеть этакий суп, в котором плавают такие огромные рыбы возможного и невозможного – в большой жидкости страха, что что-то не выйдет. В этой ситуации я старался расширить число возможностей, накопить какую-то энергию и постепенно выращивать маленькие такие желаемости, т. е. цели. Где-то в возрасте 18-ти лет у меня появился голос, и я научился ясно, четко, как мне говорили, выражать свои мысли. Часть потока моего страха превратилась в организованный текст.

– С психологией творчества эта трансформация вполне согласуется. Вы пишете: «У меня появился голос, но еще не было души. Короче, я писал стихи и начал было жить этой второй безопасной жизнью в приручаемых словах». И в какой-то момент вы почувствовали фальшь этой жизни, знакомую, должно быть, каждому поэту, да?

– С самого начала литература казалась мне слишком простой, я чувствовал, что это не полное описание фактов, и значит неверно, и значит самообман – самый страшный обман на земле. В самой писательской судьбе я чувствовал обман: ты пишешь, живешь в том, что ты пишешь, а потом кладешь перо и проживаешь другую жизнь. Я никак не мог понять этот парадокс. Какая жизнь настоящая? Эти две жизни были шизофренией для меня. И у меня возникло желание жить, я понял, что в литературе нам брошен какой-то кусок вместо того, чтоб мы жили. В моей московской среде – это был своего рода uррег middleclass– у нас не было доступа к таким позициям, воинским что ли, когда ты – решатель, администратор. А был доступ к, скажем, жреческим позициям: наука и искусство. Это был единственный для нас способ развития личности. Социальные условия того времени определили наше отношение к литературе как к магии.

Одно время я искренне считал себя московским литератором. Что меня привлекало в этой роли? Во-первых, в России это всегда была форма, в которой ты мог быть пророком.

Этот образ тогда нам казался тем волшебным универсальным методом жизни, когда одновременно всё есть: и твое желание быть хорошим, и твоя сила, и твое желание добиться доступа к женщине – всё сливалось воедино. Вот туда и бросались молодые самцы, к которым я принадлежал.

Я немножко метался между тем, кем стать – литератором или математиком или еще кем-то. В роли литератора было решение и полового вопроса. В роли ученого была самокастрация с самого начала, но был переход к особой власти монаха. Сначала я стал поэтом, потому что понял «власть глагола». Было еще сильное переживание, что я принадлежу к меньшинству, mогаlmiпогitу, каковым было русское еврейство. Я, как и многие из нас, был случаем minоritу, которое хочет вылезти из него: из предназначенной роли зубного врача – в Джойсы.

Следующий этап настал, когда я как-то бессознательно почувствовал, что надо идти по жизни, пока тебе не набьют морду. Идти, идти, а когда набьют – отступать; например, в литературу, которая что-то вроде танка. То есть понял, что литература – это не дом, что не будет «отечеством нам Царское село», не пригреет меня литература.

– А как у вас обстояли дела с литературным талантом?

– Я никогда не видел, не понимал, что есть такая вещь, как литературный талант. Есть только выживаемость. Обезьяны, бегущие по плато, – это всё еще продолжается для меня. Бежит молодая обезьяна и имеет какое-то желание. Во мне поэт оказался первым приближением меня, а зверь – вторым приближением, более точным. Не верю, что категории литературы, искусства стали универсальными. Пещерное искусство не кончилось. Есть охотники, которые вечерами рисуют. А есть охотники, которые только охотятся. Художник – это тот, кто рисует после хорошей охоты. Но все должны идти на охоту. Талант – это маленькая часть в «могу – не могу». Я понял, что всё могу по отношению к тому, что хочу. Понял, что у меня есть самоцензура, что не захочу того, что не могу. Решил верить инстинкту и что на уровне желаний мой инстинкт защитит меня от некомпетентных действий. Это по поводу моего «таланта».

Рекомендуем:  Игорь Чиннов. Собрание сочинений

– Но вы же различаете литературные фигуры вокруг себя по уровню?

– Я различаю материал и как он представлен. Я всегда был нервным мальчиком, который с помощью слов передавал свои переживания – и больше ничего. Думаю, что так же обстоит дело и с другими. Не вижу литературу, о которой вы говорите. Всё, что я вижу (вернитесь к моей модели) – стадо обезьян, бегущих по плато; вижу дорожку, по которой мы бежим, чувствую напряжение в ногах… Я использую эту неприятную метафору, чтобы смыть грязь, то есть ложь, с понятия литературы. Мне хочется правды ситуации, как многим нормальным людям на земле. Я говорю об обезьянах, чтобы помешать вам говорить о литературе, потому что это ложь и чушь в данной ситуации. В моей ситуации, по крайней мере. Литература была для меня раздвоением, что означало потерю времени. Я восхищался одним итальянским художником, Лучо Фонтана, который писал ножом по картине, так как ему нравилось, что нельзя уже ничего исправлять. Мне нравится в жизни то, что ее нельзя исправлять. Возможность исправлять раздражала меня в литературе. Я потому стал ученым, что в науке оскорбительных ситуаций потери времени было меньше. А в литературе я почувствовал, что могу производить образы, которые нравятся людям – текст, текст, такие галеты – ложный шокинг. Легко было производить этот резкий прыжок к людям, и мне стало казаться презренным, что я буду выдавать эти галеты. Понял, что не развиваюсь от этого.

Литература – это такие сжатия картин реальной жизни до малого, управляемого размера. Мне не нравится любая ситуация, в которой есть какая-то подозрительная рамка: вот это литература, а это – нет. Меня устроит только если всё – литература, всё, всё!

– Включая наше интервью?

– Только если включая все наши интонации, наши лица, всё! Вернемся к парню, который пытается жить свою единственную жизнь. Я,

как и все люди на земле, боюсь. Если я вижу, что следующий шаг ведет к опасности, остановлюсь. Как обезьяна, иду до тех пор, пока не почувствую большой страх. Когда я увидел, что мог бы выжить в роли литератора, то осмелел и полез дальше. И всё лезу, лезу, лезу. Довольно легко нервному мальчику из minority научиться производить занятные галеты. Только пускай это делает так называемый поэт. А я не хотел остановиться на этом, как это и делает множество людей. Надо идти, продолжать это магическое бросание себя в неведомое. Надо еще быть юношей.

Жизнь слишком коротка, вот в чем дело. Мой приятель, философ Виктор Тупицын, говорил мне, что я зарываю талант в землю. Наоборот, чтобы не зарыться в землю, я пошел продолжать дальше жить. Моя задача всегда была понять, кто я есть (мы же не знаем, кто мы), что я могу, что хочу. Я понял, что взрослые люди нас обманули, что правильно было, когда нам было 14 лет. Центральное во мне то, что я не нашел в так называемой взрослой жизни ничего, что было бы достойно заменить страхи и идеалы юности. Попробовал быть взрослым, попробовал есть их хлеб, но он оказался ничтожен. Литература – это одна из взрослых штучек, не из самых противных, но достаточно безвкусных. Мне принять литературу и искусство – это было отказаться от жизни, то есть от юности. Юность – это единственная реальность для меня, это то, что я называю – обезьяны, бегущие по плато.

– На этих обезьянах мы с вами далеко не уедем.

– Ничего не могу сделать: возможно, я не вписываюсь в интервью, это другой разговор.

– У нас не интервью, а исповедь. Расскажите о математике. Ощущали ли вы раздвоение, от которого вас тошнило в литературе, и в математике?

– С математикой лучше. Это все-таки громадное, невероятное поле деятельности, в котором я был усмирен. В отличие от литературы, которая легким миром оказалась, в математике – огромные силы. Надо быть на две головы ниже того, что хочешь, а не выше того, что можешь.

Вопрос был для меня: быть ли одним из первых на деревне или последним в городе. Знал, что в математике мне быть последним в городе, и поэтому-то, к большому удивлению моих бывших сокурсников по МГУ, выбрал математику, то есть стал серьезно заниматься ею.

– Мне рассказывали – о вас ведь существует легенда – как все обалдели, когда «плейбой» Деза, на мехмате так и не выучивший, что такое производная, вдруг полез в науку!

– Производная?! Я знал, что надо мной те отличники смеялись, но не до такой же степени… Что ж, теперь я – известный ученый. Да, сначала был последним в математике, потом предпоследним и т. д. Потом стал первым-непервым – неважно: математика оказалась настоящим вызовом судьбе. И еще – математика мне дает наслаждение, какое поэзия не давала. В чем ведь еще разница с поэзией, кроме способа выживания? Математика дает такое ощущение, будто у меня волшебный сад. Могу каждый вечер срывать плоды познания с того дерева, с которого их срывал Адам. Это такая радость для. Ну, что может быть приятнее, чем стибрить у Бога с дерева добра и зла? (Смеется.)

У меня, как у папы Карлы, есть золотой ключик. А поэзия – это обставить тридцать русских интеллигентов и получить доступ к какой-то неинтересной самке. Извините, это не вписывается в вашу литературу, но так я считаю. С математикой у меня разные были отношения. Сначала – как с любовницей, я ее боялся, потом всякое бывало. Сейчас спокойные такие отношения: я стал одним из ее мужей. Среди семи муз, Муза математики – Меланхолия. Я вижу ее так: она – большая, немножко толстенькая, не волнует меня как любовница, но я один из ее многочисленных мальчиков. Для меня математика – тихое спокойное место, где я могу срывать плоды познания, как воруют мальчики яблоки из соседского сада. Я не устраиваю из нее кумира. Если уж искать кумиры, то скорее для меня кумир формируется сейчас из чего-то вроде биоэтики.

– Вы теперь ничего не читаете?

– Я пользуюсь моими глазами и мозгами для чтения, но художественную литературу не читаю очень давно, лет 20, может быть. Она хороша, чтобы пробудить сонные мозги, а когда мозги уже проснулись, то совсем нет нужды принимать этот кофе. Я давно уже проснулся, зачем мне эта феня? Я эту феню читаю в другой форме; читаю, например, метеосводку, смотрю телевизор. Воспринимаю с раздражением условности жанра – те же гиперболы, сравнения и прочее. Мои отношения с вещами такие фактурные, интимные, что условности литературы кажутся просто удлинением пути. Литература – это этап развития личности, она нужна, чтобы человек от пахаря перешел к думающему.

– Так что на вопрос, есть ли жизнь после литературы, вы можете ответить утвердительно, не так ли?

– Не просто есть, а надо быстро спасаться с тонущего корабля. Магия литературы в России была обязана ощущению, что империя вечна, что легионы стоят на страже, что все те, кто полезут вверх, получат по зубам. Спасибо, что тебе позволили жить счастливым кастратом в гареме государства. Или ты будешь псевдопророком для маленькой группы или будешь писать детские рассказы. Это жизнь в гареме. Может быть, благодаря моей ментальной гомосексуальности, я, одним из первых в моей маленькой среде, почувствовал гаремность ситуации, включая ситуацию поэтов-диссидентов.

– Постойте, впервые слышу о вашей гомосексуальности!

– Это небольшая провокация. Как ни странно, в отношении фрейдизма я смыкаюсь с русскими интеллигентами и отхожу от западных людей. Считаю, что сексуальное – не последняя истина, а последняя истина – это трепещущий ребенок в нас. В этом смысле, я – не мужчина, хотя на тестах я показываюсь как супермужчина. Но в мужчинство не верю, одеваю его как водолазный костюм, когда иду в какую-то ситуацию – борьбу, например. В еще большей степени – по тем же причинам – я и не женщина. Я – трепещущее дитя, не половое, и это хорошо. Половое – это одежда. Я себя во многом освободил – и от пола почти тоже. Говоря о своей гомосексуальности, имею в виду использовании психологии обоих полов. Как и многие творческие люди, перехожу из состояния одного пола в другое – из мужественности в женственность. Люблю женскую близость, мне не нужна мужская, но всё это для меня мелкие вещи. Главное, что по методу восприятия и выражения я одинаково сходен с обоими полами. Желание контролировагь у меня чисто интеллектуальное. Моя жизнь – это понимать, а не быть мужчиной или женщиной. Живу в «понимать», а все остальные ситуации – приближение к «понимать». Даже ситуация половой близости. Не могу полностью отдаться этому делу, потерять голову, кусаться и т. п. Что же, тем хуже для этого дела и тем лучше для моей головы. Голове хорошо, значит, и мне хорошо. Я – это мое трепещущее сердце. При мне кормятся разные вторичные «я», и в том числе «я-самец». Надо его подкармливать, но я ему ничего не должен больше этого.

– А ведь у вас имидж плейбоя. Легенда о вас говорит, что у вас повышенный интерес к прекрасному полу, что вы – соблазнитель и т. п.

– Я бы очень много дал, чтобы узнать, какое понятие «повышенного» или «пониженного» имеет смысл. Вся эта легенда о «соблазнителе» – чушь. С самого начала я хотел интеллектуальной свободы. Мне трудно себе представить стремление к свободе без стремления к свободе понять женское, как и понять государственное. Стремление «переспать» с каждой женщиной у меня было с самого начала – как и стремление прочитать все книжки. Эти цели я не только считаю достойными, но сравнимыми и взаимозаменяемыми. Женщина была для меня книжка, а книжка – женщиной.

– Всё-таки пропал в вас поэт.

– В моей конкретной жизни я женщину хотел соблазнить, чтобы – как сказал Окуджава в лучшей своей песне – «И соблазнить ее пытался, чтоб ей, конечно, угодить». Я считал всегда высокой ценностью, очаровательной ситуацией, когда люди сидят вместе и голые. В этой ситуации всё неожиданно становится значительным – и она, и я. Всё становится сделанным из какого-то редкого мрамора – так же, как и ситуация творческая или когда читаешь очень интересную книжку. Именно в этом плане – по молодости лет – я не видел столь значительных ситуаций, как сексуальные. Мне нравится выражение «познать», которое еврейская религия употребляет по отношению к сексу. «И он познал ее». «Познать» ее и себя в эту самую минуту. Но мне никогда не нравился оргазм, признаться, – потому что он похож на наркотик, и в нем – в нашем мужском оргазме, в моем, по крайней мере, всегда был момент потери контакта, какое-то мучительное расставание. Так она была важна, так она присутствовала – и тут с какой-то скоростью света она исчезает. А вот момент неожиданного падения в ситуацию сближения людей, немножко даже слишком быстрого сближения с ней, меня безумно потрясал. Чем было ближе к самому половому акту, тем я становился на самом деле скромнее. И магическое в сексе я до сих пор уважаю. Что касается легенды обо мне, то это непонимание. Действительно, часто хотел говорить с женщиной о сексе, ситуация уже становилась драматической, даже если мы с ней только говорили о возможности близости. Так что к этому я часто стремился. И это создало мне определенную репутацию. А я-то просто хотел интенсивной коммуникации, чтобы было не по лжи, а ситуация секса – это как пойти в разведку. В сексе мне нравилась невозможность исправить, там тоже пишешь ножом по холсту: малейшая ошибка и, в отличие от литературы, всё испорчено! Дрожа и трепеща, но мне хотелось быть в реальной жизни.

– Что все-таки вы называете «реальной жизнью»?

– Это ситуация, в которой не будет информативности и интенсивности, приходящей от литературы. Я написал в предисловии: «в несправедливом окружении собеседника». Мне не нравится в литературе, что ты один, никто тебе не мешает, есть воображаемый зал из миллиона человек или доброжелательная к тебе женщина. Это слишком легко. Есть неограниченное количество времени, неограниченное пространство, есть воображаемая доброжелательность внешнего мира, ты остаешься со своими солдатиками управлять ими. Наверно, так и надо делать, пока тебе трудно. Но когда это становится повторительной ситуацией, это интеллектуально нечестно.

Понравилась статья? Поделиться с друзьями:
Добавить комментарий

;-) :| :x :twisted: :smile: :shock: :sad: :roll: :razz: :oops: :o :mrgreen: :lol: :idea: :grin: :evil: :cry: :cool: :arrow: :???: :?: :!: