Аркадий Кутилов

Я люблю уютом тешить душу,

для уюта только и тружусь.

Я люблю мороженое кушать,

только прежде мяса нажуюсь.

 

Косточки жар-птицы пообглоданы,

вместо кофе – рюмочка крови…

Ищешь благоденствия – так вот оно:

знай работай, кушай да живи.

 

Детектив ловлю на книжной полке,

сяду в кресло с верхом из парчи…

И жену похлопаю по холке:

ну-ка, баба, музыку включи!

 

Пусть во мне мороженое тает,

пусть рыдают рябчики во мне…

Баба клавиш сладостно придавит,

как клопа когда-то на стене.

 

…Скрипка враз пощады запросила,

барабан взревел: иду на вы!..

И пошла божественная сила

вдоль по жилам – с ног до головы.

 

На парче, с сигарой золотистой,

возлежу, как бог на облаках.

И звучит напев густой и чистый

родничком на мартовских снегах.

 

А в снегу проталины синеют,

рвётся к солнцу мёртвая трава.

Оживают суслики и змеи,

обретая вешние права.

 

Под бичами царственного танго,

под напев бамбуковой трубы,

муравьи, построившись фалангой,

тянут крест невольничьей судьбы.

 

Антимир!.. И вот уже из горла

льётся песня вместо матерков…

Журавли торжественно и гордо

проплывают выше облаков.

 

На канате музыки с востока

золотое солнце поднялось…

Как я оскотинился жестоко!

Как пронафталинился насквозь!..

 

Я хочу дорог и много станций,

много дыма, грома и зарниц…

Я хочу башкой разбить свой панцирь,

диверсантом рыскать у границ.

 

Я хочу!.. Пусть чёрт во мне проснётся!

Я хочу, чтоб рявкнула труба!

Пусть с моей тропой перехлестнётся

муравья невольничья тропа!..

Кутилов Аркадий

Основное количество стихотворений, включенных в данный сборник, относится к семидесятым годам, в меньшей степени – к восьмидесятым. Характерной особенностью этого периода жизни и творчества Аркадия Кутилова является большой процент «конфискованных» властями, не дошедших до нас произведений.  

Армия

Военной музыки мажоры задавят ваш любой минор. …Поет труба… Штыки и шпоры, и шаг отточен, как топор. Войска квадратны, как пакеты, перчаток белых взмах един. За тягачом плывут ракеты – макеты атомных дубин. В оркестре бьется скрипка пленная, как рыбка яркая на льду… ТАКАЯ музыка военная!.. Такая МУЗЫКА военная!.. Такая музыка ВОЕННАЯ, что зубы        хрустнули                 во рту!

 

Аутодафе назаретской Маруси

Палач был горбат                и воинственно пьян, за бранным словечком                    не лазил в карман. Он «брил» на лету                 подмастерьев своих, Пилату сказал:              «Ну, давай на троих!» Исполнил частушку                 для римских кобыл, хорошим словечком                 толпу оскорбил. (А слов нехороших                 в истории нет, – вам скажет любой                маломальский поэт. «Квартира», «машина»,                    «японский халат» «Голгофа», «Иуда»,                  «Христос» и «Пилат». А слово «Мария» –                 совсем красота!). …Давайте вернемся                   к подножью креста… Смертельным квадратом                     бессменно стоят четыреста римских                 угрюмых солдат. Простой автокран,                 задыхаясь в пыли, Христоса подъемлет                  на метр от Земли. На метр от планеты                  и жадной толпы, превыше Голгофы               и бренной судьбы… Бессмертье открыто!                   Вот только успеть… И надо всего лишь –                   чуть-чуть потерпеть… А гвозди тупые,              и лезут не так… И плещет в глаза                ослепительный мрак. …Палач был горбат                   и воистину пьян, он лишние гвозди                засунул в карман. «Сгодятся потом –                 ремонтировать мост, – а может, объявится                   новый Христос…» …В кольце волосатых                     солдатских сердец Христос звал отца…                    Не услышал отец. Но, только закат               захлебнулся собой, – испуганный шепот                 вспорхнул над толпой: «Мария! Мария!              Мария пришла!.. Ну, та, что Его,                говорят, родила. Глядите, Он жив!..                  Он увидел ее, и ей посвящает              страданье Свое… «Зачем опоздала?..                  Ведь слышала гром, – то пьяный Иосиф               махал топором. Громил он цистерны                  с водицей святой и Риму грозил             Вифлеемской звездой…» …Мария бесслезно                  на Сына глядит: «Мой мальчик            ты вправду опасный бандит?.. Грядущей Мадонны                нелепый вопрос ударил, как выстрел,            и вздрогнул Христос. Прочувствовал крест                   онемевшей спиной и плюнул в Марию                кровавой слюной.

 

Базар

Базар, будто радость в полтысячи тонн!.. Базар – однокашник пожара. Лимоны, как дети заморских мадонн, лежат на ладони базара. Вино золотое, – полтинник – ведро, – в нем хмель затаился, как мина… Вот грохнулось в стенку арбуза ядро, – им бросил грузин в армянина. Старушка веселая легким прыжком к лоткам подскочила с разгону… Понюхала воздух и желтым клыком животик вспорола лимону. Здесь даже прогресс разбивается в прах, традиции слопать не может. С осколком бутылки в корявых руках в телеге уснул запорожец… Вот прет спекулянт – изворотливый плут, торгаш прошлогоднего снега… Вот к ордену Славы булавкой приткнут, стоит полупьяный калека: «Граждане покупатели! в страшной битве за Родину-Сталина, короткой пулеметной очередью лишился драгоценного зрения… Не откажите герою!..»

 

Боимся и тьмы, и сумы, и тюрьмы…

* * *

Боимся и тьмы, и сумы, и тюрьмы и молимся звездам падучим… Рабы не рабы, – но такие вот мы – рожденные ползать по тучам. Идет не спеша золотое житье, не спорим с фортуной игривой. Налево – овес, а направо – питье, – знай жуй и помахивай гривой. Но только запела над рощей труба, сквозняк пробежал по пшенице, качнулась изба, улыбнулась судьба, – и в стойле          заржал                Солженицын! И вмиг загудел воскрешающий бор, стрижи заметались над кручей… А конюх угрюмо нащупал топор, на всякий на этакий случай. …Свобода! Мой дух ураганами взвей! Я рад неожиданной встрёпке… Крылатые кони российских кровей летят по экваторной тропке. Пустеют конюшни, тоскуют луга, и ржанья не слышно за речкой… И мечется в страхе угрюмый слуга с наборной цыганской уздечкой. Но Русь научилась Пегасов рожать – и в бурю, и в холод, и в голод… И мне в этот миг захотелось заржать во весь начинающий голос! Без слез, без речей, без салюта-огня, без рюмок, шипящих парадно, – поздравьте Россию с приходом меня! Поздравьте, ей будет приятно.

 

Черный Пегас

Лишь черное дело на свете свершится – для ужаса масс, – в свободный полет по планете уносится Черный Пегас. Летит по таинственным трассам, где вьется по звездам тропа… С обыденным Белым Пегасом давно развела их судьба. Когда-то дружившие кони летали крыло о крыло… Но мир под фанфары и стоны распался на зло и незло. И белому – сладость рожденья, разлуки, любви и тоски. А черному – черные тени, и смертные чьи-то долги. …Лишь черное дело свершится, заря окровавит цветы, – летит черногривая птица на звук и на запах беды.

 

…Чтоб свистать…

* * *

…Чтоб свистать разбойным свистом, надо в руки взять безмен… …Чтобы мчаться в поле чистом, нужен конь и сзади – плен… …Чтоб сберечься от простуды, умирай – и весь вопрос… …Чтобы стать врагом Иуды, надо мыслить, как Христос.

 

Деревня Н. не знала гроз…

* * *

Деревня Н. не знала гроз. Покой и тишь – ее основа… Но в каждом доме был Христос с лицом Емельки Пугачева. [1]

 

Долгожитель

– Кого там хоронят? – Да так, одного… – В непуганый рай провожают его… Наверно, устал От любви и борьбы… Но что-то не плачет никто из толпы… Не стонет Земля… Почему ж это так?.. Ведь он современник таких передряг!.. На кладбище скука И пьяненький гам… …170 лет проскрипел старикан! Ура долгожителю! Юноши, встать! Давайте о нем безутешно рыдать!.. Он Герцена мог повстречать невзначай и даже позвать на торжественный чай… 170 лет, он в ауле скрипел… А было при нем и явлений, и дел… Толстой – при нем, Бонапарт – при нем… При нем Капабланка – свой ход конем! 170 лет он, проснувшись едва, читал по Корану святые слова… А мог бы листовки читать и писать и бомбы в царей суетливо бросать! Ровесники бились за долю свою и в двадцать неполных – убиты в бою… Аул потрясали Разбой и резня, Под жарким ножом Умирала родня… А он вот тащился на берег реки и там целый день изнывал от тоски… Привычным озоном привычно дыша, привычную трубку тянул не спеша… Он Пушкина мог не по книжкам любить и даже Дантеса в тот день ослепить! А умер инфарктно от драмы такой: проснувшись, Коран не нашел под рукой… Коран в это время жевала коза… и дух старика воспарил в небеса… …И Ленин – при нем, и Гагарин – при нем… А старый балбес и не ведал о том.

 

С мечтой бескрылой…

…Убиты звезды.                Погасло солнце. …На Хитром рынке                  сожгли японца. …Старик Хоттабыч                  сожрал старуху. …Веслом         к песочку                  прибили шлюху… От экстремистов               всем странам польза, будь то Россия,              а может, Польша. В меня стреляют.               Вот дырка в гробе… (Ведь я же умер               еще в утробе!). Мой мир стандартен                  и одинаков – в дурмане маков               и прочих злаков, в кошмаре криков,                пустых упреков, в марихуанном             бреду пороков, (в тоскливых буднях                   тюремных сроков). Я в этом мире             проблем не вижу, – родившись в Омске –                   молюсь Парижу. Умру в обнимку              с мечтой бескрылой, украсив Землю             своей могилой.

 

Эта пьеса шла под гром винтовочный…

* * *

Эта пьеса шла под гром винтовочный, ухала мортира за горой, падала под пулями Дюймовочка, весь дырявый, падал главгерой… Но вставал и шел шагами быстрыми! Весь дырявый, песню запевал… Драматург! не надо много выстрелов. Лучше – бац! – и сразу наповал. Нам не надо мокрого и страшного, нам наскучил пистолетный лай… Ты слезу у зрителей выпрашивал? Мы заплачем. Только не стреляй.

 

Герой

Своей родне обиду я пою: я был в огне, во вшах, крови и поте, я танки опрокидывал в бою, а вы мне на похмелку не даете! Не цените раненьев и наград и цену вы не знаете герою… Я вам сейчас устрою Сталинград! И Курскую дугу я вам устрою! Пусть вьется ваша дрянь и ваша пыль, и брань моя гремит свинцовым градом! А ну, противотанковый костыль, шарахни хоть разок по этим гадам! И вспыхнет под злодеями земля, пощады эти «викинги» запросят. Пусть вынесут мне ровно три рубля, но чтобы на брильянтовом подносе! …Стою один в пороховом дыму… Ну вынеси мне тройку, Акулина!.. Ну вынеси, и я ее приму, как раньше – ключ от города Берлина.

 

Идем на все, чтоб сблизить классы…

* * *

Идем на все, чтоб сблизить классы, войну хоть на день отдаля. От сердца к сердцу тянет трассы брошюра «Малая земля»… Международный день шофера вчера отпели на трубе… А нынче – новая афера явилась в планах КГБе. Торгуют пивом на лужайке, горланят: «Банщику виват!..» Мочалки, веники и шайки идут сегодня нарасхват. Красотка бедрами виляет, играя в сладостную лень… Земля торжественно справляет Международный Банный день!

 

Иду по земле, удивляюсь всему…

* * *

Иду по земле, удивляюсь всему. Изведал любовь, и суму, и тюрьму… Свистит над тропой электрический бич, угрозы слагает невидимый сыч… Все это шальное, угрюмое, злое – угрозы мороза, подпалины зноя, – все это, что скачет за дальним курганом и ловит кого-то упругим арканом, – терзает, утюжит, убожит, корежит, все это, что жалости ведать не может, – и пуля, что свистнула возле виска, и даже сама гробовая доска, – мужик с топором, что грозится: убью! и сыч, что кричит пропаганду свою, – все это ужасное, взятое вместе, все это – не больше, чем тема для песни!

 

Живу бегом…

* * *

Живу бего́м, все лето жив я бе́гом, от звон-зари до пятых петухов… А в ноябре, умывшись первым снегом, вгоняю чувства в гробики стихов.

 

Жизнь прошла по биржам и базарам…

* * *

Жизнь прошла по биржам и базарам. Нет родни, знакомых и подруг. Открутила с пьяным комиссаром. Отцвела, состарилась, каюк!.. Дипломатка! Русская Надежда! На плечах – не лисий разлетай, – на плечах болтается небрежно воротник из шкурки коллонтай.

 

Капканы

Сыну Олегу

Где от смеха судьбы люди сходят с ума, где смельчак хоть и редкий, но меткий, где от соболя тьма, серебристая тьма, где от радостей ломятся ветки, где от женской красы непролазно в толпе, где цветут жемчугами курганы, – там на каждом углу и на каждой тропе человек поразбросил капканы. Чуть заблещет капкан полукружьем косым – долго вьются вороны и галки… …И пойдет по тропе человеческий сын, неискусный в отцовской смекалке. А дорога ведет по распадкам и топям –                             торопит,                             торопит,                             торопит… Небоскребы и кедры волнуют вверху синеву… Человеческий сын и ружье, и надежду утопит, и приляжет в траву, голубую траву-мураву… (А вороны летают, в пир сегодняшний веря, а капканы хватают человека и зверя…) …Убежал уголовник!                   Блудит в томских снегах… Пусть гордится бандитом мамаша: он с медвежьим капканом на разбитых ногах полз в тайге два суворовских марша!.. … – Мне бы только башкой                          продавить потолок!.. Я пошел бы гулять по экранам!.. – Это пьяный актер говорит монолог, над толпой потрясая капканом… От рожденья до смерти,                     от креста до звезды, от звезды до креста и обратно, до последнего вздоха, до последней черты – ждут капканы тебя кровожадно. И тайга, и эстрада, саркофаг и трибуна… Там рука, там нога,                   и висит на кустах голова.. Сквозь ажурный скелет торжествующе-буйно прорастает трава, голубая трава-мурава… (А вороны летают, ждут последнего часа… И капканам хватает человечьего мяса). Пусть беда-нервотрепка,                      пусть опасная тропка, пусть ошметками крови                     блистает пропаханный снег… Пусть снежок розоватый                      лижет соболь неробкий, шевелись, человек!                  Для того и есть – Человек! Только ярость и дерзость –                          фундамент грядущим победам, да улыбка кривая твоих замерзающих губ… Пусть потомок пройдет                     этим розовым пенистым следом, не спеша обогнув                твой задумчиво замерший труп.

Рекомендуем:  Новая социальная поэзия

 

Коршун

Отвезли мы коня, чтобы бросить в мелколесье, в густой краснотал… [2] Он погиб просто так – на покосе – лег на клевер и больше не встал. Пахнет клевером приторно-сладко… Синева да заброшенный пруд… Синий коршун – над серой палаткой… А в палатке – студенты живут. Гибнут травы, рождается сено, ароматом пьяня палачей… Синий коршун маячит бессменно много дней и, возможно, ночей… Он полетом своим призывает ваше сердце в крестовый поход: «Кто летает, как я, и дерзает, тот не зря на Земле проживет! Он похож на веселую тряпку, что доверчиво льнула к штыку… Он похож на буденовку-шапку, что боец обронил на скаку… Он – намек на далекую Пресню, он – намек на «даешь» и «ура»… И студенты про коршуна песню каждый вечер поют у костра… Ну, а коршун с полночным туманом до утра прекращает полет и в ночной тишине первозданной не спеша мертвечину клюет.

 

Кто виноват?

Сквозняк украл одну идею, – лежала тут, теперь уже не тут… Всё кражи, кражи… Вольные злодеи Воруют, тащат, просто волокут… Клочки теорий, мизерность, огромность, Продукты сердца, страсти и ума… У дерева украли невесомость, И вот – стоят высотные дома. Эксперимент кладу на подоконник Простой чертёж электроутюга… И вдруг из тьмы – дрожащие ладони, Короткий хруст! – как не было листка… А завтра днём приму от письмоноски Газетный лист и брошусь на диван. Гляжу – на снимке сорок броненосцев, Не торопясь, утюжат океан. Кто виноват? Один, а может, группа, А может, все – вплоть до твоей жены… Кто виноват, что даже и у трупа Крадут секрет могильной тишины… И без стесненья лепят на товаре Портрет бизона, лешего и льва… И Туполев украл у Страдивари Идею скрипки ТУ-142. Кто виноват? Такой уж век, Такой уж вынужденный миг… А может, просто человек Зашел в космический тупик?.. Сидит юнец в волнении и страхе, Победный клёкот рвётся из груди… Он изобрёл яйцо какой-то птахи, Чтоб из яйца птенца изобрести… …Торчат, как шоры, [3] горы и границы, Горит вулкан, как вывернутый рот… Тихонько ржёт планета-кобылица В узде меридианов и широт. Где конокрады? Где же вы, злодеи? Крадитесь к нам, ведерками звеня… Нам нужен свист стремительной идеи – Расколдовать ослепшего коня.

 

Вернется Бог

Лишь пулеметы откосили, победу справила Москва,- Бог отвернулся от России и смотрит вдаль, на острова… Там негры воют: «Боже, тонем!.. Спаси от тысячи смертей!..» А мы – родителей хороним, и скучно делаем детей. Сапожный нож летит мне в руки, по-древнекиевски звеня!.. В безбожье, серости и скуке я ем тебя, Ты ешь меня. Работа, пьянка и эстрада (станок-сивуха – «Песняры»)… Войну бы надо! Горе надо! И хлеб из липовой коры… Пусть вновь «Катюша» запоется, пусть нищий вьется у крыльца, пусть тятька с фронта не вернется, – вернется Бог – взамен отца!

 

Муха (Взгляд пацифиста)

Трепетали хозяйкины дочки, а хозяйка боялась вдвойне… В телевизоре глухо, как в бочке, старый маршал болтал о войне. Телевизор повизгивал странно и дрожал, задыхаясь от зла. А по зыбкому морю экрана беспечальная муха ползла. Муха слабенько смыслит в законах, муху можно невеждой назвать. Ей плевать, что оратор – в погонах, и на должность его наплевать. Расчудесная милая муха все препятствия лихо берет,- и вползает оратору в ухо, и в ноздрю, и в распахнутый рот… Он мотал головой, как корова, и рычал, как медведь во хмелю! Но его энергичное слово муха ловко сводила к нулю. Трепетали хозяйкины дочки, а хозяйка – ладошкой – бу-бух!.. …Только я записал на листочке: «Уважайте отчаянных мух!»

 

Страна дураков

Мир тоскует в транзисторном лепете, люди песни поют не свои… А в Стране дураков стонут лебеди, плачут камни и ржут соловьи. Мир таскает одежды тяжелые, мир в капроне от зноя зачах… А в Стране дураков ходят голые, чтоб кинжалы не прятать в плащах. Мир поклоны кладет дяде Якову, если голос у Яшки – гроза… А в Стране дураков всякий всякому правду-матушку режет в глаза. Мир в угрозах и денежном шелесте рвет любовь у законной жены… А в Стране дураков бабьи прелести не дороже простой ветчины. В вашем мире начальники старшие даже в песнях почтения ждут… А в Стране дураков даже маршалы даже улицы даже метут. В общем, так, – попрощайтесь с сестричкой, отряхните коросту долгов, – и с последней ночной электричкой приезжайте в Страну дураков!

 

Полковнику N

Здравствуй, враг! Тебе и мне не спится – В тишине, под боком у жены… Нам с тобой пора договориться О причинах будущей войны. Я горбат… Привык к военной лямке… Я горбат! Но истинный солдат!.. В общем, так: на первой же гулянке намекни на то, что я горбат. Я взъярюсь, покроюсь гневным потом, крик обиды брошу из души… И найдется пара патриотов, что молчком возьмутся за ножи. Я тебе как старому сержанту разрешаю колотить горшки… Можно грохнуть бабку и служанку, и детей загнать на чердаки. Поиграй винтовочкой-подругой, из цветов устраивай завал… Только мебель здорово не стукай: я с трудом такую доставал. А когда война переметнется в твой удел, и фронтом станет тыл, ты не  пей водицу из колодца: я водицу ядом подсластил. Будь здоров, о мой смертельный ворог! Втянем в бой соседей и родню, – а потом и улицу, и город – предадим голодному огню… …Ордена, погоны да медали, бронза, кровь да подлости волна… Но историк – хваткий и нахальный, внукам скажет: «Нужная война! Шар земной не мог лететь в пространстве, переполнен голью-голытьбой, – и Природа мудро и бесстрастно часть людей решила – на убой…» Кто-то факты ловко обкорнает, сто причин надергает из тьмы… И никто на свете не узнает, что причину выдумали мы.

 

Пацифистское

Люблю военных   за ратный труд: коль выжил – дельно! Убили – ладно! Люблю военных они идут всегда повзводно всю жизнь – квадратно! Вот генералы – звезда к звезде От орденов аж мундиры стонут, как будто стонут все люди те, что по приказу в крови утонут… Вот маршал Жуков грустит в окне и чудо-внучку ласкает нежно… Ты скольких, Жуков, спалил в огне?.. Спалил нещадно и так небрежно… Сейчас ты взглядом грызешь листву, и давишь розы, и душишь маки… И сад смердеет, как труп во рву, приобретенный в ночной атаке. Люблю военных! Ба-бах! Ура! Для них Мичурин – чудак, не больше… Люблю военных! Они вчера бензином выжгли всю зелень Польши! Костелы с ходу крушили лбом… (Чужим, конечно, они ж не дети…). У них на картах мой тихий Омск намечен в пищу одной ракете! Люблю военных, – своих, чужих, тех, что в окопах, и тех, что пленные… Люблю военных! За то, что их всех   передавят, как вшей, военные!

 

Любовь и долг

По-моему, автор вложил иронию и грусть в этот стих…

Звучи, мой стих, во храме и в овине! Про верность долгу слушайте рассказ. Он токарь был, она была графиня, и вот судьба свела их глаз на глаз… Шальная ночь гудела соловьями, и месяц млел от призрачной тоски. «Мне хорошо, – она сказала, – с вами!» Он промолчал, лишь стиснул кулаки. Она цвела заманчиво-жестоко, ее желал и мертвый, и живой. Но он был токарь, первоклассный токарь, и секретарь ячейки цеховой! Вуаль графиня скинула не глядя, но он угрюм, как танковый завод. Графиня рвет с себя тугое платье, но он угрюм… Графиня дальше рвет. Графиня бьется, стонет, свирепеет в почти предсмертной чувственной тоске. Он членский взнос (четырнадцать копеек) в кармане сжал до хруста в кулаке. Графинин вид чертей ввергает в трепет! Бог очумел от шелковой возни!.. Сам Луначарский, вдруг явившись в небе, ему вскричал: «Возьми ее, возьми!» Но он ее окинул гордым глазом, и – «Нет! – сказал. – Хоть жгите на огне!» Она лежала в стадии экстаза, а он стоял немного в стороне. Не сдался он, так чист и неповинен! Бушуй, наш враг, от ярости бушуй! Он токарь был,              она была графиня… Он – просто токарь,              а она – буржуй!

 

Мирозданье

Мирозданье живёт уверенно, нет достойной ему беды! Мироздание если дерево – мы с тобою на нём плоды… Крепко держимся мы, влюблённые, – с ветки палкой нас не сшибешь… И к тому же совсем зелёные, а зелёный – на что он гож?.. Только рядом, и даже ниже, и повыше, и по бокам – перезрелые чудо-вишни в рот напрашиваются векам. Чьи-то руки легко и гибко раздвигают тревожный лист… И на Тайну Большого Выбора мы, зеленые, смотрим вниз… И История в синь-косынке опечаленная слегка осторожно несет в корзинке Льва Толстого И Бальзака… Вот свисает хвостатый прут, а на нём – черносливки рядышком: не берут, не берут, не берут, потому что с фашистким ядрышком! Эй, фельдмаршалы! Волчьи сыти! Кто не сеет, а только ждёт!.. Мироздание не трясите – много гениев упадёт!

 

Монолог убитого

Я в атаку последнюю шел, но судьба изменила герою… Плюс к тому – оказался тяжел тот снаряд, что упал под горою. Хорошо! И дымком понесло, и предсмертные слезы просохли… Плюс к тому – умереть повезло: те, кто выжил, в плену передохли. Плюс к тому – тишина… тишина… Не слыхать разговора винтовок… …И вползают на грудь ордена, давят лапками божьих коровок. [4]

 

Монолог счетовода

Люблю камин – не электро-, а пламя, огонь, пожар, кочевничьи костры!.. Люблю камин – старинный, с зеркалами, а в зеркалах – туманные миры. Люблю камин со сводом, будто небом. Пылает лес, лишь косточки хрустят!.. Моих стихов две тысячи с прицепом всего глоток-камину натощак… Зима пришла… Ружье на плечи вскину… Вернусь под вечер, пьяный, без ружья… Душа моя! садись скорей к камину! Упейся горем, русская моя! Люблю камин – не электро-, а старый, – и чем пьяней, тем горестней люблю… А растопить чтоб – дедовой гитарой, и горевать в лирическом хмелю… Люблю камин – не электро, – а просто, – чтоб пел огонь в двенадцатом часу… Когда горит знакомая березка, я сладко-сладко выдавлю слезу… И воспарю с рыданьями над бездной… Потом молчком             скачусь куда-то                            вниз… А утром – гордый, радостный и трезвый – иду в контору – строить коммунизм.

 

Монументы

Пьяная эпоха совесть позабыла, мнит себя в граните, в треске кумача. Монумент с секирой, монумент с кобылой, монумент в шинели с чертова плеча. Я совсем недавно, чуточку подвыпив, монумента по лбу ахнул кистенем: хватит монументов! Мы средь этих глыбин просто человека ищем днем с огнем.

 

Моя звезда работает исправно…

* * *

Моя звезда работает исправно, моя родная личная звезда… Она зажглась сравнительно недавно, зажглась внезапно… Думал – навсегда… Но остывает в сумраке холодном, и вдруг погаснет в нынешнем году… …Пустыня – льву,                  лес – птицам беззаботным,- а мне – зажгите               новую звезду!

 

На трассе судьбы

На трассе судьбы напряженье звенит, красивые люди взлетают в зенит. Из душной рутины, от счастья визжа, на крыльях прогресса взмывает ханжа. Месткому припудрив речами мозги, летучая тля завивает круги… Взлетает из тла, из мещанских штанин морально устойчивый Икс-гражданин. Летят и летят, реактивно ревя, потомству гнильем заражая кровя. «Счастливо, о друг, и товарищ, и брат!…» Как жалко, что я не зенитный снаряд.

 

НЭП

Гостиница – просто с клопами изба, звучат самоварные трели… В избе финиширует чья-то судьба на серой казенной постели. В избе умирает безвестный поэт, пророча растерянным людям: «Вчера был рассвет, и сегодня рассвет… А завтра рассвета не будет!» И люди метались, сорили деньгой, и дворник, деньгу выметая, гнусавил неистово: «Вечный покой!», – сморкался и мерзко картавил. Никто не сказал: «Поживем – поглядим». У всех взбаламутились мысли. Студент застрелился, и спился один агент страхования жизни… Но – умер поэт, и под бронзовый бряк зарыли поэтово тело… А утром, как прежде, – горела заря. Горела,       горела,              горела!

 

Невеста

Ей венчаться хотелось, – ох, заела тоска!.. Расцвела, разоделась в кашемир и шелка. Сор традиций стряхнула, древнеханжеский сор, и очами сверкнула вдоль зеркальных озер. Друга милого ради вспыхнул в сердце огонь.. Вот шаги по ограде и табачная вонь… Пес, тяжелым ударен, выл из центра Земли… Двое – Ленин и Сталин – во светелку вошли. Не сдавалась на милость, оказалась живой… Как она колотилась о косяк головой! «Новой тактики ради – бей жар-птиц по хвосту!..» Полномочные дяди изорвали фату… «Подневольная будешь, подцензурная будешь, пыл славянский остудишь, женихов позабудешь!» Хоть ядрено вспотели, изругались до дыр, – на невесту надели красно-синий мундир. С видом добреньких дедов на сегодняшний ад с лупоглазых портретов равнодушно глядят.

 

Ночурка

В камине вихрь золу взвивает круто… Сидим вдвоем. Задача наша – пить. Мой собутыльник после института уже успел деньжонок накопить. Мой совбутыльник гастучком синеет Мой совбутыльник – средний человек. Мой совбутыльник пьет и не пьянеет… А за окном идет вчерашний снег. Идет снежок, в стихи ко мне нацелясь… Сидим и пьем, и морщится душа… Я говорю: – Ночурка – просто прелесть. Он подтверждает: – Ночка хороша!… Меж нами пропасть, мертвое пространство, Лишь дым табачный мостиком повис… Один из нас закваски христианской, и он всегда готов на компромисс… Он сыплет Блоком, библиевской пылью, он Достоевским хлещет по столу… Он говорит: «Мой милый совбутыльник, зачем стремиться к ярости и злу?… Предать, конечно, просто и эффектно – страну, идею, душу и мечту… А что взамен?.. Придет всеблагий Некто и всем воздаст по силе и труду?!.» Вчерашний снег шарашился по окнам, в камине бился пасынок пурги… – Да-да, по силе! – совбутыльник вздрогнул и грозно стиснул пудо-кулаки… Он пьяным флагом надо мною реял, а я подумал: «Холодно ему!… Простым теплом попробую скорее разрушить в сердце черную тюрьму…» Отбросив прочь презрения одежды, сказал себе: «А ну, давай, поэт!» – я силой мысли, страсти и надежды зажег в камине бежевый рассвет! Зажег рассвет… Пожалуй, друг, погреться!.. Но он спешит, ногой отбросив стол, рассветом, как салфеткой, утереться, и влезть Ночурке лапой под подол… …Камин угас… В глазах – цветные тени… Слепой Христос глядит из темноты…. Пора трезветь!.. Какое наважденье – все эти Блоки, Марксы и Христы… Ночурку утром сплавил я в больницу… Сижу, пишу – воскресший человек… Уж скоро друг придет опохмелиться… …А за окном – позавчерашний снег…

Рекомендуем:  Станислав Бельский

 

Омск, 9 мая 1976 года

Площадь Ленина… Двадцать оркестров… Капельмейстер [5] красив и суров… Вдоль оркестров, шальной, как невеста, вьет круги журналист Чекмарев. [6] Бьют там-тамы и слева, и справа, – я безбожно дурею от них… И глядят на меня величаво сто гусарынь адью-расписных. Час назад – в девятнадцатом веке, но вошли – и понятны без слов – знаменосец а-ля Кюхельбекер, ультра-Пестель и граф Муравьев. Ну, припомни Сенатскую площадь! Ну, вглядись, как похожа толпа!.. Ржет фагот, как гусарская лошадь, и отчаянно плачет труба… Капельмейстер без оху и страху Омск вечерний берет «на ура»… Капельмейстеру утром на плаху, но далече еще до утра. Сердце омское рвется на части, дыбом волосы, мысли торчком… И филер, задыхаясь от счастья, мчит с доносом в ближайший райком.

 

Он лозунги пишет…

* * *

Он лозунги пишет в ОРС [7] и зябко дует в ладони… Когда-то, наверное, мерз, жестоко, до слез и стона… Жена его – просто смех – ему изменяет поспешно. Жена его греет всех, кроме него, конечно. Не любит его постель – работать, товарищ, надо! И Дима идет, как в степь, – в холодную ложь плакатов… Оплеванный сотнями морд, затертый десятком жохов, [8] – не обижается, черт, на жинку и на эпоху! …Поэт! Дорожи теплом, как омский художник Дима!… Когда он рисует дом – всегда начинает с дыма…  [9]

 

Памятник

Фонарик, как незабудка, у трупа, как у костра… …Повесилась проститутка в четыре часа утра… Заплакали хриплым басом собаки и там, и тут… А в пятом часу сто Пегасов рванули в глобальный маршрут. Поэтов блестящая рота по глобусу мчится вперед… Во все барабаним ворота: «Вставай, народ! Вставай, народ!..» Сестра умерла в униженьи, в обиде и смертной тоске… Погибла в жестоком сраженьи, в последнем, бессильном броске… Теперь нам уж поздно – в сторонку. Вставай, вся элита и дрянь!.. А ну, отпевайте сестренку, глотая упреки и брань… Знамена – на гроб проститутке!.. Хирурги, верните ей честь!.. Пусть сам Шостакович на дудке играет симфонию «шесть»… Мы все должники – косари и сатрапы – вселенской жены, замурдыканной бабы… И если противится гений отдать проститутке должок – мечом, беспощадным, как Гейне, убавим его на вершок!.. Вучетич! [10] не пробуйте смыться в партийной безликой толпе!.. До неба чтоб памятник взвился, как гимн человечьей судьбе!.. Личина с улыбкой широкой пусть светится с Ленинских гор… [11] Ладонь проститутки убогой висит над Землей, как топор…

 

Партия «Правда»

Здесь нет парламента и храма, здесь нет рецептов бытия… У этой партии программа короче клюва воробья.      Такая дерзкая программа:      не ври ни грамма, ни полграмма. Здесь нет ни младших и ни старших, и нет носителей цитат… Ты сам – души своей фельдмаршал, и сам – души своей солдат.       Фельдмаршал! глотку не дери!       Солдат фельдмаршалу – не ври! Здесь нет нахрапистой охраны и горлопанов-молодцов, и не звереют ветераны, присягу требуя с юнцов.       Захочешь врать – наган бери:       молчком умри – но не соври! Удар традициям-старухам, закандаляющим страну!.. Здесь нет архивов и гроссбухов – хранить казну и старину.       Открой устав. Параграф три.       И здесь написано: не ври! И ноль доверия цитате – пускай хоть божьей чистоты… – Не ври! – промолвит председатель… Но председатель-тоже ты!

 

Пасынок

Когда-нибудь вечером синим, без дум, без любви и мечты, я вдруг попрощаюсь с Россией, и стану с Россией на «ты»… Зачем ты меня не любила, терпела, стыдливо кривясь?.. В припадках беззлобного пыла с тобой я налаживал связь… Покорный твоим обещаньям, признания ждал много лет… Возьми же теперь на прощанье моей головы амулет! Прощай и забудь кривотолки. Ведь люди чего не наврут! …Курки моей верной двустволки чачакнут и станут во фрунт! К исходу лирической ночи, как раз на коровьем реву, бровями взмахнут мои очи – и шумно взлетят в синеву.

 

Певец и свиньи

«Отдай нам яркое словечко, воспой тоску животных дней!..» А он стоял, бледней, чем свечка, в кругу непуганых свиней. Он знал богинь, и знал разбойниц, он ведал к сердцу сто дорог… Но свиньи сладостней любовниц ему слюнявили сапог. В дерьме две курицы копались, напав на теплые харчи… Хвосты свиные загибались, совсем как нотные ключи. Кабанья рыжая Антанта! [12] Довольства скотская пора… Как здесь бессильна мощь таланта! Как не хватает топора!.. «Мечи слова, чтоб хряк заплакал! Чтоб шерсть струилась на козле…» …И бисер нежно зататакал по утрамбованной земле.

 

Письмо архитектору Корбюзьеву

Сквозь историческую тьму, [13] смотрю, сама себе не рада… Ты проектируешь тюрьму, такую скучную с фасада. На дивиденды не вали, – мол, что создашь на эти крохи!.. Меня снесли с лица Земли за то, что я – лицо эпохи! И ты свой вклад в него внеси, в портрет эпохи-хулиганки… Как поживает на Руси моя сестрица на Таганке? Рисуй смелей! Побольше крыш, шпилей, балкончиков и клетей… К сему – Бастилия. Париж. XX век. Конец столетья.

 

Плен

Край подушки слезами захлюстан, в злобе тягостной щерится рот, на душе по-осеннему пусто, только сивер [14] танцует фокстрот… Но! – слезятся барачные стены!.. Но! – сугробы страдают от ран!.. Ручейки, будто вскрытые вены голубых чистокровных дворян. Но! – свистит на заборе пичужка!.. Но! – сосульки звенят допоздна!.. У конвойного-морда в веснушках… Значит, там,           на свободе,                      весна!

 

Поэзия – не поза и не роль…

* * *

Поэзия – не поза и не роль. Коль жизнь под солнцем –                        вечное сраженье, – стихи – моя реакция на боль, моя самозащита и отмщенье!

 

После тяжкой атаки…

***

Б.Слуцкому

После тяжкой атаки приказал командир: – Мне медали и краги, да почистить мундир… Полк собрать у траншеи, музыкантов – ко мне… Командирская шея вся горела в огне. И сказал командир перед грязным полком: – Вы храбрейшие в мире – кулаком и штыком! Вы от крика вставали монолитной стеной… Вы трусливые твари, как и все под луной! …Командирская шея багровела в траншее… Изумленно крестился бледнолицый солдат… – Трусы, выйти из строя и под марш боевой окружили героев грязно-серой канвой. И траншею и поле тяжелила, как дождь, командирская воля, командирская мощь. Командирская сила разгоняла тоску… Дай веревку и мыло!- он сказал денщику. Грохотал автомат, и гроза грохотала, ветви радостных молний приникали к земле… Через час ни героев и не трусов не стало. Командирская шея отдыхала в петле.

 

Птицы

Приснилась речка, голубее любых морей и прочих вод… И он подумал: не успею! Проспал весну и ледоход! На дальний север! С тяжким хрипом Крыло в полет устремлено… Шестого марта над Египтом он бросил перышко одно. Вверху – вожак, пониже – стая, и справа – друг, и слева – друг… Земля дымилась, отлетая на сладкий юг, постылый юг… Плывут и храмы, и богини, счастливый смех, гортанный крик… А в небе крыльями тугими бесстрастно пишется дневник: …одну попутчицу украли антенн тугие провода… …восьмого марта над горами отстали двое – навсегда… Подруга слева! сбавь немного… Кричишь ты, стаю торопя… Ведь свой отечественный сокол скогтит над Вологдой тебя! Свисает клюв, устали плечи, еще версту, еще вершок… …Российский снег летел навстречу, последний мартовский снежок.

 

Пугачев

Он любил пироги, да оладьи, да ватрушки с парным молочком… Он любил в домотканом халате посидеть на крылечке молчком. …А когда Михельсон [16] со дружиной подкатил свои пушки в упор, Пугачев, проглотив матерщину, с укоризной потрогал топор: – Этой штукой сражаться с похмелья, али дудочки резать в кустах… Мне бы танки! – взбодрился Емеля, спохватился – и плюнул в сердцах. Но средь ночи услышал Хлопуша [17] – «царь» порол несусветную чушь: – Нам поможет, пожалуй, «Катюша», только нету пока что «Катюш»… …А в конце самозваного пира он сказал палачу-упырю: – Ну-ка, врежь мне по шее секирой, как когда-нибудь врежешь царю! И палач размахнулся неспешно, и качнулся упруго вперед… Пугачевскую бороду нежно обагрил петроградский восход.

 

Раскидистый клен, расфуфыренный в прах…

* * *

Раскидистый клен, расфуфыренный в прах, ветвями бессмысленно машет… На синей скамейке с ребенком в руках сидит молодая мамаша. На сына глядит, как татарин на дань – любовно, зверино и слепо… Мадам, посмотрите немножечко вдаль, лет этак на двадцать с прицепом. Мадам, посмотрите немного вперед, – вдали возникает картина: вот с факелом кто-то в тумане снует, стреляют обрезы, хохочет народ… Мадам, приглядитесь, ведь это идет облава на вашего сына. Настигли! А что там за сахарный хруст?.. По черепу чем-то с разбега!.. И тянут у сына из сахарных уст мучительный крик человека! Не надо пугаться… Трезвее, мадам!.. Не пойте ему колыбельной… Облава идет по горячим следам, – вы сына спасти не успели… Чтоб сын ваш не плакал лет двадцать спустя, не ждал ни поблажку, ни жалость, мадам! разрешите мне ваше дитя!.. Мы с ним побеседуем малость… Душистый пацан, голосистый пацан, четыре кило обаянья… Учись защищаться без маменьки, сам! Расти в пулеметном сияньи! Облава настигнет – гримасу сострой, чтоб бдительность снизить облавью, затвор передерни, глушитель открой – хвала пулеметному лаю! Срывайтесь, глаза, из орбит к небесам! Кишки, разрывайтесь на клочья!.. Резвее, пацан! Наслаждайся, пацан, кровавой облавною ночью! Вот это – за сахарный хруст головы!.. Вот это – за крик человека!.. Вот это – за все, что задумали вы в условиях хамского века!.. Пусть носится эхо из хижин в дворцы, и тризну злодейскую славит!.. И пусть по-звериному воют отцы убитых на этой облаве!

 

Репка

В теории просто,               не выдумать лучше: дедка – за репку,                 бабка – за дедку, а внучка – за бабку,                   а Жучка – за внучку, а мышка – за кошку –                    и вырвали репку… …Но бабка и дедка                   скандалят нередко, совсем не едят,               отощали от склок. А внучка – на жучку                   обиделась крепко за то, что собачка                  изгрызла чулок. А кошка и мышка…                  Но тут-то уж прямо – расизм,       экстремизм,                  беспощадный террор!.. Такая вот, братцы,                 глобальная драма, и репка       в планете                торчит                      до сих пор.

 

Ритуал

Шло кино. Военное. О Бресте. На экране плакал старшина… Вдруг на самом напряженном месте звук пропал, и в клубе – тишина… И не слышно музыки военной, и беззвучны выхлопы ружья… Но идет, накручивает лента голубые метры бытия… Медсестра с черемуховой веткой… Спят в траншее русский и киргиз… Политрук с наганом и планшеткой над толпой размашисто повис… Политрук ругался с облаками! Рвал зубами воздух голубой… Потрясал беззвучно кулаками, звал солдат куда-то за собой… Напряглось коряжистое тело, как ручей, напившийся дождя… Вдоль толпы он крался, камыши усами разводя. И когда качнул прическу ветер, он, ударив землю каблуком, шкуру неубитого медведя вдруг вспорол невидимым клыком! Он в молитве, яростной и дикой, бушевал неслышною грозой… Наконец взмахнул партийной книгой – и кино украсилось слезой… Тут взревел динамик басовито, стоголосо рявкнула труба… Ритуальный танец замполита наградила криками толпа! …Через часть – с короткого разбега штыковая грянет, будто шквал… Комиссар, шаман шального века, будет срезан пулей наповал. 

 

Россия, год 37

– Яма хорошая. Только на дно набежала лужина… – Товарищ майор, но ведь это не наша вина – апрелева!.. – Ну, хорошо… Давайте ужинать, да надо людей расстреливать…

***

Белый день. Черемуховый запах… Все так прочно – в жизнь не изменить!.. …Взвод стрелков блеснул красивым залпом. Врач потрогал. Можно хоронить.

 

Садовник в пехотной шинели

Дожди и ветра отшумели, ушла в поднебесье гроза… Садовник в пехотной шинели в пространство уставил глаза. Кап-капала влага из крана, дождинки по стеклам текли… А там, за окошком, багряно, разбойно гвоздики цвели. Шарашились пчелы-трудяги, вьюнок от блаженства обвис. Ромашки да алые маки грозу вызывали на бис. Не верят в наличие смерти, не знают Христосов-Иуд… Цветы, анархисты и черти, – не садишь, так сами растут. Их запах дыхание давит, в ушах – похоронистый звон… И вспомнил садовник недавний кошмарный предутренний сон. Как будто он скрещивал злаки, осот и кусты лебеды, тюльпан и метелку бодяги, – и вырастил серые маки – шинельного цвета цветы… Их вид, как пустынная площадь, где вечность рассыпала прах, а листья – невиданной мощи, а корни – в тяжелых узлах… Такие отнимут у прочих и солнце, и плач облаков… Старик воспаленные очи не мог оторвать от цветков. Как будто кричит незабудка, кувшинка хохочет в воде… Как будто предчувствие бунта… И крикнул старик в темноте! Он – старь молодого народа, он юность растратил в огне. О дай ему, мама Природа, веты, что он видел во сне! Рембрандтам, Пика’ссам и Гойям он выдвинет серый закон. Он серым шинельным покоем покроет планету кругом. Атака! Шинель нараспашку!.. Да здравствует серый покой! Садовник фамильную шашку нашарил костлявой рукой… И видели хладные звезды, и слышали черти в аду: он маки, тюльпаны и розы рубил в потемневшем саду.

Рекомендуем:  Ната Сучкова

 

Слуховая родня

Полковник – покойник, – роднейшие люди. Полковник покойных подсчитывать любит… Ветфельдшер – фельдмаршал, – на слух это рядом, как вальсы и марши, как порох и ладан… (Один – голубиные крылышки лечит, другой – человечьи ломает картечью…) Стихи – и штыки, резеда – и резня… Министры и монстры, – совсем уж родня!

 

Соловей

Танкисты спят… Уснул весь танкодром. Уснул комбат, – щека в машинном масле… Танкисты спят, – а рядом, за бугром, стальные танки в лирике погрязли. И всяк из них – не крупповских кровей – всяк в доску наш – стандарт славянской чести!.. …Над рощей песню тянет соловей, – и танк свой хобот вытянул вдоль песни. А песня где?.. Сам черт здесь не поймет, – она-то в лоб, то – развернется боком… И вслед за ней счастливый пулемет ведет своим одним смертельным оком. …Как соловей неистово гремел! Он брал за горло злобу-недотепу. Он даже танки высмеять посмел, за то, что вдрызг замызгали Европу… Он пел свободу, братство и любовь, и христианства краешком коснулся… И крайний танк нахмурил пушку-бровь, припомнил бой, и пролитую кровь, на звездах кровь, на гусеницах кровь… …И тут комбат испуганно проснулся… Он жалость к ближним в детстве схоронил, и черным злом в душе засеял пашню… Он обстановку мигом оценил, и шустро юркнул в танковую башню. И вздрогнул танк не крупповских кровей! Блеснул огонь – безжалостно оранжев! …Ах, соловей!.. Зачем ты, соловей, не смолк хотя б одной минутой раньше!

 

Стихи о девушке босой…

* * *

Стихи о девушке босой вчерашней вызваны грозой, сгибается от груза моя босая муза… Мерцает истина в стакане… Допью, зажмурюсь и – вперед!.. Я знаю остров в океане, – к нему пойду сегодня вброд. Среди лазоревой пустыни, заросший буйной муравой, он где-то в самой середине между Нью-Йорком и Москвой. Есть дом на острове, в котором стоит шкатулочка, а в ней хранится яблоко раздора уже десятки тысяч дней. Оно червивое, о боже!.. Паук там знамя водрузил… Оно на яблоко похоже, как труп на парня в цвете сил. Но, между тем, оно прекрасно для тех, кто борется за власть, и ежедневно, ежечасно мечтает яблоко украсть. …Локатор жадно лижет горы, аэродром, как горсть костей… Стоят вдоль острова линкоры любых расцветок и мастей. Но часто шторм волнует воды и слышен крик из-под воды: «За что воюете, народы, живые губите сады?!» А после шторма Афродита в густой кромешной темноте вдоль тела крейсера-бандита идет тихонько по воде. Выходит в травы голубые, крадется к домику скорей, презрев препятствия любые, укусы бабочек и змей… Ей надо к яблоку добраться, унять невиданную дрожь, и тут же съесть тот плод проклятый, что с трупом высушенным схож. И вместе с яблоком червивым умрет святая красота… И пусть тогда над спящим миром зажжется вечности звезда! …Крадется девушка босая… Уж близко дверь… Но всякий раз прожектор ночь мечом кромсает и наступает грозный час. И шорох пуль, и гром разрывов, и платье вспыхнуло в огне… Девчонка тащится к заливу и растворяется в волне. А я один во всей вселенной стою на черном берегу, – ее прикрою отступленье, подставлю плоть свою врагу… Умру – не столько уж досадно, – но если выживу в бою, то брошусь в волны безоглядно – искать спасенную свою. Багровый след по океану – мои подводные пути… Мы с Афродитой лечим раны, чтоб снова к яблоку пойти.

 

Торжественно – о художниках XIX века

Как долго заговорщики в подпольях маракуют… Когда же, черти, бомбами империю взбугрят?.. Болотистое время… Художники тоскуют, кистями колонковыми банальности творят…. Эпоха! чтоб ты лопнула, комолая корова! Саврасова слизала и выпила Перова. И Врубеля пригубила, и Репина состарила… И кое-кто с правительством                          заводит пошлый флирт. От Разина до Пестеля, от зарева до зарева художники уныло потягивают спирт. На холст садятся лебеди и дамочки из газа, непуганые лодки по озеру плывут… Но все же гениальность                      проступит, как проказа, и краски на холстине куда-то позовут! А бабушка История художнику любому бессонными ночами воркует анекдот, что надо в натюрмортик                      тайком всобачить бомбу, а утром Каракозов ту бомбу украдет! И встрепанный художник,                      старухе благодарствуя, средь ночи «Марсельезу» пытается запеть… И что за Каракозов? Фамилия бунтарская… Нанять бы как натурщика,                        да только не успеть… Хоть сделано все чисто и весело, но вот – бродягу-террориста влекут на эшафот… А где-то в Петербурге братишки Каракозовы [18] бросают чтой-то круглое, и – господи, спаси!.. Карета – вверх колесами!                        И щепочки разбросаны. И царь державной лапкой елозит по грязи. Художник! Ты – папаша подобного явления. Ты, сам того не ведая, бунтарствуешь во мгле. От Разина до Пестеля, от Пестеля до Герцена, от Герцена до Ленина – и дальше по Земле…

 

Типичный

Парторг завода «Точприбор» – не плут, не пьяница, не вор. Не бьет развратницу жену, не претендует на Луну. Не роет яму под обком и сносит выговор молчком… Он любит мир,             уют,                 покой… А на хрен нужен нам такой среднестатистический Российский Советский Федеративный Социалистический дурак!?

 

Убеждая, побеждай

Известно всем, что звери – звери, огонь – огонь, цветы – цветы… Что светоч подлости – Сальери, а Моцарт – гений доброты. Но день текущий поминутно ломает мнения людей… …Итак, приказ: внушить кому-то, что был Сальери не злодей. Задача трудная, бесспорно, но разрешимая вполне… Начнем с того, что день был черный, и Моцарт Смерть видал во сне. Она в Сальерином камзоле всю ночь тиранила кровать… Ах, мысли, мысли, си-бемоли… «Давай, Сальери, выпивать!» Так он сказал, совсем невинно, не глядя, в общем-то, назад… Но в черной крышке пианино он видел все: вино и яд! И хлынул мыслей водопадец, и Моцарт с каменным лицом проговорил:           – Сальери, брате сходи в подвал за огурцом… Пока один бродил в подвале, другой – стаканы подменил… Сальери в церкви отпевали. Весь свет Сальери хоронил. Аккорд… Рыданье… Суть идеи… И в заключенье – грозно взвыть: «Доколе ж Моцарты-злодеи нас будут ядами травить?!»

 

Упрямый, как трактор…

* * *

Упрямый, как трактор, горяч и остер, язык мой – не враг мой, он парламентер. Блестящий, как бритва, холодный, как бритва, как бритва – пособница парня-бандита. Процентщица спит, приняв ангельский вид. Но бритва летит – и старуха хрипит. И кровь по ковру побежит ручейком.. Язык оботру голубым рукавом. Таким языком, под кипенье крови, я вам объясняюсь, Россия, в любви.

 

Устал я считать мировые пожары…

* * *

Устал я считать               мировые пожары… Бросаю делишки              и в сквер ухожу. У глаз поразвешу                газетные чары и в позе мыслителя                  важно сижу. Прохожие думают:                ишь ты, философ! А девушки думают:                 скучный жених… Ползут по газете                букашки в полосках, и я с любопытством                  взираю на них. Букашкам в новинку                  газетная сфера, но смело идут             на конфликты и спор. Одна заползла             на «Убийство премьера», другая уснула             на слове «террор». А третья букашка –                  такая милашка! – тревожно качнула                антенну-струну, на слове «война»               поднатужилась тяжко – и каплей говна              заклеймила войну!

 

У старого дома…

* * *

У старого дома – укладу в угоду – к парадному ходу примазался черный – такой закопченный!.. Зачем же так надо? Не НЭПа ли лапа?.. …К примеру, с парадного ломится папа… Тогда по другому уводят детей, и Люсю, и Мусю, и прочих гостей. А папа проспится, полает на воду, и рвет на работу с чумазого ходу. …С парадного песни звучат там и тут, а с черного – сплетни текут, как мазут. С фасада ученый вещает в народ, – на лестнице черного вздернулся кот… (Каникулы крысам! А жалость какая… И как умудрился?.. Петля-то морская! И даже ничуть не оставил следов моряк, невзлюбивший за что-то котов). …Зачем этот черный? Зачем закопченный?.. Его сумасшедший придумал ученый… А может, нахмурясь, от злости дрожа, по архитектуре прошелся ханжа. …С парадного хода командует лето, а с черного хода хоронят поэта. …В кольце окоема – чумазый рассвет… …А у нашего дома – парадного нет.

 

В государстве Цветущего Жита…

* * *

В государстве Цветущего Жита одиночеству нету причин… У Премьера – богатая свита: ровно сорок блестящих мужчин. Ах, румянец – родня помидорам! Нос-картошкой, прическа – метлой!.. Но один, что под номером сорок, – будто призрак – зеленый и злой. Неподкупный, некрупный и тощий… Кто такой? Почему без наград?.. Может, ум государственно-мощный, может, друг, и товарищ, и брат? Может, просто – «пожалуйте бриться» или туфли помыть, например… …На приеме у датского принца улыбается дядя Премьер… «Выпьем здравие Греции и Дании! Я давненько причину искал…» – И Премьеру во белые длани подают искрометный бокал. Улыбается дядя просторно, телекамеры чутко жужжат… Только призрак под номером сорок незаметненький делает шаг… Он бестактный и строгий не в меру: мол, чего там, мы все заодно!.. Был бокал предназначен Премьеру, только призрак причмокнул вино. Пять секунд – и становится ясно… Жив старик! Только щедро вспотел. Допивайте, Премьер, – не опасно, – здесь не знают цианистых дел. Только будет момент щекотливый, жуткий холод опалит кишки… Номер сорок – безбрежно счастливый скажет «ах!» и отбросит коньки. И в газетах различного сорта нонпарелькой [19] протянется вздор: «На приеме… погиб от восторга… дать посмертно медаль «За Восторг»… …В государстве Цветущего Жита одиночеству нету причин… У Премьера – богатая свита: тридцать девять блестящих мужчин. За любого принцессу сосватай – и принцесса примчится стрелой!.. Все – цветут! Только тридцать девятый неподкупный, зеленый и злой.

 

Вождь племени Валуа

У Маршала на брюхе, до самых до штанов висят – медаль «Разрухи» и сотня орденов. Кресты и звезды – тучею, лампасов полоса… Он любит все блескучее, слепящее глаза… Погоны бронзы черной, серебряный шнур… Кольцо бы в нос бы вдернуть – и полный ажур.

 

В труде и на досуге…

* * *

В труде и на досуге, в довольстве и печали – ко мне, враги и други, не лезьте с мелочами. Ловлю в мещанском хоре – обиженную скрипку, космическое горе, вселенскую улыбку. Гори неугасимо, души моей лампада!.. Но жизнь проходит мимо в сто раз быстрей, чем надо.

 

Вы слышали, как падают…

Я знаю: было здорово! Я знаю, кто здесь жил… Старик в кепчонке порванной здесь что-то сторожил. Теперь забита досками (уехали, ту-ту!) почти что паустовская избушечка в саду. Старик-тот самый, в кепочке – уже не в шалаше. И яблоки за веточки не держатся уже. Одно, второе… пятое – тук-тук – в пучине тьмы… Вы слышали, как падают не яблоки, а мы? Вот славный сын Адама с манерами Христа – напился, плюнул в зама – и грохнулся с поста. Он грохнулся, а я пока скандалами цвету… И все ж не громче яблока когда-то упаду. Естественно, небрежно: тук-тук – и тишина… Прошу! Возьмите! Съешьте… И сплюньте семена.

 

Я лиричен и прям, как доска…

* * *

Я лиричен и прям, как доска, так не выжить средь бурь и пожарищ… Мой огонь – это блажь дурака, и над ним даже кофе не сваришь. Вам охота в веках прогреметь? Так стремитесь под бомбы и пули… Звонко славит нейтронную смерть омский грач, зимовавший в Стамбуле. Политической песне – простор, безыдейные всхлипы – не в моде… Вдохновенья священный костер у кухарок в цене и почете. Мой блокнот – мой хранитель огня, – нет на свете надежнее стражи.. Он от зла разгружает меня, как коня от тяжелой поклажи. Сквозь грозу, по короткой волне я иду от комедии к драме… Вдруг сорвусь, – и от горя по мне всплачет небо грибными дождями…

 

Я пока что в России не признан…

* * *

Я пока что в России не признан, и кричу во любовном хмелю: «я вас очень, товарищ Отчизна, я вас очень и очень люблю!» Но не верьте… Я, может, не очень. Я не бит, не испытан в бою… Вдруг за пару ядреных пощечин разлюблю я Отчизну свою?.. Есть одна золотая примета, проще самых простейших примет: слово «очень» найдешь у поэта, значит, это – уже не поэт!

 

Забудь, дурак…

* * *

Забудь, дурак, что так позорно капитулировал в любви… И с плеч гора! Иду покорно по луже собственной крови. Между комфортом и разрухой, – растерян, лют и обречен, – я обручен с нейтронной шлюхой, как Блок был с Русью обручен. …Когда же атомная кузница скует навечно два кольца, ты, уцелевший, вспомни узника… Воскресший! Вспомни мертвеца…

Понравилась статья? Поделиться с друзьями:
Добавить комментарий

;-) :| :x :twisted: :smile: :shock: :sad: :roll: :razz: :oops: :o :mrgreen: :lol: :idea: :grin: :evil: :cry: :cool: :arrow: :???: :?: :!: