Геннадий Каневский

Предлагаю всем, кто незнаком с поэтом Геннадием Каневским, два его стихотворения и ссылки на многие другие.

МАСТЕРА

Точить ножи-ножницы-бритвы, Читать над усопшим молитвы, Шептать заговоры от сглаза, Стеклом и кусочком алмаза Разбитые окна лечить, Паять-починять и лудить, Столярничать; взявшись за шею, Шлепком по спине выгонять Застрявшую кость, воровать, Бродяжничать — я не умею.

Умею — над нашею крышей Воздушного змея услышать Натянутой ниточки звук, Зажмурить глаза — и на юг, На юг — над великим покоем, Над медленной серой рекою, Туда — где полынных холмов Подставлены вечности спины, Где в пыль упадают маслины, Под солнцем пустынь перезрев, Где агнец, ребенок и лев Идут к одному водопою, Забывшись, предавшись покою, Вкушая его благодать…

Умею еще умирать. Пока не проверил. Однако, Надеюсь, сумеем когда-то Мы все, как настанет пора.

Поэтому мы — мастера.

***

Игра об олене

«Одним из распространённых символов акта любви является охота на оленя…» (комментарии к монографии К.Г.Юнга «К вопросу о подсознании»)

I.

— на острове каком-то, где во сне мы встретились с тобою, было тихо. журчал ручей, и пятна на сосне (от солнечного света) — олениху напомнили, пугливую, в кустах, которая, подрагивая кожей, старалась, чтоб ни ветер, ни прохожий нас не спугнули в этих летних снах… — не разрушай, рассказывая сон, ту тайну… в прошлой жизни, может статься, был явью, а не смутной грезой он… есть сны, в которых лучше оставаться… тем более, что — помнишь? — плеск воды, охотничьего рога зов — и отклик, и олениха, с возгласом беды, сорвалась прочь — и миг чудесный отнят… — они, поверь. не потревожат нас: у них свои заботы и печали, а сон наш — легкий, веселящий газ, в конце — еще светлее, чем вначале… — но я же помню выстрел у воды, и красный цвет, и ноющую рану… — …и мы проснулись. больше нет беды. забудь. я тоже вспоминать не стану.

Рекомендуем:  Месса Лядзинского

II.

Пора! — И барон Хильдебрандт поднимает трубу к небесам. Старший конюший Фриц с превеликою дерзостью сам принимает сей вызов, подводит коня и — вперед, ибо время не ждет, ибо в старом лесу, что за замком, двенадцатый день, по словам егерей, как замечена легкая тень — благородный олень.

Пора! — Баронесса, и Вы стосковались по лаю собак, по дыханью погонь, что скрывает лесной полумрак ? Что ж, вперед, ибо время не ждет.

Пора! — Но и там, средь погонь, в густолиственном темном плену, Хильдебрандт вспоминает весну позапрошлого года, за лесом — селенье, и звон старой церкви к обедне, и смуглую кожу, и стон, и дыхания сладость, и темное губ забытье, и плебейское имя, проклятое имя ее!

Пора! — Благородный красавец — все ближе, и звонко стрелу посылает барон, и никто не заметил в пылу баронессу, упавшую навзничь с коня, и пятно — о, как ярко на белом наряде алеет оно!

Третий год длится траур. Барон носит темный жилет. По ночам он уходит в селенье. Опасности нет. Ибо гончие чувствуют след, ибо егерь доносит, что скоро двенадцатый день, как замечена легкая тень — благородный олень, ибо снова и снова, беспечна, звонка, весела, бархатистую кожу пронзая, трепещет стрела, ибо время не ждет !

***

Геннадий Каневский. Всем бортам. М.: Белый ветер (Tango Whiskyman), 2019

На московской презентации Геннадий Каневский целиком прочитал книгу «Всем бортам» с электронным музыкальным сопровождением Ксении Шнейдер. Звучало это точным попаданием — по-хорошему зловещим: «как будто не этот младенческий лепет, /а солнце последнее всходит и слепит». Каневский любит эсхатологию — возможно, потому, что после конца света начинается самое интересное: постапокалипсис, с его приспособлением предметов к новым задачам. Со стиранием прежних границ (как в финале «Стены» Pink Floyd): в книге «Всем бортам» несколько раз — не без эротической подоплеки — упоминается щель, прореха, в которую можно ускользнуть. Whimper после bang оказывается любопытным — и, что важно, человечным звуком.

Рекомендуем:  Анастасия Строкина

человек печально увлечен отсыревшим битым кирпичом, аркою, окном, дверным проемом, флигелем, плитой, доходным домом — всем, что ни к чему и ни о чем.

Одна из самых интересных за последние годы статей о русской поэзии — предисловие Алексея Конакова к книге Арсения Ровинского «Незабвенная». Конаков пишет, что фрагментарность, свойственная не одному только Ровинскому, — это маркер тотальной усталости: поэзии, риторики, самого материала. Внимание к мелочам, к предметам-сиротам, к суффиксам — часть той же симптоматики. Может быть, это роднит поэзию Каневского с не похожими на нее, на первый взгляд, стихами Андрея Черкасова. В конце концов, мелочи, которые ты сам возвел в ранг искусства, могут спасти; «Всем бортам» — прекрасная книга для тех, кто близок к отчаянию. Каневский не дидактичен: говорящий в его стихах рассказывает, что помогает именно ему. Получается игра с самим собой, уловка, работающая в условиях выгорания. По знаменитому ильфо-петровскому афоризму об утопающих: тот, кто ищет избавления, сам творит его инструменты, наделяет окружающих людей или пейзаж спасительной эстетикой. К примеру, на станции метро «Китай-город» можно встретить прекрасную незнакомку или услышать «маленький хор слепцов»

но если твоя печаль еще глубже

и слепцам не удалось тебя от неё избавить надо выйти из так называемого верхнего выхода «китай-города» там где лубянский проезд резко спускается вниз к москве-реке где ясным февральским утром на фоне голубейшего неба вертикально стоят столбы белого пара из труб замоскворечья будто звуки из направленных в небо медных труб духового оркестра вдруг застыли не желая покидать теплое лоно инструментов

Или можно в современном оммаже «Из Пиндемонти», «вертя булавочку картонного органа, / кораблик выстругав из мачтовой сосны, / доплыть и взять в ларьке бутылочку „апсны”, / и отменённою пробежкой календарной / дойти по берегу до площади нетварной, / базарной то есть, и закинуть невода / в свет незакатный, не ушедший никуда». Это текст характерный по рецептуре, но, пожалуй, чересчур игривый —приходится вспомнить, что Каневский начинал с традиционалистских, иногда даже эстетских текстов. Да и вина в ларьках давным-давно не продают. Усложненный, налившийся соками предметный мир в стихах Каневского — признак ностальгии. Но она, как правило, обрывается внятной исторической отсылкой:

Рекомендуем:  Владимир Аристов

и, в небесах невидимы, колёса вращались, всех везя наоборот, вниз головой, пристёгнутых ремнями, задаренных дарами, комарами искусанных — в тот уцелевший грот, что слева до сих пор, а тот, что справа — тот, призрачный — там некто иванов, студент и труп, без тела и штанов, и сверху надпись «царская любовь», а снизу штамп «народная расправа».

Такие длительные периоды в сборнике — редкость. Повторюсь: Каневскому все интереснее работать с фрагментом, порой в концептуалистском духе: «слово // пауза // слово // чуть более длинная пауза». Слово «пауза» — сильное, оно заставляет иначе читать и соседние более «традиционные» стихи, расставлять паузы в них. Я, впрочем, не исключаю, что на меня действует эффект авторского чтения, которое устанавливает для книги единую интонацию.

завтра не будет у нас печали, снов, интернета — практически ничего. так привыкай к тому, что вначале — тёмное пятнышко, после — пепел, после — совсем черно.

Мне уже приходилось писать о Каневском как о стоике, и кажется, что с годами эта позиция усиливается. Его поэзия сохраняет сентиментальность, но изживает надрыв. Она принимает мир в его финальности. И понимает, какие исторические события, какие человеческие практики повлияли на то, чтобы эта финальность стала очевидной. «и эта ночь. / тупик. / заградотряд. // — ты рад? / — я рад».

Понравилась статья? Поделиться с друзьями:
Добавить комментарий

;-) :| :x :twisted: :smile: :shock: :sad: :roll: :razz: :oops: :o :mrgreen: :lol: :idea: :grin: :evil: :cry: :cool: :arrow: :???: :?: :!: