Хельга Ольшванг


Срезал себе я тростник у прибрежья шумного моря. Нем, он забытый лежал в моей хижине бедной. Раз увидел его старец прохожий, к ночлегу В хижину к нам завернувший<…> Искусство 1841 С Майкова, видимо, и берет начало эпистемологическая метафора «Ñ‚Ñ€Ð¾ÑÑ‚Ð½Ð¸Ðº — искусство».

Ольшванг Ð¥. Ю. Тростник: книга стихотворений. — СПб.: Изд-во «Пушкинского фонда», 2003. — 76с.

Тема прикованности  человека к своей земле раскрывается  в литературе чаще всего посредством развертывания метафоры «человек-растение». Скитание же, как правило, обозначается метафорой «человек-птица» или «человек-животное».  Мы видим тему прикованности к земле своей и своему делу земному  в Книге Судей, в притче Иофама о терновнике: «Пошли некогда дерева помазать над собою царя, и сказали маслине: царствуй над нами. Маслина сказала им: оставлю ли я тук мой, которым чествуют богов и людей, и пойду ли скитаться по деревам? И сказали дерева смоковнице: иди ты, царствуй над нами. Смоковница сказала им: оставлю ли я сладость мою и хороший плод мой, пойду ли скитаться по деревам? И сказали дерева виноградной лозе: иди ты, царствуй над нами. Виноградная лоза сказала им: оставлю ли я сок мой, который веселит богов и человеков, и пойду ли скитаться по деревам?» (Суд.9 8-13). Не удивительно также, что странствовать на Ноевом ковчеге отправились звери — насчет растительного мира распоряжений Ной не получил, и это обстоятельство дает нам основания предполагать, что представление о передвигающемся в пространстве растении мыслилось в древности как абсурдное. Не было на ковчеге и человеческого существа женского пола…  Ð˜ это не случайно, ведь женщина, существо в человеческом социуме более статичное, чаще всего  в мифах сопоставима с растением (цветок, деревце), мужчина, существо динамичное, — с птицей или зверем (сокол, волк). То же самое и в поэзии. Женщина (деревце) приковывает  мужчину к себе, «сводит в дол»: Нет, никогда не нарождались очи Прекрасней — ни теперь, ни в оны годы, — Чем те, кем я палим, как солнцем снег: И вот слезами наполняю дол, И мчит любовь их ток к подножью лавра С листвой алмазной, с золотом волос. <…> Топазы лавра, кинутые в снег, Не так горят, как блеск волос и очи, Что жизнь мою до срока сводят в дол. Петрарка. Секстина (ХХХ)

Рекомендуем:  Ольга Логош

 Ð–енщина и развивается именно так, как надлежит развиваться растению: «Прошло четыре года — самых неописуемых в жизни человека, когда лопаются почки в молодой груди и распускается женственность, сознание и рождается идея жизни». ( А.Платонов). В женской поэзии тема растения разработана, впрочем, недостаточно. Есть сборник «Тростник» Ахматовой, но там метонимия, тростник — это флейта, как, скажем, у Майкова, но тот всегда указывает на сам процесс изготовления музыкального инструмента: Вот тростник сухой и звонкий… Добрый пан! Перевяжи Осторожно нитью тонкой И в свирель его сложи. <…> Свирель. 1840

В мужской поэзии тоже есть древесная тема, но нет древесной лирики. «ÐšÑƒÑÑ‚арник» — книга, выпущенная совсем недавно Кушнером, указывает лишь на одноименный сборник Некрасова. Название — символ, название — ориентир. Кушнер сознательно обращается в этой книге не к самым высоким образцам поэзии, сближается с теми, кто отсутствовал доселе в его поэтическом мире. «Тростник» — так же  называется и книга стихов русско-исландско-американской  поэтессы Хельги Ольшванг,  послужившая поводом к нашему разговору.  Основная метафора книги — «человек-растение»: «Чую превращенье в дерево руки». Исходя из традиционной образности, мыслить себя растением присуще именно женщинам, поэтому поэзию Хельги Ольшванг можно смело назвать сугубо женской. Эпитеты, применимые к поэтике — аристократическая, салонная, изящная, гибкая, как тростник, и спокойная, как древесный мир  исполненная всеобщности и космизма и потому — невинная(!). Вспомним Цветаеву: «ÐŸÐ¾ÐºÐ°Ð·Ð°Ñ‚ельно, что порочно только пресловутое «Ð¸Ð½Ð´Ð¸Ð²Ð¸Ð´ÑƒÐ°Ð»ÑŒÐ½Ð¾Ðµ», единоличное, порочного эпоса, как порочной природы, нет». Добавим — древесное как природное также непорочно, надиндивидуально. Из представлений начала ХХ века: мужская поэзия индивидуальна, женская — выражение всеобщего, некоего коллективного бессознательного. Название книги вполне символично и не лишено философской подоплеки. «Человек — это мыслящий тростник», — сказал Блез Паскаль, имея ввиду простое аллегорическое сравнение: всего лишь тростник, но мыслящий! Тем не менее аллегория стала метафорой, и поэты подхватили ее, подчеркивая ту же  прикованность человека к земле, но также его гибкость, недолговечность, неприхотливость, а главное, его растительную (женскую) сущность. Как-то Бродский вскользь заметил:

Рекомендуем:  Месса Лядзинского

И внезапная мысль о себе подростка: «выше кустарника, ниже ели» оглушает его на всю жизнь. <…> Эклога 5-я (летняя) Поэтесса словно бы реализует эту формулу Бродского и оглушается на всю жизнь идеей человека среди дерев.

 ÐšÐ°Ð·Ð°Ð»Ð¾ÑÑŒ бы, согласно собственной судьбе, поэтессе следовало писать о перелетных птицах или создавать нечто похожее на «Осенний крик ястреба» Бродского — но все стихи этой  книги далеки от представления о животном, крикливом существовании человека.

Не упрекаема разве только деревьями, я благодарна им — самоубийцам, их немотой, как благословением хранимая, неукором, существованием их самим.

И, в темноте их теней, сама — ствол, боли столп, в изумленье, то разглядев, чем стали они, напасти свои, нечаянный стыд пустой, отвернусь, разглядев.

Они-то простят — могли бы (потому как сами — вены вины, длящийся плен слича с веком, веткой собственной жизни в гиблом лесу) простить. Но они молчат. 2 апреля 2002

Есть в этом стихе аллюзия к Данте, но деревья Данте не немы. Они кричат Я отовсюду слышал громкий стон,                 Но никого окрест не появлялось;                 И я остановился, изумлен.

                Учителю, мне кажется, казалось,                 Что мне казалось, будто это крик                 Толпы какой-то, что в кустах скрывалась.

                И мне сказал мой мудрый проводник:                 «Ð¢ÐµÐ±Ðµ любую ветвь сломать довольно,                 Чтоб домысел твой рухнул в тот же миг».

                Тогда я руку протянул невольно                 К терновнику и отломил сучок;                 И ствол воскликнул: «ÐÐµ ломай, мне больно!»

                 Ð’ надломе кровью потемнел росток                 И снова крикнул: «ÐŸÑ€ÐµÐºÑ€Ð°Ñ‚и мученья!                 Ужели дух твой до того жесток?

Рекомендуем:  Екатерина Капович

Немота у деревьев Ольшванг  не укор, а благословение… Поэтому метафора «человек-растение»   ÐºÐ°Ðº-то ближе к библейскому, (небунтарскому, недемоническому) представлению о человеке:

<…> Невесть где посеянное «Боже…» прорастает тихим «Здесь».

Корни дерева связывают дерево с землей, а что привязывает человека к сокровенному «здесь»? Может быть, и у человека есть корни? Во всяком случае у него есть нечто, чего лишены птицы: устойчивости, а значит, способности быть защитой. Дерево не стремится к уничтожению ни себя, ни других, напротив, оно спасает.

Я завидую дереву: мысли его не слышны, невесомы движения, и дети его не оставят, и родятся они неприметно легко, словно сны, словно светлая пыль с распростертых ветвей отлетая.

Я завидую тем, кто укроется этой зимой в нежной клети коры, в ее створчатых сводах. Стрекотаньем доверчивым. Нежной пленясь кутерьмой, насекомое плечиком серым прильнуло у входа.

В теле дерева — темень. И теплое лоно его устилает пыльца облупившихся коконов — с лета, скорлупа колыбелей, какой-то бесследной совой занесенные перья и косточки тонких скелетов.

И бесшумно струит земляную, зеленую кровь деревянное сердце вдоль жил золотых, наполняя неподвижное тело в коре — от корней до корон, прикорнувших зимовщиков тельца собой согревая.

Вот и мне, в ожидании каждой грядущей зимы, неминуемо горькой в сквозящем своем приближенье, так и хочется к дереву — в плен его тьмы, в серый кокон укрыться младенческим сонным движеньем. май 1990

 Ð’ стихах Хельги Ольшванг ожесточенный выбор не одиночества и гибели, а единства и спасения. В этом она категорически размежевывается как с исполненным страстями романтизмом, так и с поэтикой обиженного судьбой андеграунда. Человек — не птица, он — дерево. Оно может расти где угодно, даже на балконе временной квартиры, и этот балкон, а, вернее, балконный ящик, обретет статус лона мира. Человеку свойственно стремление к глубине и прорастанию вглубь, также, как стремление ввысь. Эти два вектора определяют двойственность его сущности: божественную и земную. <…> Проникая в углы (тушь на листе), расплывалась сень древесная, все бледней становÑАнна Альчук»

Понравилась статья? Поделиться с друзьями:
Добавить комментарий

;-) :| :x :twisted: :smile: :shock: :sad: :roll: :razz: :oops: :o :mrgreen: :lol: :idea: :grin: :evil: :cry: :cool: :arrow: :???: :?: :!: