Анастасия Строкина

Остров

Тает снег. Чайки заняли крупные льдины:

путешествие по Неве. Маленькое, но всё же.

Триста лет я люблю этот остров длинный,

широкий остров, его дома и прохожих.

У Ростральных колонн цветы: свадьба на Стрелке;

я иду по набережной и как свои пять

знаю, где в реке рыбно, где мелко,

где до дна уже не достать.

Поживёшь тут, походишь по этим линиям:

то ледоход на Неве, то морской парад,

то найдут утопленника – глаза большие и синие –

рекой подаренный оторопелый взгляд.

И булыжники жмутся друг к другу: «Мы-то

и не такое видали!». А я вот по ним иду.

Отсюда, с набережной лейтенанта Шмидта,

будущие эмигранты в двадцать втором году

уезжали на кораблях, высоких, трубастых, белых:

«До свидания, Спас-на-водах, Исаакий, Адмиралтейство, остров…

до не-свидания». И по трапу шли неохотно, несмело,

купола казались им выше и ярче, игла – особенно острой.

 

Лёд сегодня так ярок и день – непривычно ясен,

точно тот, когда детьми впервые мы забрели туда,

где стоит ледокол с кумачовым названием «Красин»,

отдыхая который десяток лет от океанского льда.

И с тех пор корабли, которые здесь бывают,

запоминаю по именам: «Лили Марлен», «Урания», «Индийский факир»…,

но больше всего я жду самого конца мая,

когда домой возвращается парусник «Мир».

Анастасия Строкина

Когда тебя нигде не ждут- И воздух пахнет нафталином. Простую все имеет суть: Ты видишь мир во всем противном. Жарой пропитана весна, И воздух спертый давит вены. Когда душой ты не нужна, Ненужность извергает тело. В глазах натянутый оскал. Улыбку тянешь с болью в коже. Всем наплевать, что грусть тоска, Важней, чтоб счастье было в роже! И пусть все грубо, даже стих. Стихотворенье – быть точнее. Я лишь хотела просто жить, Но мир увяз меня в смятенье

Анастасия Строкина Совиный волк

Время и север

С волком Бубо мы познакомились 22 июля.

Когда-то это было недавно. Так недавно, что протянешь руку – и дотронешься до алого, пахучего и, как говорят, опасного гриба – мухомора. А мне дела нет до того, что он опасный. Главное – красивый. И я первый раз в жизни вижу его, и он видит меня первый раз.

Потом казалось, что это было давно, настолько давно, что незадолго до этого затонула Атлантида и вымерли динозавры.

А теперь – ни то ни другое. Как будто стоишь на сопке и смотришь в даль. А там, вдали, они все вместе: и Атлантида, красная от мухоморов, и динозавры на ней, и, конечно, он – волк Бубо.

Мы встретились на Севере, таком крайнем, что за его краем ничего как будто и нет – только холодная тяжёлая вода, в которой живут мрачные тёмные рыбы.

Признаться, иногда мне было одиноко. Особенно полярными ночами. Так у нас, на Севере, называется время, когда ночь – не только ночью, но и днём тоже. Всё бы ничего, если бы не знать, что днём должно быть светло. А вот когда знаешь это, дневная ночь становится ещё чернее. И тогда приходит печаль, и время превращается в камень – ни ножек, ни ручек, чтобы добежать, дойти, добрести, доползти до света.

В такие ночи казалось, что Север – это пустыня, где нет ничего, кроме темноты и холода.

Но это только казалось.

Немного о волке Бубо

Самое главное, что о нём нужно знать, – он северный и умный. Я даже не пойму, чего в нём больше – севера или ума. Встретить его – невероятная удача, потому что такой волк водится только за полярным кругом и редко-редко выходит на открытое место – поляну, или берег, или, например, посидеть на большом камне, покрытом ярким лишайником. У него чёрные глаза, как будто вырезанные из бархатной ткани, желтоватые клыки и самая обычная серая жёсткая волчья шерсть. Когти у него тоже есть, и, если его разозлить, мало не покажется никому! Живёт волк Бубо, как все другие волки, в норе, которую он обустроил в корнях старого дерева-сосны. Эта сосна стоит неподалёку от реки, что для любого волка важно: они любят пить. Нора его спрятана от чужих глаз ветками, землёй, листьями. И захочешь – никогда не разглядишь её. Никого он не пускает в своё волчье жилище, так что никто вам не расскажет, как у него там, внутри. Можно только представить себе глубокую нору, тёмную, с потайными комнатками, в которых Бубо хранит что-то ценное, о чём мы даже не догадываемся!

Когда мы встретились, у волка болел живот, и он соблюдал мышиную диету – не ел ничего, кроме щавеля и мышек.

– Я уже смотреть не могу на этих мелких хвостатых грызунов! – жаловался волк. – Они, впрочем, тоже меня не выносят. Но что я могу поделать? Живот!

И хотя волк Бубо мало чем отличается от обычного серого волка, всё-таки он очень особенный. Ростом с небольшую сову. И уши у него точно у филина, а вместо шерсти из ушей торчат пушистые пёрышки. Потому и зовут его – Бубо-волк, или совиный волк. Хотя точнее было бы «филинский», потому что, как он сказал, «бубо» означает «филин». На причудливом научном языке.

– Ударение – на первый слог! – уточнил он.

Если бы я была великаном или даже ребёнком великана, Бубо легко мог бы поместиться в моём кармане. И тогда я бы его называла «мой карманный волк». Но мне легче представить себя великаном, чем Бубо – сидящим в чьём-то кармане. Он слишком любит быть свободным, бродить, где вздумается, разговаривать с тем, с кем ему интересно, молчать с тем, кого он считает близким другом, и уходить, ничего не объясняя, от вредных и зануд. Мне посчастливилось: четыре раза мы виделись, и в одну из встреч он молчал.

22 июля

Конец полярного дня

22 июля волк сидел на берегу, следил за птенцами овсянки и всё знал о каждом растении и жуке, о крошечной полёвке и умном медведе, о птицах и рыбах, о камнях и воде. Он знал то же, что и все остальные. Только он знал первым.

Бубо внимательно посмотрел на меня, медленно опустил веки, медленно поднял их и спросил:

– Тебе грустно?

Я кивнула.

– Холодно?

Я снова кивнула, потому что, несмотря на то что всё ещё было лето, то и дело шли дожди, тучи как будто всем брюхом ложились на крыши, а ветер обрастал колючками, пока маленькими, но к осени они станут такими острыми, что лучше бы с ним и вовсе не встречаться, с этим ветром.

Рекомендуем:  Олег Пащенко

– Одиноко?

– Да…

– Значит, ты ещё совсем не понимаешь Север, – вздохнул волк. – Как ты вообще тут оказалась?

– Я здесь не оказалась, я здесь родилась, вон мой дом. – Я махнула в сторону серого кирпичного здания.

– Значит, мы оба родились за полярным кругом. Только по-разному видим одинаковые вещи. Это, пожалуй, и хорошо. Это даже отлично, что мы так непохожи. Потому что мне вот никогда не бывает одиноко. Даже когда я один. И всегда интересно, даже если никто не читает мне на ночь сказки. Ты же понимаешь, что мне никто не читает сказок?

Сложно представить себе того, кто решился бы прийти в волчье логово и читать сказку ему, серому, когтистому хищнику. Разве только другой совиный волк, но здесь на всю округу он был такой один-разъединственный. И к тому же ему не нужны были выдуманные истории, ему было интересно жить и так.

– А ты можешь научить меня видеть и по-волчьи тоже? – спросила я.

– Это не так-то просто. Как выучить чужой язык. Например, язык саамов.

Я знала, что в этих краях живут такие люди – саамы. Они разводят оленей, зорко поглядывают вокруг раскосыми глазами и говорят на странном языке.

– Вот ты знаешь, как зовут эту реку? – поинтересовался волк.

– Печенга! – уверенно ответила я.

Что-что, а название реки, у которой родился, знает каждый.

– И что, по-твоему, означает это слово?

Я никогда раньше не задумывалась, что слово может означать что-то ещё. А так как название реки всегда казалось мне тёплым и трескучим, как огонь, я быстро сообразила:

– Оно означает «печка» или «печенье»!

Последний вариант мне особенно понравился.

– Вот и нет! Я же говорил, это непросто – чужая речь! На языке саамов наша река называется «сосновая»!

«Ничего себе! – подумала я. – Хотя сосну, конечно, можно сжечь в печке, и будет тепло и трескуче. И можно на этом огне испечь печенье. Так что связь всё равно есть. Но пусть сосна лучше растёт себе и смотрит на реку».

– Я всё равно хочу научиться видеть по-волчьи, хотя бы попробовать, – настаивала я.

– Хорошо, – согласился волк. – Давай с начала. Вот это – Север. Вот это – река. Вон там, подальше, – высокие холмы. Правильно?

– Ну да.

– Ну нет! – зарычал волк. – Это взгляд чужака, который едет на поезде и видит в окне реку и сопки. Потому что Север – это крылья, лапы, копыта, потому что река – это планета, а сопки – это дом. Раз ты здесь родилась, ты должна это знать. Чувствовать!

Волк не на шутку разошёлся, он хотел мне всё рассказать, всё показать, наделить меня другим зрением, которым я смогла бы иначе увидеть наши заполярные земли. С тех пор всё, что я знаю о Севере, я знаю от совиного волка Бубо.

22 июля – последний полярный день. Солнечное время понемногу пойдёт на убыль, уступит место полярной ночи. И утром будет темно, и днём будет темно, и ночь никак не настанет, потому что никак не закончится.

– Но это несправедливо! – возмутилась я. – Почему у других нет полярной ночи? А мы должны жить без солнца!

– Потому что другие не знают, что такое полярный день, – спокойно ответил волк. – В природе и в жизни свои законы: всем даётся разное и неповторимое. Если ты не умеешь ценить то, что у тебя есть, как тебе сможет понравиться что-то ещё?

Я подумала, что и в самом деле полярная ночь, как и полярный день, – это что-то совсем незнакомое и непривычное для очень и очень многих. Но им дано другое – непривычное и незнакомое мне. И может, какой-нибудь островитянин, облокотившись о баобаб, или мексиканец, или вообще туземец украдкой мечтает: «Вот почему у нас нет полярного дня? Почему у нас так быстро темнеет?» А я помню, что на юге быстро темнеет: папа рассказывал про далёкие жаркие страны.

Наблюдение за северными птицами

22 июля жизнь в Заполярье ещё совсем летняя, но перелётные птицы уже собираются на зимовку в Европу и Африку и скоро закричат, захлопают крыльями, засуетятся, улетят.

Бубо очень любил птиц – но не есть, а изучать их, наблюдать за ними. Любил перелётных – за то, что они всегда возвращаются в одни и те же места в течение многих лет, за то, что не боятся короткого северного лета и научились особенной дружбе. Да-да, на севере перелётные птицы строят свои гнёзда близко друг к дружке и высиживают яйца, поглядывая на соседей:

– Ну что, утка, сколько яиц греешь под пером и пухом?

– Сколько ни грею – все мои!

Правда, больше шестнадцати яиц в одном гнезде и не встретишь.

– Количество – не главное! – заявил волк. – Главное в птичьих яйцах что?

Я понятия не имела, что там может быть главным. Да и разве может быть главное у птичьих яиц? У птиц понятно: крылья и голос. Но у шариков из скорлупы…

– Главное – большие они или нет, – ответила я, потому что нужно же было что-то ответить. Я чувствовала: Бубо не любит, когда на его вопросы не отвечают.

– Конечно нет! И в жизни людей, и в жизни птиц значение имеет кое-что гораздо более хрупкое и тонкое, чем рост, размер и количество. Ты же не можешь сказать о человеке, какой он, зная только, высокий он или низкий?

Я видела тогда немного людей, потому что в нашем военном городке людей вообще было мало. Но я успела заметить, что одни радостнее, а другие – суровее, одни машут и улыбаются, отправляясь на аэродром, а другие – резко и быстро проходят по двору в сторону самолётов. И никогда улыбка не связана с ростом.

– Так вот, первое, на что нужно смотреть, – это цвет! – объяснил Бубо. – Именно цвет яйца расскажет о будущем крылатом существе. Если яйцо белое, значит, на свет появится тот, кто живёт в норе или дупле.

«Это, наверное, бойкие, весёлые птички, – решила я. – Подумать только – жить в дупле! Там можно устроить настоящий дуплистый переполох!»

– Утки и их родственники, – медленно и строго продолжал Бубо, – откладывают зеленоватые яйца – в знак связи с водой. А есть и такие птицы, которые не прячутся ни в дупле, ни в норе, ни у берега: их гнёзда легко увидеть на ветках или даже на земле. – Он загадочно помолчал и спросил: – Как думаешь, какого цвета скорлупа у яиц таких бесстрашных пернатых?

– Никакого! Они сразу рождаются! Без скорлупы! Потому что ничего не боятся! – тут же ответила я, но, как всегда, неправильно.

Рекомендуем:  Заир Асим

– Конечно, всё не так! – Бубо деловито цокнул. – Тут самая интересная история, потому что они откладывают яйца, которые по цвету похожи на то, что рядом!

– Чтобы голодные глаза их не заметили и острые зубы до них не добрались? – уточнила я.

– Примерно так, – сказал волк, блеснув клыком.

Он любил и других птиц – тех, которые остаются зимовать у нас: робких куропаток, зеленогрудых глухарей, красноголовых тетеревов, пёстрых лесных рябчиков. И не замёрзнут они – снег защитит их от холода: почти круглые сутки будут эти красивые птицы прятаться от мороза в снегу.

А пока ещё все крылатые в сборе – и те, кто улетит, и те, кто останется. Пока ещё полны жизни утиные гнёзда, уютно уложенные тёплым пухом, вороньи, сорочьи гнёзда из щепок и веточек, жилища тетеревов – незамысловатые ямки между камнями или кочками, спрятанные под перьями и травой.

Новая земля. Гагун Папако. Страшная лодка

– Есть среди крылатых тот, для кого наши края – настоящий курорт. Скоро он прилетит сюда на зимовку из царства Снежной королевы – с архипелага в Северном Ледовитом океане, – мечтательно произнёс волк и поднял нос к небу.

Я тогда понятия не имела, что такое ар-хи-пе-лаг. Само слово казалось мне похожим на динозавра из букв: вот-вот оживёт и набросится! Волк уже привык, что я ничего не знаю, и объяснил:

– Ар-хи-пе-лаг – это несколько островов-братьев. Они похожи друг на друга, и происхождение у них, как ты понимаешь, одинаковое.

– То есть они произошли от одних родителей? – уточнила я.

– От вулкана, материка или даже коралла.

– Ого! Ничего себе! Как так от коралла? У бабушки есть коралловое кольцо! Значит, от него тоже может произойти остров?

И я представила себе, как просыпаюсь однажды утром, а в квартире вместо квартиры – остров! И тут же мой остров населился умными дикими животными: в спальне устроился белый медведь, на кухне – тюлень, а в ванной разместился бегемот и принялся задумчиво жевать траву.

Бубо посмотрел на меня и махнул лапой: мол, кому я рассказываю про происхождение островов!

– Запомни главное! Архипелаг – это семья островов, которые всегда рядом.

«Вот бы и в жизни было так, – подумала я, – чтобы всегда рядом. Ведь получается это у островов! Но острова не летают, а папа всё время улетает в далёкие страны на большом сером самолёте».

Архипелаг, откуда к нам на зимовку спешит самая любимая птица Бубо, называется Новая Земля. Там живут страшнейшие из всех ветра, настоящие ледяные горы, и ещё там невероятно холодное лето. Так что наше Заполярье – это Африка для привыкшей к Арктике птицы.

– И, пожалуйста, не путай Африку и Арктику! – добавил волк. – Потому что ты можешь!

А птицу, о которой рассказал Бубо, зовут гага. Она и в самом деле удивительная. Во-первых, это утка, но большая, почти как гусь. И необычная! Гага умеет жить там, куда далеко не каждый рискнёт просто приехать. Она не боится ни колючего ветра, ни холода и почти в любую погоду кружит над морем или в самой воде перебирает лапами. И волны ей не страшны, и глубины она не боится, и научилась нырять как водолаз – очень глубоко.

– Скоро прилетит и мой старинный друг гагун, – радостно сообщил волк. – Он смелый и умный. Мы с ним знакомы уже девять лет. А так ему все двенадцать!

«Двенадцать лет! – удивилась я. – Какая старая птица! Старше меня!»

– А долго они живут, эти большие северные утки? – спросила я.

– Я бы желал моему другу прожить все тридцать семь лет – как прожил самый известный долгожитель среди гаг. И даже больше. Но увы, птица гага обычно навсегда улетает с земли, прожив восемнадцать лет в Арктике и восемнадцать зим у нас.

– Взрослые говорят, что восемнадцать лет – это немного. Почему тогда гага умирает?

– Понимаешь, умирают все. И тот, кто родился гагой, и тот, кто родился человеком, и даже тот, кто родился островом. Только каждому выдали своё время. И наверное, какой-нибудь мшистый камень смотрит на людей и не понимает: «Почему они умирают, не доживая даже до ста пятидесяти лет?»

– А ты понимаешь почему?

– Это не моё волчье дело! – взмахнул хвостом Бубо. – Моё дело – наблюдать, есть мышей, спать и радоваться, когда прилетит Папако – так зовут моего крылатого друга.

Я загрустила, потому что даже у совиного волка был друг, а у меня нет. Дело не в том, что со мной никто не хотел дружить, дело в том, что тот, кто хотел дружить со мной, просто не знал, где я. Мой дом был закрыт от целого мира, и нужен был специальный пропуск, чтобы попасть в наш городок, где жили взрослые и самолёты, самолёты и взрослые. Они улетали и возвращались, а я думала о других городах и сильно-сильно прижималась лбом к оконному стеклу – вдруг с той стороны что-то изменится, появится кто-то и позовёт играть. Я ещё не знала, что такое – дружить, и мне было интересно, как это.

– Бубо, расскажи про Папако. Какой он? И почему он твой друг, а ты – его?

– Почему кто-то становится другом – так же удивительно и просто, как то, почему зимой идёт снег, а летом расцветает лютик. В дружбу входишь, как в реку, – не знаешь, что там, на дне: камни, коряги?

– А стекло? В прошлом году я нашла в реке осколок!

– Может, и стекло, острое, неожиданное. Но потом ты окунаешься и плывёшь, и больше не страшно.

– Или не окунаешься и выходишь из воды? – предположила я.

– Именно так!

Папако был уже немолодым гагуном. Всю жизнь он прожил на архипелаге Новая Земля и в нашем Заполярье. Коренной народ на архипелаге – ненцы, от них и досталось птице такое странное имя. Правда, самих ненцев теперь не встретишь на Новой Земле – они живут на берегах реки Печоры.

Каждый раз, прилетая на зимовку, гагун рассказывал Бубо обо всём, что происходило на далёком северном архипелаге: от забавных случаев с песцами и белыми медведями до историй о подземных взрывах, которые то и дело сотрясали землю. Папако говорил, что эти взрывы устраивают военные люди, живущие на острове, что так они изучают своё страшное оружие – бомбы.

– Если такая бомба упадёт на город, никого не останется – ни людей, ни птиц, – вздохнул Бубо.

– Но для чего они, эти бомбы? – спросила я.

Разве не странно? Придумывать бомбы и взрывать их под землёй – как бы понарошку, как бы пробуя, что получится, чтобы однажды какая-нибудь из них упала на город, на всех жителей, на их дома и разрушила всё, что так долго строили. Потому что, если бомба где-то есть, она непременно когда-нибудь окажется где-то ещё.

Рекомендуем:  Евгения Джен Баранова

– Я не знаю, для чего они людям, – печально произнёс Бубо. – Я всего лишь волк, мне никогда не понять смысла вашего оружия. Но я знаю, что птицам, зверям и даже лишайникам плохо от этого. От радиации. Это злейший враг обитателей Земли.

– Радиация?

«Какое странное имя! – подумала я. – А как она выглядит? Наверное, она огромная, с длинными руками-щупальцами, и, может, у неё даже клыки торчат в разные стороны. И ещё у неё спутанные волосы. И платье чёрное – из вороньих перьев…»

– Радиация? – повторила я.

Волк задумался.

– Сложно объяснить… Вот есть я, например. Если ты близко-близко подойдёшь ко мне, то почувствуешь, что я тёплый.

– Я верю тебе! – поспешно сказала я и подумала, что лучше не буду близко-близко подходить к волку, хотя бы и совиному. Волк есть волк.

– Это тепло, – продолжал он, – как поле вокруг меня. Невидимое, конечно. И если ты попадёшь в это поле, никакого вреда тебе не будет. Разве что я захочу тебя съесть. Но я не захочу. Я на мышиной диете.

Волк грустно вздохнул, вытащил из ямки припасённую мышку и проглотил её.

– У злого оружия с Новой Земли тоже есть поле. Но тот, кто попадёт в него, может заболеть. Сильно, на всю жизнь. Или даже умереть. – Волк причмокнул и клацнул зубами. – Папако говорил, что когда-то тут, в море, затопили огромную подводную лодку. Люди называют её а-том-ной. В ней столько радиации, что на полморя хватит!

– И она до сих пор там?

– Да! Лежит на дне, в темноте, на глубине семидесяти пяти метров.

– А Папако откуда знает про это?

– Папако много чего знает. Он дружит с глубоководными рыбами. Они и сказали ему про подводную лодку, про то, как она покоится на дне, страшная, большая, всеми покинутая, и зовут её К-27!

– Двадцать семь?!

Это число моего рождения. Мне стало немного не по себе от того, что именно этой цифрой назвали пугающее рыб подводное военное чудовище. А что такое «К»? «Кит»? «Крылья»? Ну конечно, «корабль»! Крылатый китовый корабль 27! А почему 27? Мне больше не хотелось думать об оружии, мёртвых лодках и опасности. Мне хотелось побольше узнать про Папако, и я спросила:

– А что ещё любит твой друг, кроме разговоров про Новую Землю?

Оказалось, что Папако – настоящий любитель приключений. В то время как все гаги летают низко-низко над водой, он научился кружить высоко, выше всех других уток. Хотя получалось это у него неуклюже и многие над ним смеялись, со своей высоты Папако видел землю совсем иначе. И когда он пролетал над берегом, морской заяц махал ему ластами, и когда он пролетал над тундрой, песец махал ему хвостом и северный дикий олень приветствовал его, а когда он пролетал над Гусиным озером, пресноводные рыбы собирались в стаи, прятались в водорослях и камнях. Только арктический голец – редкая большая рыба – не боялся отважного гагуна и следил за его полётом.

Но летать высоко – полдела! Гагун Папако научился ещё и нырять дальше всех. Самый известный водолаз среди гаг сумел добраться до глубины в пятьдесят метров. А Папако не побоялся опуститься на пятьдесят пять! Под водой его крылья становятся как вёсла, поэтому и плавает он быстро – не то что ходит по суше. На берегу гаги бродят вразвалочку, медленно, лениво. Лапы у них неуклюжие, «морские», передвигаться по земле с такими трудно.

Кроме того что Папако бесстрашный, он ещё и красивый. Шея и грудь у него белые – цвета подснежника, а на голове – чёрная шапочка с зеленоватым отливом. Бока у него чёрные – с белыми пятнами. Выглядит он так, будто сейчас взмахнёт крылом, и гагачий оркестр заиграет музыку какого-нибудь птичьего композитора.

Детей у Папако было столько же, сколько перьев на его крыльях – не сосчитать. Не все из его потомства выжили – даже в арктическом климате хищники не дремлют и то и дело норовят подкараулить пуховичка – птенца гаги. Но те, которые дожили до взрослого возраста и теперь летают над морем, гордятся, что у них такой отважный отец: «Папаша Папако! Как дела? Куда собрался на этот раз – в небо или под воду?»

ПЕРВЫЙ ЗУБ

Помню, как выпал первый молочный зуб: нежная кожица розовых детских дёсен, кровь в уголке холодных от страха губ. Мне было шесть, а я говорила — восемь. Я торопила время — да что оно? Времени будет много, зубов, наверное, тоже. Будет, всё будет: по вечерам кино в старенькой «Родине», и фруктовым мороженым будет меня угощать не волшебник — он: улетел к себе в голубом вертолёте; буду наивничать, буду взрослеть с неохотой, буду спешить домой и забывать про сон, буду детей растить, платья носить по моде, и не по моде — так, первое, что найду; буду любить, прощать, и обижать, и вроде всё хорошо. Но время, как на беду, вырвет мне первый зуб. Старость моя, здорово! Нежная кожица розовых рыхлых дёсен. И языком пустоту изучу, и снова мне будет шесть. И снова скажу, что восемь.

>>> Мои смешные ботинки утопали от меня. Теперь вот играют в прятки где-то в чужом дворе. А я носила их в школу — день ото дня и дня Не хватало — в солнечном декабре.

Мелочь, конечно, а вспомнишь — и побежишь В год девяносто первый — первый учебный год, Встретишь себя и скажешь: «Ну что, малыш, Страшно тебе и странно, а всё пройдёт —

И не заметишь: весь этот зимний треск, Весь этот трепет исчезнет на раз-два-три. Только и вспомнится — новых ботинок блеск, Переходящий в свет. Изнутри.

>>> Позабытые мастера альтов и скрипок, позатёртые имена; голоса вне шёпота, стона, хрипа. День сегодня ягодника-Архипа. На излёте — весна.

Он стоит в начале реки Фонтанки, дремлет музыка на смычке. А из скрипки, как будто из ранки, каплет память о лаке, клее, рубанке, о луче, ласкающем спозаранку, о чужом языке.

НА ЕВРЕЙСКОМ КЛАДБИЩЕ. МОГИЛА ЦЕБИ

(Цви —«олень»)

Каждому хватит времени. Хватит на всё. Больше не надо. Смотришь глазами серыми на ограду, а за оградой — бронзовый быстрый олень и надпись: Цеби. Белая-белая сирень гроздьями — в небо; друг другу мы вручены, земная поросль, и не разлучены — просто порознь, просто земля меж нами — тонкая плёнка; скачет олень ночами к оленёнку, и свысока видит: Прага застыла. Камень вместо цветка брось на могилу, брось и не бойся: цветы — всё те же камни. Скачет он сквозь кусты — прямо в глаза мне и разрывает вату пространств — рогом. Времени хватит, хватит, времени много.

Понравилась статья? Поделиться с друзьями:
Добавить комментарий

;-) :| :x :twisted: :smile: :shock: :sad: :roll: :razz: :oops: :o :mrgreen: :lol: :idea: :grin: :evil: :cry: :cool: :arrow: :???: :?: :!: