Алексей Кубрик

Алексей Кубрик* не народный поэт. Но, если выставить на Стихире парочку его конформистских (или близких к тому) стихотворений, то их можно вывести в дамки.

В моих стихах твоей души намного больше, чем моей. В коробках спят карандаши, как будто так они точней. Ребенок учится читать: Сегодня мама далеко. Он любит петь и рисовать, и пить живое молоко. Поля в дыму. Леса в огне. И пепел кружится, как снег. И с сердцем трудно в тишине, как будто это человек.

Вспышки и в начале, и в конце этих трёх строф на странице 15, но смещение фокусов,  в р е м е н н ы́ е  зазоры, глагольные рифмы… И в лад, и в склад и слегка невпопад. Наш Алексей выдаёт шифровки позаковыристей. На странице 64 находим три пассажа с эпиграфом:

                …исподволь косился…                 С. Гандлевский Кофе сбегает — смотри не смотри. Шорох его пространен, делит внешнее изнутри, точно бега тараканьи. Был— кукарача, стал— таракан. Мелкий помол вспухает. Зёрна сбежали из разных стран. Ситечко не помогает. Пена не знает, что океан лучшую пену глотает.

Надо очнуться. Вдруг не сбежит, радужно отпузырится. Выпьешь, почувствуешь: вечный жид может не суетиться. Вжиться в какой-нибудь переплёт. Странничек имморталис что-нибудь тёплое— подпоёт, чтобы за ним не скитались, чтобы врастая вещи в уют медлили, как растенья…

Бедному Шлемилю** всё же дадут встретиться с собственной тенью.

Для тех, кто любит абстрактную живопись (мёртвопись), его мовистские, но рифмованные (!) стансы, может, и ничего. Кусочками они несут смысловой заряд. Как в калейдоскопе, объединяясь, они могут и создавать настроение. Некоторые пассажи обладают и эвокативностью, то есть заразительны графомански (в хорошем смысле).

Вот сплошная колонка на странице 60.

Бывают странные сближенья… Ночь дорисует мотылька, чтоб в зеркале без отраженья мелькала мамина рука.

( Почему-то вспоминаются тусклые зеркала туринского палаццо Гарнери … Наш поэт вводит образ мамы: это сразу располагает читателя.)

И дом, который молча снится обрывками обычных фраз, как перевёрнутая птица,— скосил один открытый глаз.

(Но тут вот загадка-энигма: молча произносимые фразы или читаемые фразы, хм… Но почему птица? Труба—ножки курчонка?)

Дождя никто не замечает. Ещё немного—и насквозь. Трамваи… Стёкла и трамваи. Всё в стёклах. Зренья не нашлось.

(Вау! От одинокого поэта к коллективу, который мог бы и отреагировать на дождь, становящийся ливнем. Но тут, откуда ни возьмись, несутся вытесненные из городов трамваи; они вообще всё остекляют. Но увидеть всю эту, то ли немую, то ли гремящую фильму, уже не дано. И со-зерцателей-читателей не находится в этом сновидении. Все ослепли.)

Ну и чё? Что мы извлекаем из этого двенадцатистрочия? Ведь поэзия сопряжена с философией. Но вот что, мне как бы удалось схватить просодию, напевность, что ли… Я сымитировал:

Бывают странные сближенья… В ночи вдруг высвечен полёт, А это вовсе не уменье, Скорей, насквозь, наоборот

И меня понесло в русле моих сиюминутных занятий:

Никто не вспоминает храмы, для нас Филон*** и не филон; лишь чередою сёстры… мамы… и чей-то—мой, похоже, стон.

И сброшенный язык вернётся, язык семьи, словцо, уклон… Да, кулики в своём болотце суть отражения времён.

Стоп! Хва! Ни Алексей, ни редакторы не приводят отчества Кубрика. Мандельштаму говаривали: «Мозги у Вас еврейские» и соглашались с ним: «А стихи-то русские.»**** Вот и мне кажется, что камертоны наших с Кубриком ашкеназских мозгов и дают мне возможность подпевать ему, будь то на русском или на жидомасонском языке поэтов и эпигонов:

Исчезли кланы и скопленья, в ночи вдруг мотыльковый гон… Летяшки станут наважденьем, сном, замурованным в бетон.

А вот 16-этажная колонка на стр. 23:

Куст скребётся в низкое окно. Этот сон меня уже не помнит. Входишь в воду, илистое дно пузырится. В анфиладе комнат пыль танцует сельский менуэт. Звук вдали почти что вертикален — это море и обратный свет, что зелёным ангелом ужален. — Мама, мама, что мы будем делать? — Ничего, сыночек, ничего. Я вот, представляешь, и без тела как-то вижу облако Его. Одевайся и сходи за хлебом… Одеваюсь, даже ухожу. Море улыбается, как небо. Я его на ниточке держу. На своих воскресных семинарах в молодёжной библиотеке на Преображенке Алексей так обрисовал сверхзадачу наших кропаний и потуг в области словесности: «Надо так, чтобы никто не мог понять, как это написано». И ещё: «Нужна уникальность, повторить нельзя. Сам автор повторить не может. Времена суровые, много хороших поэтов… Если все тексты хороши, то это умная графомания.»

Рекомендуем:  Истории людей, плывших на «Титанике»

&                 Дочери Глафире В стенах жеманные мыши. В подвале наоборот. По подоконнику с крыши капает то же, что льет. Я привыкаю к дыму. Чем же еще дышать? В городе даже спины хочется не читать. Вырастешь, станешь птицей и прилетишь ко мне. Будем с тобой кружиться, вышагивать по стерне. Грач и веселый ворон, который из городских стал по-весеннему черен в доме совсем родных.

Согласно открытому мною принципу хайковитости текстов как мерилу качества стихов и известности поэта***** эти природоведенческие стансы вытягивают Алексея Кубрика ввысь.

На странице 27 стихотворение о красноухой черепахе, Аресе, далай-ламе и крысе по имени Фуфа кончается так:

Представляешь: пустыня, дверь, а за нею бабочки рая… Ну, так вот, этим бабочкам—привет от нашего всё. Входит муж. Из тысячеоких сараев ты не выберешь тот, в который вошёл Басё.

(И Татьяна Вольтская в «Новом мире» рифмует «всё» и «Басё». Видимо, и Пушкин, и Басё тянут на всё.) Кубрик хотел бы умереть с условием—осознать, что он значит после смерти. (Зусяцкой хотелось бы очнуться и оглядеться, что удумали следующие люди за беззусные годы.) Алексей напутствует юную поэтессу: «Вершиной любой этики является эстетика. Это культура. Маленькой девочкой будешь всегда. Ты живёшь, не пуская культуру в свой быт. Обыватель посылает культуру… Атака на мировую культуру нужна. И должна быть звукопись. Не дёргайся, бей насмерть! Очень сложным семантическим сдвигом <надо орудовать>. Силлаботоника не уходит. Русский язык более мощный, чем французский и английский.» —А польский? «Не знаю.» Недаром он влияет на своих студентов в лицее и пользуется доверием, ведя мастер-классы: «Лес—храм, когда в нём человек. Пригов—это скорая помощь. Но украл у Льва Рубинштейна. Рубинштейн патологически умён. Но Айзенберг считает Пригова умнее. Айзенберг из живущих выше всех. Айзенберг создаёт правительство и культура становится неуничтожимой. Кривулин рисковал всем. Маяковский уничтожил себя. Но есть Хлебников, Целан, Веденяпин…» А, дивная музыка имён… И в ней и рецензенты Кубрика Леонид Костюков с Олегом Дозморовым, который может так:

Желтый лист неродной пролетает, как фантик, говорит мирозданию: стоп. Это я-то и есть настоящий романтик, несомненный безумец и сноб.   Разворачиваю, словно счастье, конфету и швыряю под ноги листок. Молодому пишу отношенье поэту: я читаю тебя между строк.   Завещаю тебе эту мглу мирозданья, умирания ласковый сон, по периметру парка багровые зданья, это «худи», рюкзак, капюшон.

Забери холодок и иронию эту, этот фантик себе забери. Этот ритм, не дарующий счастья поэту, даже это, чуть слышно, «умри».   Даже это «живи», если сможешь, конечно, разогнать молодое перо, пока я выбирал: «неизбежно», «небрежно» и бежал через парк на метро.

В конце книжки (страница 76) опять Кубрику чудятся трамваи:

Зачем так много и за что так мало в трамваях по вспотевшему стеклу следить за каплей рисовать овалы свернуть за угол выйти на углу сухая кровь скоблится на бумагу сворачиваясь в крохотный кулёк крошатся сны впечатывают влагу и отпускают с болью на денёк пожить не так не гулом многослойным не школьным эхом с черепом в руках а частым писком в дырочке обойной пока в саду репейник не зачах Ты помнишь деревянные трамваи растущий снег туманящий луну дочь вылепит из глины попугая найдется лес проверит тишину и в форточку поставит эту птицу кто знал что все равно все улетит и занавеска будет так клониться как ей велел рассеянный Магритт и человек в разрезанном пейзаже поставит стул и больше ничего достаточно чтоб помнили и даже достаточно чтоб думали его

— *)     Алексей Кубрик, Внимательный лес. Издательство Воймега, Москва, 2015 **)    Шлемиль ( Ш л е м и’ э л ь ), кропала, пачкун, олух, дурак; персонаж еврейского фольклора. (Шелумиэль в еврейской библии.) ***)   Филон Александрийский, еврейский философ, писавший по-гречески во времена Иисуса и второго Храма. Филон попытался проникнуть в мозги довселенского Б-га и решил, что Б-г-архитектор заимел некий план, а уж потом выстроил наш столь медленно познаваемый человеком мир. Филон в своей удобной Александрии египетской уверился, что у Б-га были только благородные интенции. Отец-Создатель хотел лучшего. Так как Создатель такой хороший, Он не завидовал ареалам нейтральности в себе самом, поскольку нейтральность как хаотичность и бездушие могла стать и гармонией реальности—жизни, прекрасного города и экосистемы вокруг. Метаморфозы божества… И для избранных горожан-граждан так было, и есть. Цивилизация богатых, бедных и рабов… Филон был элитарным деятелем в борьбе прагвельфов (евреев, вернувшихся на реку Нил) и прагиббелинов (греков, заселивших плодородную дельту) и это, несомненно повлияло на его мироощущение.                Интересно отметить, что евреи ещё до разрушения Иотапаты (Йодфат), Масады и иерусалимского Храма не только обитали в междуречье Тигра и Евфрата, но и, подобно родственным финикийцам, расселились и обратили в приверженцев «пустого» Храма значительные группы населения на Кипре, на Джербе, в Кирене (современная Ливия), в Египте, Карии (Милет и Эфес) и выдвинулись на Аппенинский полуостров. Разыгрались целые побоища с греками, давно эллинизировавшими эти обширные территории. И настал разгром иудеев в Галилее и Иерусалиме, их восстания на полуостровах и островах Восточного Средиземноморья были подавлены римскими легионами. Грекам понадобились сотни лет, чтобы поддаться иудаизму в его христианской ипостаси. А евреи сумели сохранить раввинский иудаизм и свои поселения в Западном Средиземноморье… ****)  Н. Вайман, «Любовной лирики я никогда не знал…» Серебряный век: Мандельштам, Ахматова, Гиппиус, Мережковский. 

Рекомендуем:  Все стихи Юлии Белохвостовой

АЛЕКСЕЙ КУБРИК

Алексей Анатольевич Кубрик (род. 1959, Москва) — русский поэт, филолог, эссеист.Большую часть жизни прожил в Балашихе. По окончании школы поступил в МВТУ им. Н.Э. Баумана. Служил в армии. Работал связистом, дворником-сторожем в детском саду, заместителем директора городского ПКиО, грузчиком, учителем русского языка и литературы, столяром-краснодеревщиком. В 1982 поступил в Литературный институт на семинар В. М. Сидорова, последние три года обучения — семинар Е. М. Винокурова. По окончании института работал лаборантом института и учился в аспирантуре.Читает спецкурсы по русской поэзии XX века и ведёт творческие семинары в различных учебных заведениях. Автор ряда публикаций о поэзии русской эмиграции, в том числе о творчестве Бориса Божнева, Бориса Поплавского, Анны Присмановой, а также о Николае Заболоцком и Арсении Тарковском.

Стихи печатались в журналах и альманахах «Знамя», «Огонёк», «Грани», «Октябрь», «Урал», «Литературное обозрение» и др. Автор двух книг стихов, первая из которых вышла с рисунками Юнны Мориц. Презентация первой из них проходила в 1995 году в Государственном литературном музее на Петровке[источник не указан 1630 дней]; о творчестве поэта положительно высказались Кирилл Ковальджи, Анатолий Кудрявицкий и Юнна Мориц.В настоящее время работает преподавателем международной художественной культуры в лицее № 1502 при МЭИ, где ведёт курс под общим названием «Философия. Религия. Искусство».

*** Куст скребется в низкое окно. Этот сон меня уже не помнит. Входишь в воду, илистое дно пузырится. В анфиладе комнат пыль танцует сельский менуэт. Звук вдали почти что вертикален — это море и обратный свет, что зеленым ангелом ужален. — Мама, мама, что мы будем делать? — Ничего, сыночек, ничего. Я вот, представляешь, и без тела как-то вижу облако Его. Одевайся, и сходи за хлебом… Одеваюсь, даже ухожу. Море улыбается как небо. Я его на ниточке держу.

22.10.2009

*** В давно танцующем сарае, где гнезда ласточек в углу, лежит соха, трава глухая, да чьи-то перья на полу.

То жизнь почти не понимаешь, то смерть почти не ворошишь, то в перекошенном сарае под нос себе себя ворчишь

над перевернутой сохою, над теми, кто за нею шел, чтоб перепахивать с землею то темный лес, то светлый дол.

Чтоб ласточки, воссев толпою перед отлетом на юга, срывались стройною гурьбою и рассыпались, как пурга.

17.08.2009

* * * Песочный час немного налегке. За водоросли радужного зноя вплывает рыба в тощем рыбаке с подсачником плетёного покоя. (не жди не спи там поплавок с волной или с теченьем или с тенью ивы весь берег в дырах ласточки шальной с ней буруны и то неторопливы зацеп обрыв гитарная струна играет сом а не дневной подлещик) Все вещи мира видит тишина, но оставляет лишь живые вещи.

***

Дочери Глафире

В стенах жеманные мыши. В подвале наоборот. По подоконнику с крыши капает то же, что льет.

Я привыкаю к дыму. Чем же еще дышать? В городе даже спины хочется не читать.

Вырастешь, станешь птицей и прилетишь ко мне. Будем с тобой кружиться, вышагивать по стерне.

Грач и веселый ворон, который из городских стал по-весеннему черен в доме совсем родных.

30.11-02.12.2010

*** Там хорошо, где ты есть. Вылепим кощея из пластилина. Можно из теста, можно из глины. Никто кощея не съест. А что он с ребрами белыми, прилипший к картонной земле, так это мы так приделали лишнее к тишине, в которой ему оставаться, когда мы пойдем гулять — шишками собираться, белками собирать компанию для кощея: ежики из травы, черепаха по фамилии Желудеев, коробка из-под Вечерней Москвы.

Рекомендуем:  Борис Фабрикант

04.06.2012

*** Вот, придумал тебе ремесло: вынимать из внимательного колеса скрип — летящее в ноль число, чтоб в него влетала оса по привычке, чтобы потом в листве круглой каплей завязанная вода, или в густовенчающей синеве — провода, одни провода. Из непройденного: обратный лес, он потомственный тому, что потом. потому что дождь — приличный отвес, для того, кому нужен дом. В том дому на дудочке из пустот мне мурлычет облезлый кот, а другой восхитительно рыжий кот с ним росу потихоньку пьет. И у них на двоих одно ремесло: вынимать из души печаль потому что музыка есть число, а числа никому не жаль.

19-23.03.2013

*** Терпкий привкус зимнего дня, даже в воздухе свет зашит. Покажи мне, жнивье-стерня, кто под снегом сейчас шуршит.

Дом наклонится. Лес отойдет. На стакане с крепленым вином примостится чайный налет. Неудобно пить на потом.

Всё хотел спросить почему, а теперь уж впору когда. Над сараем, царапая тьму, притулилась Антарес-звезда

(лучше б оную зреть весной). Подождем… Сей красный гигант против Марса ходил войной, как непьющий Альдебаран

в книжке, читанной мной давно (без обложки помню ее). …коммунальных размеров жильё, целлулоидное кино…

Всё слегка заползло друг-в-друг. Если ламповый подмигнет, то зеленым выйдет испуг и пластинку перевернет.

Если ламповый перевернуть, там найдется родная речь (без обложки — родная жуть) печь топить или мышь стеречь.

24.02–22.03.2009

*** В моих стихах твоей души намного больше, чем моей. В коробках спят карандаши, как будто так они точней.

Ребенок учится читать: Сегодня мама далеко. Он любит петь и рисовать, и пить живое молоко.

Поля в дыму. Леса в огне. И пепел кружится, как снег. И с сердцем трудно в тишине, как будто это человек.

8-11.08. 2010

* * * Ветер складчат материей скудной, но летучей. Забудешь дышать, как тропинкою тянется лунный лёгкий сумрак, читающий вспять две рябины, остатки забора, вой собаки, что лис далеко и что ей преставляться не скоро, а вот Марье Иванне легко.

Сноведь, Сноведь, я — пыльная дрёма. Досчитаешь, и будешь искать. Здесь тебе от войны до погрома даже родину можно копать. До Покрова смещается лето. Между веток бегут мельгуны — изумление лунного света на оправе речной тишины.

Возвращается длинная баржа. Матерясь, тащат сеть мужики, припухая от выпивки ражей. Хорошо хоть проходят мальки в эти сети. За эти затоны рыбнадзор всё себе и купил. Сноведь, сноведь… За старой иконой никогда ничего не хранил.

На приличную зиму надеясь, потихоньку тягает дрова, пилит, рубит. И, медленно тлея, печь его согревает в слова об умершей в такую же зиму, о молящих за душу ея… Ночь смиряет земные стремнины. Может, ей и неведом судья.

Как висящую зыбку качала, как склонялась агу да агу, как себя по ночам забывала, как лежала в коротком гробу. Сноведь-сноведь… А это не люди, это мох обнимает стволы. «От тебя ведь уже не убудет», — говорят ему те, кто мертвы.

Хлябь тропинки. Остатки забора. Ужас в том, что забыто легко, потому что у памяти воры — это вовсе не кесарь в трико. Возвращается длинная баржа. Вёрст на тридцать прожектора свет. Жизнь была как родная пропажа. А любовь как пропажа в ответ.

28—29.09.2009

*** Странник, зовущий небо, перебирает ветер. Спящий может проснуться, дотронувшись до звезды. Любит, словно не любит. Мало ли что на свете с нежностью умирает, как полевые цветы.

Страннику шепот Леты ближе, чем час восхода. Ночь навещает звезды клочьями пустоты. Два неуютных сердца в лишнем времени года зябнут одними глазами, как полевые цветы.

Ночь повторяет море и возвращается в камни. За каждой ее молитвой — всадники немоты. Ты засыпаешь, вечно снятся твои берега мне — легкие после жизни, как полевые цветы.

Это, как в детстве, люди кажутся плоть от плоти сквозных паутинных веток, поющих им с высоты. И если жизнь замирает птицей на горизонте, то обращается к свету, как полевые цветы.

Понравилась статья? Поделиться с друзьями:
Добавить комментарий

;-) :| :x :twisted: :smile: :shock: :sad: :roll: :razz: :oops: :o :mrgreen: :lol: :idea: :grin: :evil: :cry: :cool: :arrow: :???: :?: :!: