Юлия Качалкина

Юлия Качалкина Редакция

Действующие лица

Осип Эмильевич Хесин – симпатичный мужчина лет сорока с длинными светлыми волосами. Роста маленького, злопамятный, но всегда дает взаймы. Носит огромные прямоугольные очки, любит неожиданно вскрикивать и пить «Зубровку» (хотя за этим делом его ни разу не видели). Ответственный редактор газеты. «Первопечатникъ».

Саша Воскресенский – зам Осипа Эмильевича. Тридцатилетний студент. Десять лет учится в Литературном институте им. Горького. Двигается несколько странно – животом вперед. Худой и высокий, выше главного редактора на полторы головы. Тоже любит «Зубровку», но в отличие от Хесина – пьет. Считает себя поэтом.

Виктория Львовна Охина – коммерческий директор газеты «Первопечатникъ». Женщина в возрасте и в теле. Характер – мужской. Много курит. Стрижка почти под ноль. Из своего кресла встает лишь в случае прямой и непосредственной угрозы. Но все, про нее сказанное, не имеет значения, потому что она – читай первое предложение.

Лина – секретарь-референт газеты «Первопечатникъ». Юная блондинка восемнадцати лет от роду. Второй год пытается поступить на журфак МГУ и на работе читает брошюрки для абитуриентов. Очень модная. Чувствует себя центром всеобщего внимания.

Самсон Королев – новый сотрудник «Первопечатника». Любимец Охиной и просто успешный человек. Вашингтонский еврей лет пятидесяти пяти с претензией на диссидентство и заискивающей манерой общения. Кроме Охиной его не любит никто. А Хесин даже прячет от него лучшие книжки. Пишет дорогущим Parker’ом.

Лева Булочкин – настоящий богатырь с густыми славянскими кудрями и бородой. Носит всегда одну и ту же военную форму цвета хаки, купленную на Черкизовском рынке. Говорит высоким детским голосом. Наивен и тоже, как ответред, злопамятен. Всегда берет в долг. Самый отчаянный полемист газеты.

Василина Рёкк – поэтесса, первая преподавательница Хесина в Литинституте, его самый близкий друг.

Савелий Двулюбский – ректор Литературного института им. М. Горького. Поджарый седоватый мужчина с резким взглядом на вещи. Всегда носит костюм и коричневый кожаный портфель. Советский во всех смыслах человек. Когда-то учил Хесина. Теперь учит Воскресенского.

Юрий Фальцвейн – известный московский поэт. Уже далеко не молод.

Тамара Ираклиевна – третья жена Фальцвейна. Гораздо моложе Фальцвейна. Поклонница его таланта – в бытность до замужества.

Юрий Геннадьевич и Толя – охранники в редакции.

Ирочка, Анечка и Настя – студентки Фальцвейна.

Человек с кинокамерой.

Человек с микрофоном.

Женщина за столом.

Саша – студент Фальцвейна, человек в длинном шарфе.

Игорь – студент Фальцвейна.

Второй мальчик и Третий мальчик – два студента Литературного института им. Горького – без имен.

Лаборант Литературного института им. М. Горького.

Галина Дмитревна – сотрудник редакции, женщина в химической завивке и очках.

Старик на трамвайной остановке.

Женщина на трамвайной остановке.

Юный Автор.

Врач скорой помощи.

Два медбрата.

Две кошки – одна рыжая, вторая дворовая.

Выпускники Литературного института на вечере в честь семидесятилетия первого выпуска.

Действие первое

Акт 1

Небольшая комната на первом этаже старинного московского особняка в центре города. Два окна. Напротив каждого – облезлый письменный стол, на нем – компьютер. У стены – до самого почти до потолка деревянный шкаф с тяжелыми чугунными ручками. Распахивается настежь всякий раз, как кто-нибудь, входя в дверь, наступает на одну проклятую половицу. Повсюду книги. У правой стены они свалены в две огромные кучи. Сверху врастопырку валяется чей-то поэтический сборник. День. У одного стола стоит черная спортивная сумка. Среди бумаг и ручек на тарелке – два пирога. Никого как бы нет (Воскресенский сидит за углом – его не видно – и задумчиво читает свежий номер «Первопечатника»). За окном беспокоится поставленный на сигнализацию автомобиль.

Хесин (появляясь в дверях, прислоняется к косяку левым плечом и долго смотрит перед собой. Вдруг тихо начинает говорить стихами).

  Невозможный старик из Вермонта Отрастил бородищу для понта. Не стоит сердиться – Это не Солженицын, А обычный старик из Вермонта!..  

Воскресенский (высовываясь из-за угла, сильно заторможенным голосом на одной интонации). Рискуешь, Осенька… вдруг мы нынче Алексан Саича любим? Дай мне пирог. Гы!..

Хесин вздрагивает. Дверцы шкафа распахиваются.

Хесин (хмурясь и порываясь к столу и шкафу одновременно). Ну вот, ты…! Я же просил не пугать меня зря!

Воскресенский (пристально глядя на пироги). Дай мне пирог. Я с утра ничего не ел.

Хесин (запихивая выпавшие книжки обратно на полки – как попало). А сейчас и не утро уже! Ага! Я, между прочим, обедаю! А тебе – вредно. Жирным будешь.

Воскресенский (никак не реагируя на шутку – все так же, на одной интонации). Почему ты такая сволочь? Ну, дай мне хотя бы одну штуку. Ты – завтракал. Дай.

Хесин. Не дам. Я старый – могу неожиданно умереть. Поэтому обедаю дважды. Отстань.

Воскресенский берет оба пирога и заталкивает их в рот, ничуть при этом не давясь.

Воскресенский (возвращаясь к чтению газеты). Ненавижу тебя. Зараза. Смотри, что я, оказывается, написал. Интересно.

Хесин (уже прожевав и проглотив пироги, облизывается). Что? Икота прошла, да? Расшифровал-таки?

Воскресенский (смутно поднимая глаза от газеты). А ты что – видел? Я вот ничего не помню. Помню, был парк, ты опоздал, потом Лева принес свиную нарезку и пластиковые стаканчики – упаковка пять штук, цена пятнадцать семьдесят за все, и потом – эта баба… о-ооо!.. (Горестно закрывает лицо газетой.)

Хесин (подходит к Воскресенскому, присаживается на его письменный стол. Дурашливо-ласковым голосом). Ну, что она? Обидела тебя? Не плачь, маленький! Тетки – они такие! Им только дай поиздеваться над Воскресенским! Не плачь, маленький! (И вправду гладит его по голове грязной рукой. Рука – в масле от пирогов.)

Воскресенский (не замечая подвоха). Я написал, что мы сидели в Покровском-Стрешнево. Мы что, правда, там сидели? Ни черта не помню.

Хесин (продолжая издеваться). Мы там не только сидели. Мы там ходили и даже лежали, Сашенька! А Лева наш еще хотел с моста прыгать! Но мы – лично ты – его остановили! Мы не дали ему рискнуть нашими стаканами и свиной нарезкой! Ты – молодчина!

Воскресенский (делая неловкие попытки освободиться от хесинских ласк). Перестань меня гладить. Педераст чертов. Не дал мне пирог, а теперь – пользуешься. Убери руку.

Хесин (отходя к своему компьютеру). Охина требует от тебя филантропию. Я на прошлой неделе писал. Теперь – твоя очередь. (Кидает ему через стол яблоко. Тот не успевает поймать, и яблоко расплющивается о стенку, оставляя на ней пятно.)

Воскресенский (зажмурившись и поджав под себя руки и ноги). Ты – дурак. Совсем меня убить хочешь. Я и так нервный. Я не буду ничего писать – потому что я не помню, на кого из политиков мне нужно злиться. Я вообще своего псевдонима не помню.

Хесин (обкусывая свое яблоко). Да зачем тебе псевдоним какой-то? Ты и так страшный. Слушай, я серьезно. сегодня сдаем филантропию, звоним Басинскому и опосля идем жрать борщ в «Мисхет». Давай, работай.

Воскресенский (все больше прикрываясь газетой). Я отказываюсь. По личным причинам. Гы!..

Хесин (злясь). Порочный противный мальчик! Давай, работай. Надоел! Сейчас Охину позову!

Воскресенский (изображая страх). Понял, понял. Клара Цеткин форевер! (Делает неприличное движение руками.)

Хесин (жадно улыбаясь в монитор). Дурак ты, Сашенька!

Раздается звонок по городскому телефону. Хесин и Воскресенский с минуту смотрят друг на друга, ожидая, кто возьмет первым. Наконец первым берет Хесин.

Рекомендуем:  Нина Искренко

Хесин (строго). Да. Хесин. Нет. Чистейшая питьевая вода ваша нам не нужна. Мы пьем из-под крана в сортире. Пожалуйста.

Хесин вешает трубку. Не успевает убрать руку, как раздается звонок по внутреннему телефону. Хесин берет трубку опять.

Хесин. Да. Хесин. Что? Почему не работает? Не могли прозвониться? Минуточку. Подождите, я через пять минут выйду к вам (вешает трубку и смотрит на Воскресенского). Началось. У нас сломался городской телефон.

Воскресенский (безмятежно). Но вода же к нам прозвонилась?

Хесин (хмурясь). Вода-то прозвонилась. А вот Ицкович – нет. И это плохо. (Думает. Потом берет трубку внутреннего телефона и куда-то звонит.) Аллё! Это Хесин из «Первопечатника». А вот у нас совсем не работает телефон. Кто-нибудь может его починить? А то мы плачем. Да. Нет. Тот, по которому я говорю, – работает. Как бы я тогда по нему говорил? Ага. Жду (вешает трубку). Идиоты. Страна непуганных идиотов. Сашенька, я сейчас вернусь.

Хесин уходит из комнаты в проходную. В это время Воскресенский пытается найти в его сумке еще хотя бы один пирог, но ничего не находит и возвращается читать газету. Хесин приходит через пять минут с целой охапкой книжек.

Хесин. Вот они, издатели, паразиты! Опять шлют на рецензию. Мы еще те не отпятирили. Кто у нас пятерку новинок писал? Ты? Не ты? А кто?(Кидает книжки куда-то на стол, не глядя.) Я здесь подохну, Саш. А я так еще хочу красоты!

Воскресенский (придвигается и гладит Хесина по голове). Не плачь, мальчик. Все обойдется.

Хесин (яростно отмахиваясь). У-уу, извращенец! Уйди, не мучай меня!

Кто-то стучит в дверь. Потасовка Хесина и Воскресенского прерывается, и оба видят на пороге Леву Булочкина. У Левы потный лоб, кудри приклеились к нему намертво; необъятная дубленка распахнута, из-под нее торчит форма цвета хаки. В руках – огромный желтый рюкзак. Взгляд безумный.

Хесин (закручиваясь вокруг собственной оси на стуле). Левочка! А когда ты последний раз мылся? Нам с Сашей просто интересно.

Лева (тяжело глядя на Хесина). Ой, уймись, Ось! Вчера – и ты мне спину тер. Привет, Саш! Ну, кто нас сегодня? А?

Хесин. Да как обычно. Сами. Ладно, кроме шуток. Нужно писать филантропию. У Воскресенского – сифилис с нарушением всех рефлексов, и он писать не может. Очки с носа падают. Может, ты?

Лева (располагаясь на свободном кресле). Гнать вас всех отсюда надо. А чего писать-то?

Хесин (осклабясь и жестикулируя). Ну, как всегда. Меня во власти не устраивает то, что свою зарплату я пропиваю быстрее, чем ее успевают не заплатить.

Лева. Ось, мы же – частные.

Хесин. Тогда за то, что быстрее успевают пропить другие. Ну, придумай что-нибудь. Ты же умный.

Воскресенский (делает круглые глаза и тычет пальцем в газету). У-оо! Тут реклама!

Хесин (назидательно). Да, Сашенька. Мы живем в стране развитого капитализма.

За их спинами возле двери слышится извиняющееся покашливание. Все трое нехотя поворачиваются.

Автор. Кх-кхм!

Звонит городской телефон.

Хесин (не снимая трубки – в пространство). Аллё!

Лева (снимает трубку). «Первопечатник». Аллё. Нет. Вентиляторы нам не нужны. Зимой мы впадаем в спячку и не мерзнем.

Вешает трубку.

Хесин (встает со стула, подходит к шкафу и развратно опирается на него правой рукой). Здрасьте! С чем пожаловали?

Автор (смущаясь). Я… мне… я вам звонил! Вчера. Вы сказали, что можно прийти и писать о книжках. Пройти у вас практику.

Все трое первопечатников лукаво переглядываются.

Хесин. Ну?

Автор (еще больше смущаясь). Я… вот. Это, собственно, все.

Хесин. А ты учишься что ли?

Автор (оживляясь). Да! Я студент МГУ им. Ломоносова, факультет журналистики. Мой научный руководитель – Зюзюкин Иван Иваныч!

Никто никак не реагирует на слова студента.

Хесин. Ну?

Автор. Он нам много рассказывал о вашей газете на семинарах! Мы даже писали работы, анализировали стиль ваших журналистов. Лично я делал литературный портрет Льва Семеновича Булочкина.

Булочкин поперхивается и нервно сглатывает.

Хесин. Ничего, Лева, не бойся. Мальчик делает тебе комплимент.

Автор густо краснеет.

Хесин. О книжках, говоришь? А кто тебе сказал, что мы пишем о книжках?

Автор. Ну, как же… у вас в выходных данных написано… Газета о книгах и…

Хесин. Да мало ли что там написано! Это все Илюшка, наш верстальщик, зараза, – балуется. А я спрашиваю, почему ты уверен, что мы и вправду пишем о книжках?

Автор. Ну…

Воскресенский (обращаясь к автору). Где вы видите хотя бы одну книжку?

Между тем со стола соскальзывает какой-то томик и громко падает на пол. Автор вздрагивает.

Автор (показывая на упавшую книжку пальцем). Ну вот, хотя бы…

Воскресенский. Это – мираж. Фикция.

Хесин. Да и что такое вообще Книга? (Обводит коллег понимающим взглядом.) Яд! Она делает людей умными, злыми и завистливыми. И – жадными. Хотите ли вы, молодой человек, стать злым, жадным и завистливым?

Лева. И слепым, как церковная крыса?

Воскресенский. И нищим, как она же?

Автор. Ну, нет… я…

Хесин. Тогда идите молодой человек! Идите и дышите полной грудью! Радуйтесь молодости и никогда – слышите? – никогда не читайте книг! Прощайте!

Лева. Пока!

Воскресенский. Пока!

Автор. До свидания. Спасибо…

Уходит удрученный.

Трое первопечатников сначала смотрят ему вслед, а потом разражаются диким хохотом.

Занавес.

Акт 2

Литературный институт им. Горького. Кафедра Русской литературы на третьем этаже. Маленькое обшарпанное помещение. стены выкрашены в противный желтый цвет, на полу – ковер, в углу напротив окна – фикус, у стены – лакированный шкаф времен второй русской революции, посредине – двутумбовый письменный стол. Комната проходная, на заднике – дверь. В комнате трое. За столом, перебирая бумаги, сидит полная женщина в роговых очках. Возле фикуса – двое телевизионщиков. Один с камерой на штативе (стоит, придерживая механизм), другой – с микрофоном в руках и блокнотом под мышкой (меряет комнату шагами).

Человек с микрофоном. Ну и где он? Где?

Человек с камерой непонимающе пожимает плечами в ответ.

Женщина за столом (отрываясь от бумаг, вежливо). Ребята, он опаздывает. Скоро будет. Звонил.

Человек с микрофоном. Мда? Ну, хорошо. (Продолжает мерить комнату шагами.) Ваня, у нас когда эфир?

Человек с камерой. В десять.

Человек с микрофоном. Ну, ок.

Тишина, прерываемая лишь звуком шагов Человека с микрофоном.

Человек с микрофоном (обращаясь к женщине за столом). Извините меня, а где у вас туалет?

Женщина за столом. Вниз по лестнице, в подвал, вторая дверь слева.

Человек с микрофоном. Спасибо. (Удаляется.)

С минуту оставшиеся молчат. Потом женщина заговаривает.

Женщина за столом. А знаете, вот хорошо, что вы приехали с камерой. Правда. Может, вы потом снимете наши потолки? Они текут страшно. Мы даже портреты со стен снимаем, чтобы не попортились. А? Покажете по телевизору, а там, глядишь, приедут и починют. А?

Человек с камерой. Ну, как шеф скажет. Мы вашего поэта Фальцвейна снимать приехали.

Женщина за столом. Да-да. Но стены… когда еще Мандельштам тут чай ходил заваривать…

Ее реплику прерывает голос Фальцвейна, постепенно приближающийся с лестницы. Голос – бас. Громкий.

Фальцвейн. Да! Да, дорогой! Спасибо!

В комнату входят поэт и молодой человек, его поклонник. Молодой человек держит в руке книгу и ждет автографа. Фальцвейн тяжело дышит, снимает шапку и ставит портфель на пол.

Женщина за столом (поднимаясь). Юрий Борисович! Вас тут мальчики с телевидения снимать приехали! Они долго уже ждут.

Фальцвейн. Да! У меня семинар (жмурится, выговаривая слова), я сейчас скажу студентам, чтобы они ждали и вернусь. А хотите – снимите меня на фоне. (Застывает, уже позируя.)

В дверь вбегает Человек с микрофоном.

Человек с микрофоном (запыхавшись). А, Юрий Борисович! Мы к вам! Ванечка-Ванечка! Бери камеру – пошли! Юрий Борисович! Не скажете ли пару слов о празднике и своей новой книге? Для нашего канала. Мы очень хотели бы показать, как…

Рекомендуем:  Дмитрий Легеза

Голос Человека с микрофоном постепенно стихает в коридоре – все четверо отправляются в аудиторию, где пройдет семинар.

Женщина за столом. Мандельштам ходил по этому полу! И с тех пор – ни одного ремонта! Яду мне, яду…

Занавес

Акт 3

Семинарская аудитория Литературного института. На входной двери – профиль и подпись: «Аудитория Долматовского». Сидят семеро студентов. У каждого за спиной – одежда. Куртки и плащи. Потому что раздевалки в институте нет. Не болтают. Один из семи – мужик лет сорока, Саша, – взъерошенный, шея обмотана длинным зеленым шарфом. Смотрит дико. В руках – какая-то книжка. На первой парте двое едят бутерброд. Входит сначала Фальцвейн, следом за ним – телевизионщики. Их новомодная аппаратура резко контрастирует с общей бедностью обстановки. Семинаристы вздрагивают и не встают. Фальцвейн проходит к своему столу и ставит на него портфель.

Фальцвейн. Ну, Ирочка, я рад, что ты выздоровела. Сегодня прочтешь нам что-нибудь.

Ирочка (маленькая, тоже взъерошенная и с шарфом на шее. Хрипловато и нараспев). Я прочту вам поэму!

Фальцвейн. Прекрасно!

Человек с микрофоном (говорит, пока Человек с камерой включает ее и обводит сидящих объективом). Сегодня мы ведем съемку из альма-матер российских писателей – Литературного института имени Горького. Ровно семьдесят лет назад, одним осенним днем его двери впервые распахнулись перед талантливыми ребятами со всех концов страны. Сегодня здесь учатся сотни подающих надежды поэтов и прозаиков. Руководят ими мастера с большой буквы М. К одному из них – Юрию Борисовичу Фальцвейну – мы и решили заглянуть. Юрий Борисович еще помнит, как его друг Иосиф Бродский пришел к нему мальчишкой и принес первые свои стихи. Теперь первые стихи приносят другие, не известные пока нам гении. Может быть, именно им предстоит получить следующую Нобелевскую премию по литературе. Кто знает?

Человек с камерой выключает камеру. Съемка прерывается на самой патетической ноте. Девушка начинает чтение поэмы (приглушенный звуковой план, монотонно и неразборчиво). Лицо Фальцвейна медленно грустнеет. Телевизионщики сидят молча и скромно. Их лица тоже медленно грустнеют. Никто друг на друга не смотрит – все смотрят под ноги. Девушка читает долго.

Фальцвейн (приободряясь). Ну вот теперь давайте обменяемся первыми впечатлениями. Первыми – это импрессионизм. Не стесняйтесь. Да, Саша…

Саша. Я бы хотел сказать… хотел сказать… это очень сложное по структуре произведение. В нем столько… столько аллюзий… древнегреческие боги и современные типажи… архитектоника строится по принципу напластования одного временного среза на другой… но я заметил несколько неточностей. вот во втором десятистишии пятая и седьмая рифмы – неточные. Зевс – Мерседес. В восьмом десятистишии. Эвридика – Бутик. В пятнадцатом…

Фальцвейн. …Хорошо-хорошо, Саша. А кто-нибудь еще что-нибудь хочет сказать? Да, Анечка?

Анечка (нервно комкает в руках тетрадку и кусает губы). Я… мне… я бы хотела сказать, вот… что вот… Ира пишет замечательно светлые стихи. Вот… а еще… я бы… я бы… сказать… у нее много – да… много аллюзий там… и на век… Серебряный… я… все.

Фальцвейн. Спасибо, Анечка! Очень конструктивно.

Телевизионщики (хором). Мы, наверное, пойдем, Юрий Борисович! Еще ведь – монтаж…

Фальцвейн. Да? Ну, хорошо, деточки. А мы еще позанимаемся.

Телевизионщики быстро-быстро исчезают за дверью. Там как будто взрыв хохота. В аудитории все делают вид, что ничего не расслышали.

Фальцвейн (обращаясь к студентам). Кто-нибудь еще хочет высказаться об Ирочкиной поэме? Да, Настя?

Настя (в сильных очках, грудным голосом). Мне понравился мотив сна. Это напомнило мне Кальдерона. Жизнь есть сон.

Студенты, услышав знакомую фамилию, согласно кивают.

Фальцвейн. А вы, Настенька, Кальдерона читали?

Настя (не смущаясь, с вызовом). Нет. Но – слышала о нем. Мне этого достаточно.

Молодой человек с книгой продолжает тихо сидеть за последней партой. На лице его – улыбка.

Действие второе

Акт 1

Редакция «Первопечатника». Сидит Хесин и пьет чай. Держит кружку обеими руками. Напротив сидит молоденькая Лина – секретарь-референт. Болтает по телефону с каким-то молодым человеком. Воскресенский пытается достать со шкафа неприподъемный фолиант. Лева курит в коридоре. В комнату тянет табаком.

Хесин. Линка! Прекрати, наконец, трепаться! И убери сумку со стола! Вот что у тебя в сумке, а?

Лина (не отнимая трубки от уха, в сторону). Деньги там!

Хесин (оживляясь). О, Линкух! А дай нам тогда денег, а? А то нам с Левочкой водки выпить не на что!

Лева (из коридора, зычно). Вот ты, Осенька, всегда так. Сначала, дай денег, а потом – никакой любви. Вот мы же Линочку не собираемся брать с собой, да ведь, Линочка?

Лина не обращает внимания, треплется по телефону дальше.

Лева. Вот я и говорю. А кто отдавать будет?

Хесин. Кто тут говорит, что непременно – отдавать? Может, это ее (тычет пальцем в Лину) добровольный акт симпатии к нам, ее коллегам, да, Линочка?

Лина треплется по телефону, не обращая внимания. Хесин тихо и недвусмысленно лезет к ней в сумку за кошельком. Достает. Рассматривает.

Лина (мгновенно прекращая разговор).… перезвоню тебе… Хесин! Верни немедленно, слышишь?! Отдай!

Лина вскакивает, выхватывает кошелек. Хесин его не удерживает. Смеется, закрываясь ладонями от нападающей. Лина в шутку колотит его книжкой куда попало.

Охина (незаметно входит в комнату и останавливается в дверях, занимая довольно большое пространство). Ну, мальчишки и девчонки! Сейчас расскажу сказку…

Лина роняет книжку на пол и поспешно садится на место. Хесин продолжает хохотать и тоже сидит. Сашенька вытягивает шею из-за угла, смотрит вопросительно.

Хесин (встает навстречу Охиной). Это Линка меня приревновала! Я ей изменил, а она не вынесла.

Лина показывает ему язык.

Хесин. Люблю темпераментных девок!

Лина швыряет в него ручкой. Попадает в ухо.

Хесин. Уй!!! И дерется! Бьет меня! Видите, Виктория Львовна, как тяжела жизнь обычного трудолюбивого редактора?! Мне же просто не дают работать! То Лева с Сашенькой пить зовут. То Лина прелестями смущает.

Лина ищет, чего бы еще в него кинуть, но не находит.

Хесин. А вы говорите – творческая стабильность! Нет в природе такой штуки, как творческая стабильность! Нету!

Сашенька улыбается.

Охина (лицо серьезное, но шутку понимает). Харе изливаться. Я и так знаю, что ты – гений. Как там филантропия в завтрашний номер?

Хесин (разводя руками в реверансе). Убиваюсь!

Охина. Давно бы уже надристал, если бы работал. Уволить тебя к чертовой матери…

Хесин. Ну, Виктория Львовна, вы тогда потеряете в моем лице целую эпоху…

Сашенька (растягивая слова). Да-ааа. Эпоху девственного либерализма образца 1980-х. Хесин – наш вечный обиженный интеллигент. Его нельзя терять. Он – музейная редкость.

Охина (смотрит на всех по очереди). Ну вас совсем! Дармоеды… ухожу от вас. Ося, зайди ко мне вечерком – потолкуем. (Подмигивает ему.)

Все хором. Мы будем скучать по вам, Виктория Львовна!

Дверь закрывается. Занавес.

Акт 2

Большая однокомнатная квартира на пятом этаже красивого сталинского дома. Темно. Вечер. В двери поворачивается ключ. Входит Фальцвейн. Включает свет. Ставит на половик портфель. Снимает пальто и шапку. Из кухни появляется огненный зверь персидской породы. Скачет к Фальцвейну, прыгает и виснет на пальто. Фальцвейн машет одновременно зверем и пальто из стороны в сторону, пытаясь стряхнуть кошку.

Фальцвейн. Уйди-уйди, Симоша! Уйди, говорю тебе! У меня больше нет выходного пальто. Ну, зачем тебе мое новое пальто? Тебе же все равно. Пойди, повиси на занавеске. Я тебе разрешаю. Симоша, прошу тебя.

Кошка нехотя отваливается и убегает обратно на кухню. Фальцвейн какое-то время стоит и смотрит в одну точку, прямо перед собой.

Рекомендуем:  «Метафизика души» Марины Брагиной

Тамара Ираклиевна (выходит из комнаты и, поигрывая журналом с телепрограммой, долго смотрит на мужа). Пришел? А чего так поздно?

Фальцвейн молчит и глядит исподлобья.

Тамара Ираклиевна (вздыхает и бросает взгляд сверху вниз). Какой-то журналист звонил, тебя спрашивал. Полчаса назад. Голос наглый такой, уверенный… я ему сказала, чтобы не беспокоил. Все никак не угомонятся…

Фальцвейн. А чего он хотел, Тамусь? (Снимает ботинок. С ботинка на паркетный пол падает большая грязная капля.)

Тамара Ираклиевна (с ужасом в глазах следит за каплей). Да чего они все хотят? Все хотят одного и того же. Прославиться за твой счет. Как ты еще всего этого не понял… не капай, прошу тебя, на паркет. Ты же знаешь, во сколько нам обошлась циклевка. (Поворачивается, чтобы уйти.)

Фальцвейн (неуклюже поджимая ногу в старом носке). Тамарочка, я вытру, я обязательно…

Тамара Ираклиевна (идет на кухню). Ну, вот и замечательно.

Фальцвейн. А кто-нибудь еще звонил?

Тамара Ираклиевна (из кухни). Да ты что, ждешь кого-нибудь, что ли? А?

Фальцвейн (тихо, Тамара не слышит). Да нет, отчего…

Тамара Ираклиевна (продолжая). Да кому ты нужен, Юра! Ну, кто тебя станет так, просто так по-человечески любить? Кто? Кроме меня, кто? Большинству ты интересен как археоптерикс какой-нибудь – летал себе, летал, динозавров видел, да вот дожил до преклонных лет. Ну, кто еще Анну Андревну помнит лично? Дима? Так он давно этим пользуется за границей. Преподает… где? Ну да, конечно, в Иллинойсе. Толя еще помнит? Да лучше бы уж забыл. Иная память, Юра, хуже забвения. Да ты сам знаешь это. Что ты будешь – котлету или сосиську?

Фальцвейн (устраиваясь сбоку на диванчике кухонного уголка). Пожалуй, котлету.

Тамара Ираклиевна. Соль в ящике, справа. Эта память спекулятивна, Юра. Потом придет поколение, которое заговорит о вас – о Толе, о Диме, о тебе, наконец, о том, что знали вас. Точнее – знавали. Так, по-дружески. Помнишь у Аверченко, кажется, рассказ был про товарища, бывшего с Чеховым на короткой ноге?

Фальцвейн ест котлету и согласно кивает.

Тамара Ираклиевна. Ну, так вот. И не думай, что они где-то там, далеко – эти твои новые друзья. Они уже здесь (для пущей убедительности тычет пару раз пальцем в кухонный стол). И они не так глупы, Юра.

Фальцвейн (доев котлету и ища глазами чего-нибудь еще). Но, Тамарочка, может, они не все такие? Может, есть настоящие, верные?

Тамара Ираклиевна (наливает себе суп и садится за стол, напротив мужа). Юрочка, они все верные. Только – зачем тебе они?

Вопрос повисает в воздухе. Оба молча доедают ужин. Тамара Ираклиевна как бы между делом вспоминает.

Тамара Ираклиевна. Да, забыла совсем. Звонил опять этот… Игорь что ли… ну, твой поклонник.

Фальцвейн оживляется, но старается не проговориться.

Тамара Ираклиевна (внимательно следит за реакцией на только что сказанное). И уже обрадовался…

Фальцвейн. Я? Да что ты, ей-богу! У меня каждый день студентов, как он, бывает человек тридцать. С чего бы мне?

Тамара Ираклиевна. Да уж и ума не приложу, с чего бы тебе. С чего бы, правда? Все вы поэты одинаковы. За благодарного слушателя последние штаны отдадите.

Фальцвейн (уже не обращая внимания на жену, занятый своей радостью). Что ты, Тамарочка! Я только так… немного… совсем чуть-чуть… (Тихо улыбается, отчего черты лица смягчаются и светлеют)

Тамара Ираклиевна. Не забудь, прошу тебя, ты обещал помыть в коридоре пол. Я прошу тебя.

Фальцвейн. Да-да, обязательно. Я только… так.

Акт 3

Редакция «Первопечатника». Поздний вечер того же дня. В комнате полумрак – мерцает только монитор. Хесин сидит на подоконнике, смотрит в окно, подпирая правой рукой подбородок и молчит. О чем-то думает. За стеной в соседнем отделе слышен истерический женский хохот. Через какое-то время на огонек заглядывает охранник Юрий Геннадьевич. Заходит, разгребает книги и газеты, садится. Оба сидят молча. Потом Юрий Геннадьевич заговаривает.

Юрий Геннадьевич. Все уже ушли, а ты все сидишь. Поздно уже.

Хесин (не сразу поворачивается к нему. Снимает очки. Пальцами одной руки массирует веки). Который час?

Юрий Геннадьевич (по памяти. Темно – циферблата не видно). Да что-то около девяти.

Хесин (ухмыляется, качает головой). Детское время. По телеку «Спокойной ночи, малыши» идут.

Юрий Геннадьевич (с заботой в голосе). Ну, вот и шел бы, телевизор включил, посмотрел бы…

Хесин. Да у меня нет.

Юрий Геннадьевич. Чего нет?

Хесин. Телевизора у меня нет.

Юрий Геннадьевич. А, так вот что… как же ты?

Хесин (снова ухмыляется). А я привык уже. Был «Самсунг», кажется. Потом сломался. А я в запое был, некогда мастера позвать. Вот и плюнул на все. Живу без телевизора.

Юрий Геннадьевич. А так хорошо, знаешь, бывает прийти домой, включить детективчик какой-нибудь… красота! Новости – нет. Ну их, новости. Врут, пугают. Моя Мария Петровна терпеть их не может. Ну и что я – не стану же жену свою напрягать без толку, да? А так хорошо бывает. Придешь, поешь макарон по-флотски, потом детективчик посмотришь…

Хесин. А у меня вот нет.

Юрий Геннадьевич. Чего нет?

Хесин (ухмыляясь). Марьи Петровны нет.

Хесин легко соскальзывает с подоконника, опирается на колени обеими руками, смотрит исподлобья.

Хесин. Была как-то. Красивая, кажется. Потом ушла. А я в запое был, некогда обратно позвать. Не вернулась. Вот и плюнул на все. Живу без Марьи Петровны.

Оба с минуту молчат.

Юрий Геннадьевич. И давно ушла?

Хесин (в темноте перебирая на столе книги). Да лет десять как. Мы с ней семь лет прожили. Учились вместе. Она отличницей была, а я… пришел однажды на семинар к Рёкк, увидел ее, взял за руку и увел. Такая история.

Юрий Геннадьевич. Красивая история. А детки? Детки были?

Хесин. У меня есть сын. И еще дочь. У меня двое.

Юрий Геннадьевич. И она с двумя так и ушла?

Хесин. Да почему же – с одним. А с другим ушла другая.

Юрий Геннадьевич смотрит вопросительно.

Хесин. У меня было два… телевизора.

Акт 4

Действие перемещается новую однокомнатную квартиру на пятом этаже красивого сталинского дома. Уже совсем темно. Ночь. Фальцвейн лежит на диване. Рядом с ним калачом свернулась кошка. Фальцвейн не спит и рассматривает большую фотографию Иосифа Бродского, прилаженную в раме на стене напротив. Свет фонаря кокетливо освещает половину хитрого поэтова лица – Бродскому на фото лет двадцать. Рыжий. В умопомрачительной кепке и пиджаке. Рядом – Фальцвейн. Большегубый. Высокий. Молодой. Кошка рядом потягивается во сне и выпускает когти.

Фальцвейн (в сумрак, тихо, почти шепотом). …он не сердился на доносчиков, но те умножались и, мужая, становились страшны. В сущности, темный для них, как будто был вырезан из кубической сажени ночи, непроницаемый… поворачивался туда-сюда, ловя лучи, с панической поспешностью стараясь так стать, чтобы казаться светопроводным… то, что не названо, – не существует. К сожалению, все было названо…

На кухне шумно застонала во сне Тамара Ираклиевна. Фальцвейн замолчал, прислушиваясь к тому, как успокаивается ее дыхание и как выходит скрестись на улицу первый предрассветный дворник. Шурррр-шурррр…

Фальцвейн. …что я тебе скажу? – продолжал он думать, бормотать, содрогаться. – Что ты мне скажешь? Наперекор всему я любил тебя, и буду любить… и после, – может быть, больше всего именно после, – буду тебя любить… и когда-нибудь уж как-нибудь мы сложимся с тобой, приставим себя друг к дружке и решим головоломку: провести из такой-то точки в такую-то… чтобы ни разу… соединим, проведем, и получится из меня и тебя тот единственный наш узор, по которому я тоскую. Я так тоскую по тебе, Осенька…

Понравилась статья? Поделиться с друзьями:
Добавить комментарий

;-) :| :x :twisted: :smile: :shock: :sad: :roll: :razz: :oops: :o :mrgreen: :lol: :idea: :grin: :evil: :cry: :cool: :arrow: :???: :?: :!: