Светлана Михеева

Плаванье

В подзорных трубах мрак, какого не бывало,

Темней самой земли.

Как сумасшедшее бормочет одеяло.

И кажется, что воздуха здесь мало.

Но тени лёгкие фонарики зажгли.

На палубах, где мёд пленительного эха,

рассыпался на звёзды в пустоте,

Для нас цветёт одно передвиженье смеха,

Похожее на призрака в фате.

 

Вставай, иди за ним, натягивай халатик.

По рёбрам корабля в отчаянной тоске

Светило, сумасшедший волосатик,

Катается как шарик по руке.

Сад древностей земных, и символы, и цели,

Пока оно ещё поблизости горит,

Видны в его огне. О чём же, в самом деле,

Звезда с звездою тихо говорит?

 

Земля висит во тьме игрушкой новогодней,

Не вмешиваясь в разговор.

Друг одиночество, космическая сводня,

А может, ты подслушаешь его?

Для нас в иных мирах предсказанное место

Отыщется? – каков украденный ответ?

Плыви в безветрии, железная «Челеста»,

Спасенья нет. И Бога тоже нет.

 

Глазами кораблей мы видим только скуку,

Съедающую лица и мечты.

Я жму сильней твою протянутую руку,

Но я тебя не вижу. Это – ты?

Невеста темноты, что грим вульгарный стёрла,

Позволь тебя обнять, коль не запрещено:

Так одиночество нас трогало за горло

В торговых центрах, в барах и в кино.

 

Светился лик, холодный и румяный,

Земной предел себя превозмогал.

Чудовище любви, мой ящер безымянный,

Галактики как рвоту изрыгал.

 

Казалось, всё лежит в незыблемом порядке,

Земля роняет плод, хоронит семена,

На туше времени прожорливые складки

Умащивает влажная война.

Казалось, всё течёт по предопределенью,

Любимые лежат, укрывшись ветерком.

И только иногда, грозою, горем, тленьем

Нам дьявол маленький является тишком:

Ну-с, человечество… И в зоне Златовласки

Земное время выдаст: Рождество!

Волшебный аппарат вращается как в сказке

И зёрна спелые дрожат внутри него.

 

Что делать с одиночеством? Оно

Всеобщей пустотой оглушено.

Ни мальчика в яслях, ни голубя с ответом,

Отныне – всё в тени. И страшный призрак смех

Скрежещет и хрипит: а ты уверен в этом

Блестящем коконе, последний человек?

История мертва, ни камня, ни порога,

Оракулы молчат, закрыв навечно рты.

Скажи-ка, а куда теперь поселишь Бога?..

 

Среди иных мечтательных светил,

Подвешенных в первичном беспорядке,

Как мы сейчас и прежде кто-то был.

В теченьях звёздных рек барахтались тела.

Какая-то дурёха разлила

Туманностей густые сливки.

Одна из рек кораблик унесла,

И звёзды выбивали дробь

По металлической обшивке…

Пришла пора писать про осень, Про скорость уходящих дней… Упомянуть и неба просинь, И листья желтые с ветвей…

Что ветер вновь бушует рьяно, А дождь все льет как из ведра, Приходит вечер нынче рано… И день не мил уже с утра…

Так, не забыть… ага… про тучи, Туманы, морось и тоску… Ну, хватит мне бумагу мучить, На сим закончу я строку.   

Светлана Михеева

В СТРАНЕ ЗАПРЕДЕЛЬНЫХ СМЫСЛОВ*

К 110-летию со дня рождения Астрид Линдгрен

Игра у Линдгрен почти не выплескивается за рамки детского мира. Ее типичный взрослый — скучен, почти лишен индивидуальности и дерзаний, являясь, по большому счету, ограничивающей функцией, более или менее симпатичной. Взрослые могут наблюдать и, в лучшем случае, снисходительно удивляться детским фантазиям. Но чаще они только все портят и тормозят.

Выступая против насилия над детьми и системы грубых наказаний, Линдгрен пыталась спасти ребенка в любом взрослом. Ведь не факт, что взрослый не любит лазать по деревьям, он всего лишь пасует перед общественным мнением, которое не замедлит наложить на него какую-нибудь санкцию за нетипичное поведение. Взрослого трудно склонить к бескорыстной и свободной игре.

Книги Линдгрен полны существами, провоцирующими игру. Эти существа не в полной мере дети (если представлены детьми), и не в полной мере взрослые (если поданы в образе взрослых). Они триксте-ры, которые создают уравновешивающий механизм между миром детей и миром взрослых.

*Михеева С. В стране запредельных смыслов // Сетевой журнал ЛМеггатура. -Режим доступа: http://hterratura.org/nonfiction/2553-svetlana-miheeva-v-strane-zapredelnyh-smyslov.html

Карлсон, чья «мамочка мумия, а отец — гном», не только выдуманный друг, он еще и воображаемый взрослый — Малышу он представляется как «мужчина в самом расцвете сил». У Карлсона есть свой собственный дом и свои дела, он может гулять по крыше, если ему вздумается. Но он совершенный профан в бытовых вопросах и полагает, что младенцев кормят колбасой и картошкой. Карлсону приписаны черты, которые Линдгрен находит у самых симпатичных взрослых: взрослые, сохранившие детский взгляд, не способные справиться с бытом, рассеянные чудаки. Такие условия игры она задала сразу, в своей первой замеченной издательствами книге «Бритт Мари изливает душу». Родители 15-летней героини — интеллектуалы, профессор и переводчица, один рассеяннее другого: «С такими родителями — просто чудо, что мы, дети, не стали профессорами уже с того самого дня, когда появились на свет…» В повести «На острове Сальткрока», которая появилась на свет спустя десятилетия, она описывает главу семейства, писателя — «беспомощного Мелькера, чудаковатого и по-детски восторженного», воспитывающего детей без матери, при поддержке старшей дочери (абсолютной копии старшей сестры из «Бритт Мари» -Линдгрен во многих произведениях описывает похожие ситуации). Пожалуй, Карлсон в каком-то смысле воображаемый отец, точнее, его «детская» часть: проверяющий предохранительные клапаны на игрушечном паровозе, он так же неловок и восторженно самонадеян, как старший Мелькер, устраивающий в доме водопровод для удобства старшей дочери. Оба играют, но Мелькер (как реальный персонаж) надеется еще и на бытовой результат, и огорчен, что результатом стало лишь затопление комнаты, а Карлсон даже доволен, что паровая машина взорвалась после прочистки клапанов — какой грохот! какой восторг!

Рекомендуем:  Феликс Чечик

Пеппи Длинныйчулок задана как ребенок — у нее внешность ребенка и бытовые навыки ребенка. Ее энергия обладает в том числе и разрушительными свойствами — она не умеет с ней справляться. Однако рыжая девочка — это скорее дух игры, воплощенный в образе одинокого, независимого и дружелюбного существа. Одета она шутовски, реплики ее пародийны — она переворачивает расхожие выражения и установки, представляя их в дурацком свете. Пеппи устанавливает свои правила, ест мухоморы, выливает в ухо недопитое гостем молоко, побеждает знаменитого борца и уличных мальчишек. Она шефствует над тихими — обыкновенными — детьми из соседнего дома, провоцируя их к игре, учит их играть. Учит играть принцессу девочка-

простолюдинка из короткой сказки «Принцесса, которая не желала играть в куклы» (в коротких сказках Линдгрен почти всегда обращается к сюжетам и сценариям своих «длинных» произведений).

Неподчинение Пеппи правилам превращается в открытое и порой возмутительно неразумное противостояние. Для чего Линдгрен педалирует непослушание, граничащее с агрессией, как будто бы превращая его в образец положительного? Но это — как будто бы: поступки и слова на грани фола всецело отданы героям-трикстерам. Обычные дети ничего такого не совершают. Даже если они сбегают из дому, уплывают на лодке, преследуют преступников, они остаются в пределах разумного, способны к самоконтролю и ограничены правилами, которые не являются для них чем-то неприемлемым.

Тревожность Линдгрен в отношении игры, а точнее, боязнь утерять ее как способность и, как следствие, привлечение к ее продлению и сохранению неожиданных, даже мифологических сил (Пеппи напоминает молодую самонадеянную Бабу-ягу), вытекает из личной истории: «Помню, с каким ужасом я осознала, что не могу больше играть… Нам было по двенадцать или тринадцать лет, и на этом закончилось наше детство». С чем это связано? Обычные дети теряют способность всецело быть детьми, предаваться игре, они должны взять ответственность. Ответственность противоречит игре, входит с ней в конфликт — именно поэтому Карлсон улетает, хотя и обещает вернуться. Игровое начало пасует перед самим фактом ответственности.

Ответственность возникает тогда, когда появляется интерес и, как результат, владение — хотя бы старой печатной машинкой, как у 15-летней Бритт-Марии, которая говорит: «Но владеть чем-то — это странно и совсем непросто. И фактически ко многому обязывает. Если у тебя есть корова, ее надо доить, если пианино — надо хотя бы играть на нем, ну а уж если пишущая машинка — надо писать на ней». Мотив владения как ответственности кочует от одной книги Линдгрен к другой: Малыш мечтает о собаке, Мио получает лошадь, Пелле, мечтая о собаке, покупает хотя бы кролика. Владение чем-то реальным делает невозможным пребывание в стране запредельных смыслов, которая требует присутствия всего человека.

Больше невозможны выдуманные друзья (обилие которых в сказках Линдгрен в какой-то момент начинает удивлять), их мир закрывается, а то и погибает. Сказка «Возлюбленная сестра» концентрирует и в полной мере передает этот жутковатый мотив погибания. Выдуманная сестра-близнец девочки Барбру проживает в подземном мире, где 76

правит своей страной. Барбру частенько бывает в гостях у сестры, попадая туда через норку. В этой стране у них есть два коня, две собаки. Когда Барбру в реальном мире получает в подарок настоящую собаку, связь с выдуманной сестрой пропадает, норка затягивается. Сказка построена на пророчестве выдуманной сестры: она предсказывает свою раннюю смерть, которая, по сути, есть потеря реальной девочкой ее детской безответственности, детского мира, половины ее детского существа. Получив опеку над живым существом, девочка не может больше жить в воображаемом мире. Вероятно, мотив связан и с личными переживаниями Линдгрен, забеременевшей в 18 лет, сбежавшей из своего городка от досужих сплетен, и вынужденной на долгих четыре года отказаться от сына, передав его на попечение приемным родителям. Считается, что чадолюбивая Астрид, для которой любовь к ребенку значила куда больше, чем любовь к мужчине, так и не смогла простить себе годы разлуки.

«Когда мы молоды, сильны, простодушны, мы знаем вещи. Когда мы выдохлись, мы знаем свойства вещей», — написал в коротком эссе «Могильщик» Гилберт Честертон. Узнавание свойств вещей — во всяком случае, их свойства принадлежать — уводит маленького человека к границе, за которой раскинулась страна его ответственности и где игра теряет свои прежние свойства, принимая иные правила, правила истории. Для Линдгрен взрослый мир лишен игры в том смысле, в каком игра для нее ценна: безудержная, безответственная, всепоглощающая. Каждый в мире детей поэтому достоин сожаления. Ведь для обычных детей владение оборачивается необходимостью взросления. Именно поэтому лучшие ее произведения о взрослении окутаны трагическим флером умирания, невосполнимой потери.

Взросление — самая трагическая нота, которая окрашивает все творчество шведки, прожившей долгую взрослую жизнь. «Мио, мой Мио» — история детского одиночества, которое переходит в одиночество взросления, когда сказочный отец-король, счастливо нашедший сына (в реальном мире — сироту), отпускает его на неравный бой с рыцарем Като. Мальчик должен сражаться — в этом его предназначение. Дальше одиночество грозит разрастись до масштабов вселенной -ведь мальчик-сирота Буссе, оказавшийся на скамейке, исчез еще в самом начале повести. А в ее конце он осмысливает свое исчезновение: «Буссе давно уже нет на скамейке в парке Тегнера». Значит ли это, что он покинул реальный мир, существуя в Стране Дальней, у отца-короля, «где так вкусен хлеб насущный»? Христианская символика

Рекомендуем:  Елена Лапшина

наталкивает нас на печальную мысль о смерти Буссе. Текст, рассчитанный Линдгрен на юного читателя, срабатывает в христианской культурной парадигме, увлекая в сопереживание взрослого: история сироты, обретшего родительскую, читай — божественную, любовь в лучшем мире.

Но в произведениях Линдгрен есть другие дети. Это в некотором смысле идеальные маленькие существа, отчасти обладающие повадками божков, духов местности. Им не страшно право обладания — ведь они вечные дети, волшебные дети. Совершенные дети. При них состоят, как на службе, существа, которые, в силу их неожиданных свойств, легко принять за что-то иное, нежели за то, на что они похожи. Так, к примеру, обстоит дело с огромным сенбернаром, принадлежащим маленькой, но очень величественной девочке Червен. Размеры пса поражают приехавших на остров дачников. Так же, впрочем, как и сама девочка: «Казалось, она видела все насквозь. Я подумала, что она -само олицетворение Сальткроки». Именно величественность, которую как предмет удивления называют дачники, именно то, что она больше себя самой, и позволяет ей владеть таким большим животным. Червен -королева-покровительница острова.

Первое впечатление чужаков от девочки, прозвище которой переводится как нелепое «Колбаска», могло бы разбиться о личность ее отца, обыкновенного взрослого лавочника. Но девочка при первом же удобном случае не желает послушаться отца. Она вообще ведет себя на редкость упрямо. Однако же, несмотря на свое несговорчивое поведение, для всех взрослых обитателей острова Червен является его символом и талисманом. Именно Червен, которая с большой симпатией отнеслась к чужакам Мелькерссонам, помогла им остаться на острове: подобно доброй фее, она разрешила запутанную ситуацию, помогла им обзавестись домом. Тем самым Червен уберегла дом от разрушения, а остров от дальнейшего опустошения.

Мальчик Эмиль, герой нескольких повестей, владелец коня, поросенка и курицы, маленький хозяин, обладающий непреклонным и добрым характером, вызывает на себя внимание всей Лённеберги -сначала как безудержный проказник, потом как спаситель человеческой жизни, а в дальнейшем, за пределами этой книги, — и об этом автор не преминул заранее сообщить — как лучший мэр. Эмиль добывает себе животных. Эмиль кормит брошенных стариков. Он отвозит раненого взрослого — беспомощного, как все другие взрослые, испуганные обстоятельствами, — к доктору, рискуя по пути замерзнуть. Он деяте-78

лен, как герой какого-нибудь античного мифа, совершающий свои подвиги ровно в том же, мифологическом, пространстве — это пространство формирует в первую очередь намерение героя.

Совершенным детям не нужны благоприятные условия, они сами -эти условия. Взрослые выполняют для них вскармливающую функцию и — частично — обеспечивают безопасность, нейтрализуя излишки энергии. Совершенным детям невозможно запретить. Запрет для них неприемлем. И не только как фактор, сворачивающий игру до уровня примитивной настольной «бродилки». Совершенный ребенок — сакральная фигура, которую искала и описывала Астрид Линдгрен всю свою долгую жизнь. Это фигура отчасти символическая, тот самый вечный младенец, освещающий цивилизацию славным светом надежды — ибо ребенок это будущее, которое рождается из темноты прошлого опыта, оплодотворенного новой возможностью. «Дешевые бунтари полагают, что воображение всегда мятежно и призвано грезить о новом и небывалом. На самом же деле высшая цель воображения -оживлять прошлое.» — очень точно заключил Честертон в коротком эссе «Защита фарфоровых пастушек». Совершенный ребенок, который, сродни воображаемым пастушкам, есть часть творящей природы, обладает волшебным свойством прояснять обстоятельства, выводить на чистую воду без корыстного умысла, придавать всему полновесность. Его игра — это проявленное свойство природы творить. Сказочница Линдгрен обладала этим свойством, «не столько претворяя чудо в жизнь, сколько жизнь — в чудо». Ей, собственно, ничего и не нужно было искать…

* * * В матках квартир созревает усталость. К ночи родится, а к утру умрёт. Что мне останется, маленький бог, Скрючившись, лёгший на раненый бок? Только лишь зрелость? Только лишь старость? — Милая участь спокойных сирот. Что за волнение рощицу рвёт Напополам, словно ветхую тряпку? — Время возлюбленных призраков дня. Всадника, башню, дракона, коня — Вообразив обо всём понемногу, Ветер ревнивый за шторы проник, Гладит белёсую нежную ногу, Ухо ласкает, целует язык, Спящие в мире машин, где Ничто, Производя разговорчивых мёртвых, Огненных страусов, бледных сильфид, Воображает вину или стыд, Гладит и бьёт незнакомую кожу, Точно как пашет поля человек. Волки-дожди очертания гложут В устьях ревущих и воющих рек. Дева с драконом спасаются в башне. Рушится дверь от напора извне. Дети пожаром мелькают в окне. Как воплощённая радость ошибки Красный от крови холодный и липкий Движим язык по зелёной стене. Рыцарь взбегает, бряцая железом, Радостно движется к подвигу он. Что же он видит, собой опьянён? Окна у башен подобны надрезам. Деву со страстью целует дракон. Дева его от меча закрывает… Всякое, знаете, в жизни бывает, Что и не снилось иному ханже. Так и живут на восьмом этаже.

* * * Пора вернуться к неочевидному языку, К языку цветенья в пору, когда пыльца Пачкает брюки медленного отца, платье матери, с молнией на боку. В пору засухи — капли остались в улье, Там жужжат и тратят воздушный мёд. Капли летят, но отталкиваются от Тонкой травы, летят, опрокинув стулья, Возвращаются. Воздуха горячей Из-под земли на волю идёт ручей. Отягощённый древней бездомной страстью, Он корчует камни, несёт песок, Чёрный волос, серебряный волосок, Легкие щиколотки, бронзовые запястья. От волненья бормочет благую весть: Наконец ты становишься тем, что есть, Чистым терзаньем, переходящим смело В то, что разделено, но изначально цело: В женское тело оборотня, в сказочный матерьял, В тело мужское, что заберут в солдаты. Воздух пылал, и вечер висел, поддатый, В тихом предместье, где сумрак себя разъял На теплоту и сухость, будто в июле. Но был не июль. Звенели в саду кастрюли — Тётки варили ревень. Дом изнутри пылал.

Рекомендуем:  Вячеслав Киктенко

* * * Наполняясь звуками и днями Воздух-тихоход ползёт за нами, Дождь запаздывает. Лес кряхтит и жмётся, С краю дятел маленький смеётся. Комната разрушена дотла, Выжжена до основанья, Чьи-то мимолётные тела В ней объяты негой узнаванья. Дождь завяз в переизбытке крон. Здесь же всё поставлено на кон, От фигурки до другой фигурки Клеточка, полрюмочки, окурки И переплетения вдвоём. Он, пересыхающий водоём, Весь дрожит, она едва додюжила до субботы, Наполняясь медленным их огнём Жадно ищет стихия своей работы. Время комнат, жители их мёртвы, Тело — царя горы и землю травы, Гложет сопредельная безмятежность. Рядом корчится маленькая земля, Эту палубу древнего корабля Можно принять за ярость, а можно — за нежность. За простор от комнат, от кухонного вранья, Тоньше любого чуда, уже любого «я», Отголосок в тени волнующих отголосков, Слышимый только жителям пустырей. Крутит вальсы забывчивый друг-борей, Обдувает тоненькую полоску — Балуется бельём. На пол сметает Чашку, образуется водоём. Бумагу рассеивает. Комната, зарастает Ветром. Земля летает Таинственным кораблём. * * * Золотомойщик июнь намыл Жёлтый налёт акаций. Туда, где ты кого-то любил Лучше не возвращаться.

Это уже не тот коленкор, Город не тот. Он рыба, Проглотившая дом и двор, Где вы стоять могли бы.

Выцвела лента её реки. Сам ты древнее инка, Провинциальные голубки, Мягкая серединка.

Здешний садик одет в старьё, Приоткрывает дверцу: Контур дерева как копьё, Вросшее в чьё-то сердце,

С глаз упрятанное в мокрец. Боль ничего не значит. Морщит личико пруд. Подлец, Точно, сейчас заплачет.

* * * Список камней до середины прочтённый Мне открывает волшебный язык — С тоненьким ливнем переплетённый, Он на пороге волненья возник. Он на пороге сражён удивленьем: Узкий проход стерегут корабли, В гуще стеснительной бродят олени. Девочки бьют золотые колени Краешком долгой и плоской земли.

Здесь Птолемеевы верны расчёты. Девочки вынули прялки и счёты, Ножниц блестящий расклад. В школе считали они без запинки, Ловко кроили из ситца, сарпинки крошечный ад. Космос накрыт красотой, точно крышкой, Преодолев любопытство, мальчишки Ждут, обретаясь в тени, Бремя жары им пока неподъёмно.

На тишину распростёршихся комнат Сверху ложатся огни, Падают в лампы, венчают макушки. Красная мажет сурьма Башни, соборы, мужчин на опушке, Камни, могилы, дома.

Вот и сверчок, полководец печали, Тоненько спел, как дрожало вначале Бедное тело в пыли. Девочки тело любили, качали, Мальчики долго и тонко кричали — Долго понять не могли….

* * * Небо стало тесней, поле длинней и площе. Чем я могу владеть в нашей невинной роще? Вкладывая секрет в линии, дыры, пятна, Знак владения указывает: обратно.

Роща мертва, что, кажется, невозможно. Следует к ней подкрадываться осторожно Робкий дракон в стеклярусной чешуе Замер сегодня у полдня на острие.

Но не успел окончательно омертветь, Полдень Георгий, здравствуй, о том ответь, Как обладать немыслимой красотой Если глядит в неё человек простой? Если поля раскинулись так светло, Что посередине лета на них бело.

Если в небе расправилась теснота Телом желанья и плотным огнем креста.

Бьётся листва и падает в уголочек Между карандашей и тягучих строчек. Я обещаю, как только сойдёшь с коня, Подо льдом мерцающих оболочек Жар невинности крепче, чем жар огня.

* * * Беспечный факт любви второе ищет тело. Оно — сурьмит, кровит, оно само хотело Спуститься в вестибюль, где обитает скука, В пустующий июль войти тяжелым звуком, Расплавиться, войти, стихом однообразным, Что слепочек с любви снимает безотказно, То смотрит на неё, то ищет, то ласкает — И маленький герой её одну алкает. Восторженно трубя, что время быстротечно, Он видит в ней себя, целующего Нечто.

И этот поцелуй распространился выше Оконных катаракт, фигур в подъездной нише, Он выпал из окна, повесился в туалете — Иначе здесь нельзя, при грубом ярком свете. Иначе не везёт, живёшь наполовину, И день к тебе ползёт, удушливый и длинный, И радиоволной обматывает зданья, Но разнице причин не ищет оправданья, Свободно проникает к обманутой жене, Где тихо пребывают в согласии оне.

* * * Завернула тревога своих омулей В голубое суконце, Окунулось в бесчувственный воздух полей Расписное славянское солнце. Всё, что рыщет весной по великой грязи Наблюдая небесные хляби, Настоятельно ноет: ложись и ползи, Видишь, солнце, особенно если вблизи, Жарит лучше, чем в Абу-Даби. Вон араб, завернув в полосатый халат Длиннобокое узкое тело, Совершает решительный свой газават Посреди твоего чистотела. Подрезает лисички, в лукошко кладёт. Между сосен надменно хромает. Конь его терпеливый задумчиво ждёт, О пустыне волнистой мечтает, Где лисичкой созрел ядовитый самум, Удивлявший подвижного грека, Где, как может понять незатейливый ум, Влажно только внутри человека. Это значит, возможно, что, Боже ты мой, Сколько рыбы живёт в человеке! А у нас накрывает прозрачной зимой Точно крышкой речушки и реки. А у нас, надевая занятный наряд, С бодуна и, похоже, без цели Пробирается лесом счастливый солдат Между огненных изб, между мазаных хат, Юрт, похожих на карусели. А на Пасху гудит в нашем царстве воды, Забирая в себя понемногу И пустынный самум, и вершины, и льды, И простые дела и большие труды В подношенье озёрному богу.

Понравилась статья? Поделиться с друзьями:
Добавить комментарий

;-) :| :x :twisted: :smile: :shock: :sad: :roll: :razz: :oops: :o :mrgreen: :lol: :idea: :grin: :evil: :cry: :cool: :arrow: :???: :?: :!: