Инга Кузнецова. «Летяжесть»

Инга Кузнецова 

Летяжесть

Артериальное «А»
* * *

выходит смерть как девочка из комы

а жизнь искома

выходит жизнь под маскою софокла

и бьются стёкла

выходят конь в пальто и лошадь в джинсах

из дилижанса

выходит смех как пот и ужас горлом

и гаснет город

выходит текст по логике ошибки

в другое тело

выходит сад навстречу облетелый

иди и переделай

* * *

шум исчез но в воздухе остались

образы дыхания и дым

солнце в шелухе что твой физалис

метафизик физика эдем

синема намазывай на веки

каждая душа кароль буке

завязь тела только занавески

лепесток запутался в шнурке

здесь легко но не смогу обнять вас

электроны в этом не вольна

без остатка не делима на два

не война

* * *

если у вас

что-то осталось ко мне

торопитесь возлюбленные

листья мужчины цветы

ласточки книги пылящиеся на окне

лисы младенцы

женщины

с вашим «ты»

нежность обиды

солнечные лучи

поторапливайтесь просочиться

между ресниц

схлопнутых

раз возница

уже возник

на горизонте

его не мыслю

я правда тростник

* * *

я тёмный угорь памяти на дне

интеллигибель… гибельного моря

я это понимаю не вполне

но синева ведь тоже темнота

чудесна глубиною состоянья

я штрих черта не вижу ни черта

как странна математика миров

перетекает всё одно в другое

не ухватиться за чешуйки слов

но вот вода подсветка глубина

какая разница я линия ли рыба

я говорю я движусь и спасибо

* * *

кричу своё артериальное А

а думала что всё а думала что всё

тебе не обязательно отвечать своё синее Б

раз с лёгкостью впитываешься в тело

как лосьон

безумия

ты припорашиваешь мне лицо

точно пыль

точно синий снег

ты прихорашиваешь мне лицо

ты до́рог

ты это пыль дорог

что ни скажу всё будет правдой

всё будет так всё будет так

куда ни пойду

обрыв ли овраг ли цветущий луг

всё будет космоса праздничный фрак

бархатный мрак

* * *

скажу тебе как стрекоза

недальновидно стекловатно

фасетки вымочив в слезах

скажу приватно прикроватно

что всё бессмысленно нельзя

свидетель лампочка в сто ватт но

есть что-то лётное и за

есть что-то путное и вне

скажу тебе как муравей но

когда с другими наравне

потащишь смерть благоговейно

когда ты справишься вполне

я побегу узкоколейно

колено сбито тихо мне

скажу тебе как махаон

как чжуан-цзы что засыпает

как энтомолога флакон

как хаос мглы как мгла слепая

как лепота как суть любая

что проявляется сквозь сон

как звон который вышел вон

* * *

теплолюбивое растение звезда

теряет осенью багряный свой прикид

а теплокровное животное судьба

теряет почерк и под окнами стоит

и хладнокровный чей-то диплодок

идёт за дворником и тянет поводок

влаготочивое животное стыда

течёт как стёкла и дрожит как провода

оно без повода без просыпа без дна

оно начальное ничто и белизна

а теплокровное животное стоит

его обнюхивая думая подвид

и прихотливое растение судьбы

что из растресканной пробилось скорлупы

и неизвестная молекула любви

что кувыркается в растворе кислоты

и мудрый дворник и печальный диплодок

всё существует

я разрежу поводок

Музыка для сентября

1

напишу стихотворение

висящее на волоске

выбегающее из поля зрения

рассыпающееся в руке

такое же как я

блошиный рынок «я»

в твоей руке

все объекты здесь рассыпаются

не могу быть с тобой

не могу быть тобой

узколиственная труха меж пальцев

длинные волосы

голос

гобой

2

выращиваю белый цветок

чёрной меланхолии

белый ветер

чёрная земля

научите как превращать

буквы в молчанье

линии в промежутки

тень в человека

3

когда с моей шеи

сорвались и канули

застывшие в солнце

времена

со всей высоты

спешащей беспомощности

подбирала осколки

в траве

главное в них

беспечность инклюзов

никому уже

не найти

всё остальное

можно понять

можно подняться

и в путь

4

чёрная меланхолия

прокатывается под веками

кожею ворсяной

не говори со мной

чёрная меланхолия

жирная как земля

под гусеницами трактора

ржавеющего у тракта

чёрная гусеница

свёрнутая как луна

каждая сторона

обратная сторона

5

глупые птенцы живущие в сердце

не успели вылететь

стучатся клювами в прутья

что-то там пищат

это

праздничная аритмия

чем кормить их не знаю

бабочки вымерли

белые тени

ложатся в жирную землю

всюду

пыльца препинания

на бегу

запятые вдыхаю

Летяжесть

1. Каждый охотник

* * *

и что-то вдруг прозрачно промелькнёт

и станет может быть понятно

как фельдшер-солнце льёт нежнейший йод

на белое на память пятна

пока мы в фокусе в сиреневом поту

бледнеем в тюрьмах застеклённых

у ящерки традиции во рту

уже молчит сверчок влюблённых

когда я растеряюсь как линней

в садах висячих трансценденций

достань мне с полки тело подлинней

и помоги одеться

2. Сердце-батут

* * *

когда кончики волос

ветер развернул к тебе

фикусовые свидетели

прежних любитв увяли

саксофонист

попробовал на трубе

а шпион не заметив знака

задумался о провале

когда кончики волос

взлетели к твоей щеке

шорох стал порохом

сырость вошла как рысь

время в предметы

а запах и вкус и риск

стали железом

как браунинг в я-

щике

* * *

кто иглокожен а кто освежёван тут

не разберёшь когда сердце твое батут

тело подброшено что же жукам трудней

с позвоночником плоским который совсем извне

мы же подпрыгнув почувствуем стержень есть

танцы мои гоу-гоу у позвонков

знай а начнется «апокалипсис здесь»

ложу бронируют по звонку

3. Съёмка без штатива

* * *

что мне делать

возможно бергсона перечитать

всё равно не могу другое не о воде

этот лиственный ливень времени вслух с листа

трудно

но мне всегда

а тебе везде

лето колеблется видя разлом в коре

кто-то бокал безвременья

я же дождь

вот почему тебе застревающем вре-

менно на неизбежном

так чужд бубнёж

длительности о витальном

когда когда

временно за зрачками стоит вода

речитативом

прением тупика

съёмкою без штатива

без ночника

* * *

что я могу рассказать тебе не выходя

из комнаты

что с гераклитом в сезон дождя

дырявый

я размышляю о глупости невозврата

в тело

о тяжести бреда

о нежности брата

об уксусе нежности

о змеевидном укусе

двуточечном

крови

чернеющей в длинном сосуде

близнец

это даже не обращённое внутрь

зренье

не память сплошная возможных утр

наших

а просто загадочная слепота

слепок последствий зательный

пунктир запредела

брат мой

не видно здесь ни черта

в том-то и дело

красное скапливается в уголках

рваного рта

птица летящая косо

вот что вижу в кромешном

смычок с ненатянутым волосом

мучает виолончелью

эта печать колёс жирна и

эта печаль колёс и

корень сосны о который споткнёшься

всё

брат-книгоноша

4. Нет будущего

* * *

запелёнутая с ног до головы

в ткань твоего отчуждения что для всех

смотрю со слабой улыбкой на этот кокон похожий на гипс

сквозь веки и струпья листвы

есть такие аллеи куда идти

захватывающе страшно потому как искривлено

риманово пространство во всех направленьях но мне

всё равно

статуя без рук и почти без ног

гуттаперчевая битая падающая изнутри

я плыву по венозным прожилкам антикаррарским смотри

перетаптываюсь снаружи

по миллиметру сдвигаясь к тебе

* * *

независимо от того

говоришь ты со мной или нет

мною выгнутой и прижатой

к небу

зазубно межмирно

ты говоришься

неужели ты спросишь

бесконечному космосу так нужны

свидетельства со стороны

я не знаю

я разрабатываюсь как язык

с короткой уздечкой

но нет ничего невозможного

я знаю что в твёрдом мне надо ещё

утвердиться

а в нежном ещё

распластаться раскрыться растечься

мне нужно естественней всех медитаций

стать

в крайнем случае жилку подрежешь

* * *

ты говорил

что у нас с тобою нет будущего

ел мой рот и говорил

что у нас нет будущего

подбородок

свежевала твоя щетина

да у нас нет будущего

мы были как зяблик и зимородок

и у нас нет будущего

как бесконечно тянулась меж пальцев твоих моя прядь

но у нас нет будущего

я прошу тебя будь таким странным и впредь

а у нас нет будущего

прядь которую ты поправлял и глядел на свечение лба

с такой кротостью силы

а у нас нет будущего

говорил ты всё верно не суть а судьба

да у нас нет будущего

как близко

был безумный твой глаз с темнотой до белка

нет у нас нет будущего

как ты прав эти наносекунды века

а у нас нет будущего

глупо у нас нет прошлого

дико у нас нет будущего

ни у кого нет будущего

будущее фейк

5. Тёмное стекло

* * *

средневековье

у нас под ногтями

мы его вычищаем специальными щётками

но бесполезно

средневековье

у тебя под языком

перекладываем ко мне

и обратно

из средневековья

сплетён мой пояс неверности

средневековьем

подкованы наши лошади

прячущиеся под капотом

средневековье

в сумке твоей подмётной

средневековье

в крупинке соли

свёрнутое прозрачно

средневековье

в темноте полов

в бессоннице

в дубовом запахе

в каждой ране

нанесённой чем-то ручным

и локальным

в каждой трате

абсолютной

в каждом движении

выдуманном стеклодувом

средневековье

редких надежд

витражи удивленья

* * *

если средневековье

ближе чем кажется

если ты возишь его в нагрудном кармане

если в паспорте у тебя

средневековая виза

ты поймёшь

о чём я

снимая мне обувь

ты узнаешь что замша

задубела от соли и смысла

по которым ходила

что сбились подошвы

о краешки моря ли горя

расшнуровывая мне платье

ты поймёшь что такое пена

как бьётся в сетях

узкобёдрая рыба

если вдохнёшь

запах волос то узнаешь

что пустоши необъяснимы

мы будем стоять под деревьями

будем валяться в полях

будем прощаться у камня

десять столетий

я обещаю

* * *

прямохождение

нарушено

уходит день но я

по-прежнему

в башне из донышек-горлышек

от старых сосудов

в три погибели

теряю рассудок

плету рубашку

из волос своих мокрых

приедешь

на стёртую спину

надену

охрана твоя излишня

я здесь

и занозу не выну

качели

из плюща что ползёт по стене

раскачиваются

безнадёжно

ветер крепчает и рвётся ко мне

но видятся мне

лунки с водой

от копыт твоей лошади

что темнеют на охре

* * *

мы пропустили

развилку

средневековые улицы

так грязны

идёшь позвякивая успехами

вычищенное оружие

напоминает тебе о себе

уколом в самое сердце

конечно укол

вполне виртуален

к твоим сапогам

из тиснёной кожи

пристали хвоинки

а я

Рекомендуем:  Бессмертный полк «Большой книги». Валерия Пустовая

в деревянных башмаках

(каблуки стучат)

бегу параллельною улицей

купить немного муки

засматриваюсь на лютню

в окне соседней лавки

засматриваюсь на изгородь

увитую пурпурным уже плющом

засматриваюсь на солнце

засматриваюсь на облако

монетка моя выкатывается

в ладонь бродяги

и ты идёшь

где-то линии пересекаются

улицы сходятся

но со сдвигом

ты ввязался уже в передрягу

а я всё смотрю

на облако

в облике воина

* * *

когда я не вижу твоих огней

на той стороне реки

я думаю дело в мерцающей мне

все зрители светляки

и мир то теряется то искрит

то гаснет устав кричать

все вещи рассыпанная печать

бессонница как санскрит

и мне ли её и тебя понимать

и мне ли просить взаймы

и мне ли ресницами поднимать

уровень тьмы

6. Плоская пуговица

* * *

мы стояли в какой-то панковской подворотне

и я крутила плоскую пуговицу

твоего пиджака

такого клетчатого что он казался мне

расписанием дней

я клонила лицо к укреплённому ватой плечу

и крутила пуговицу

она была как щит

от всех невзгод от которых ты бы меня

может быть не сберёг

и всё кружилось

детская площадка

с облупленною каруселью

скамейки встроенные шатко

среди развалин и расселин

кружилось время и часы

секундомеры светотени

кружились ласточки и псы

прожилки медленных растений

и ленты изначальной тьмы

раскручивались и дрожали

на пуговице этой мы

всё и держали

* * *

проснулась ночью от ужаса

не понимая

кто я и где я

и на каком мы свете

с болью в сердце и со стиснутыми кулаками

как немая

как потерянная идея

как не моя не твоя

вышедшая из тела

и ни к кому не вышедшая идея

заблудившаяся меж мирами

между рамами

бьюсь крапивницей

не долетела

душно душно

оранжево пыльца ложится

– веки твои стеклянны двустворчатый кокон —

на твой сон крещендо

сепия твой хрусталик

не распахивай окон

* * *

страшно сорваться мне с такой высоты

слишком высокое я заняла число

кто мне позволил

слог ударный в стылом «мосты»

или сама по себе выгнутость слов

я уходила и раньше в такие тоннели что

не выбираются из

загораживая обзор

волглое лето твоё промокаемое пальто

не запахивается

лишь подчёркивает абсурд

температура тела ещё пока

измерима но мутирующая рука

не попадает по клавишам

размягчаясь

до плавника

7. Сигнал непрерывного взлёта

* * *

это похоже

на авангардный концерт для скрипки и чего-то там ещё

сначала я солирую

а потом вступает твой оркестр

все инструменты используются необычно

я замолкаю

и в конце концов звучит один треугольник

ты бы использовал и квадратуру круга

но ты молчишь о ней

она звенит по умолчанию

мороз по коже

у каждого слушателя стоящего за плечом

если они идут по пляжу в руках не песок у них а кристаллы соли

оркестр – оборотная сторона костра

облачно

замок

это уже даже не дольник

но и не верлибр

и друг у друга

мы учимся разному невозможному

когда возможно отчаянье

* * *

жертвоприношение

не так жестоко

как мне казалось в детстве

джаз пожалуй

не так необязателен

как мне казалось в юности

для того

чтобы перейти в другого

нужно сначала совершить добровольное

аутожертвоприношение

положить отрезанную голову

на ноты Баха

вспомнить о партии

несмыкающихся связок

внесмычковой

ю-тьюб закрыт

но фантомная музыка

ещё звучит

* * *

сколько б этот бетховен

ни говорил о судьбе

ничего не понятно

то что кажется звуком

отзвуком смысла тебе

для меня только пятна

путешествие это

почти что сухая вина

по столам проливая

всё что могли бы

поднять со стеклянного дня

эпизодом карвая

перемещаясь

по внутренним площадям

оседая по стенкам

мы прослушаем глухо

каждый другого щадя

думая об оттенках

* * *

сигнал непрерывного взлёта у зябликов

звучит как быстрое рассечение воздуха

портновскими ножницами

to be or not to be

звучит как серия маленьких поцелуев

за ухом

бытие мимолётно

бабочки не моргают

я не могу всё это соединить

в предустановленную гармонию

я не могу всё это соединить

в силлабо-тонику

это нечестно

мы надорвали воздух

шёлк коммуникации

характерный треск

8. Замша и дым

* * *

это волнение сумерек

запах сладкой травы

ветер летящий умер как

всадник без головы

лето ты слепок с небыли

мучаешь красотой

сна ли тоски ли неба ли

я тут как раз никто

* * *

мне снился сон во сне и мой сурок со мною

мне снилась сырость мглы и лепестки весною

мне снился в тексте текст звучал он за спиною

пока тот текст звучал а сердце разрывало

вперёд бежала я сбивая одеяло

всех комковатых мышц откинув одеяло

пока звучала речь летели мне навстречу

и зяблики и дни и рокеры по встречной

и пешеходы тьмы в одежде безупречной

пока бежала я прозрачно разверзаясь

в меня входило всё и набухала завязь

как опухоль миров как благородства зависть

о счастье на свету я думала исчезну

пока тот текст во мне звучит всё будет честно

прозрачно истекать во всех так будет честно

* * *

ты стоял

на такой упругой нитке

натянутой между двух

заострённых игл

продетой в крошечные отверстия

что она казалась волосом

может быть

она и была моим волосом

или голосом

ты стоял

и справа от тебя клубились миры

и слева от тебя клубились

тебе

нужно было сделать только шаг

пройти от уха и до уха

стать услышанным

пройти по-над бездной

молчания

неужели ты думаешь

что я бы тебя не удержала

когда бы ты начал падать

а волос

а голос

пружинить

* * *

ночь

это звуков очешник

замша и гарь

бархат и дым

удивительна листьев прорезка

щедрость теней

о сколько хотим

сколько смежений у век

столько мечется рук

вскрывается рек

ни на кого этот мир не обрёк

никого

и не бросишь упрёк

замша и дым

бархат и гарь

оптика фокус фонарь

я собираю

в тело без дна

всё что увижу до нас

9. Счастлива выбежать

* * *

почему бы мне

не отказаться от своей сущности

и не стать тобой

давай попробуем

может быть

у меня и это получится

тогда у тебя

появятся

дополнительные силы

дополнительные мышцы

дополнительные органы

например половые

(а что тут такого)

дополнительные крылья

дополнительная смерть

дополнительное безумие

* * *

счастлива выбежать

уколоться булавочной гордостью галстука

собраться на кончике алой каплей

захлебнуться в самой себе

окрасив твоих ангелов

собравшихся поговорить

ну и что

пусти

рубашки я не испачкаю

красноволосые ангелы обсуждают рассвет

закрывают тему закатом

* * *

хотела снять голову

и забыть в метро

жалко было волос

что мели́ когда-то

улицы мира

хотела снять голову

и повесить в прихожей

как цилиндр

с такими маленькими полями

что из-под них

ничего не увидишь

хотела снять голову

и поставить на стол

как бутылку

в которой вино

свернулось трубочкой

края пожелтели

острова не найдены

10. На грубом свету

* * *

я стеклянный борец с энтропией

за душой у меня число пи

не поможет твоя терапия

не глупи

сколько пятен и звуков и запахов

бьются в жилке смешной у виска

затяну-ка свой шёлковый аховый

этот женственный мозг и пока

всё равно ничего не показано

в этом снильме отсутствует жанр

что ж так дикий артхаус заразен а

как пожар

* * *

кровь запеклась в уголках воспалённого рта

пробовала томатную пасту

ноосферату жертва твоя не чиста

собиралась пропасть

все мыслеформы гаснут на грубом свету

надо успеть

переместить независимости черту

пёс или спесь

кто-то ли что-то спугнёт

утро дымит

ты чёрно-белое фото в ванночке дня

всё проявляется

тикающий динамит

вставлен в меня

11. Тело-валежник

* * *

волны в сердце

а тело уже валежник

друг-бессонница

ты бессовестным лесорубом

обрубаешь руки и ноги

сквозь всё что грубо

молчанья подснежник

надо ли знать

всю правду когда слоями

за мазком пуантель

осыпается вся картина

ночи паранормальны

дни паранояльны

это не может быть долго

как ни крути но

нет ничего смелей

ничего абсурдней

боли фантома

радости абстинента

только крыса

не покидает судно

видевшее континенты

* * *

всё вышло из дождя и всё вернётся в дождь

и есть ли ещё что-то

к чему ты так мучительно идёшь

дождь и зевота

всё вышло из воды и всё вернётся под

мерцающие воды

когда опять мелькнёт реальности испод

не сдерживай зевоты

вот рыба дня вот рыба полусна

вот рыба полуяви

вода нас держит на плаву одна

не рыба я ли

12. Служба спасения символов

* * *

сполохи автомобильных огней

длинно под веками

жизнь пунктирна

воображение

непрерывно

тело сжимается

стиснуто ржавыми знаками

речь дискретна

а плавная нежность

противоправна

быть и не быть просто выдох и вдох

как обучение

правде без сна

сну без морганья

зренью без пауз

служба спасения символов я

не имеет значения

твой страховочный

полис

мой страховочный

пояс

* * *

я нашла

все потерянные кольца

все забытые иллюзии

все карнавальные костюмы

все очки с выбитыми стёклами

с отломанными дужками

такие полупенсне

но дужки

так и не нашла

я нашла

все недописанные книги

все донышки и горлышки амфор

все затонувшие корабли

все тополиные катышки

весь прошлогодний снег

все пятилистники сирени

но лекарств от времени

так и не нашла

я нашла

все необходимые слова

все необходимые жесты

всё необходимое молчанье

всю оголтелую решимость

всю отчаянную храбрость

всю растраченную нежность

но убедительного аргумента

так и не нашла

* * *

благодаря тебе

я научилась говорить обо всём

и никто меня не заденет

потому что прежде чем это случится

я об этом скажу

сама

о своей уязвимости

в которой бесконечность

благодаря тебе

я научилась не бояться

не спрессованных высказываний

потому что когда тебе делают

непрямой массаж сердца

упрямые звёзды

нужно только дышать

и больше ничего

благодаря тебе

я окончательно усомнилась в том

что я человек

и это мне интересно

пока

а кто я

не так уж и важно

я в огненном лифте

катаюсь вверх-вниз

благодаря тебе

я могу сказать

не так называемая любовь

не роза упала на лапу азора

а любовь

ну и что

я могу позволить себе

вот так прямо сказать

любовь

13. Выставки ржавого лета

* * *

смотрю на свои синяки

может это от валенок

в которых я поднималась на твою

ледяную гору

на обратном пути

они били меня под коленями

падала и скользила

это я ещё помню

может быть

они остались от тех верёвок

которыми ты меня связывал

чтобы не убежала а впрочем

чтобы как будто хочу убежать

и не могу

а я и так не могу

но ты прав не чулки а силки

может быть

они остались от шёлковых слов

от резких взглядов

ведь так бывает

кто-то только посмотрит

на длинное чужое нежное

и останется

пурпурная полоса

Рекомендуем:  Книжная отрасль России: антикризисные стратегии

синяя полоса

чёрная полоса

* * *

пустоши

вереск стекла

выставки ржавого лета

этой лестницей

нужно спускаться поосторожней

если бы я могла

я бы как фура где-то

шла

пыльнопустопорожне

но нельзя

я стою в окне не дыша вовне

я сейчас

что-то из фурнитуры мира

если всё правда

если ты был во мне

оставайся

молекулой нашатыря

прямотой эфира

* * *

какая дикая тоска

сжимает счастливое сердце

майкой унисекс

сирена

звучит в терцию

таков интервал

расстояние до мелодии

за ритмическим рисунком которой

следят со «скорой»

движущейся параллельно

с мигалкой на всех скоростях

запаздывающей на пару аллей но

ведь впереди всегда риск

а позади страх

где-то по третьей линии

бронированный джип киллера

читающего генри миллера

как стрелять

только прицелится

и дёрнется лук

и опустятся руки

пробка

* * *

ты разорвал мне платье

и приложил лёд

ты разорвал мне тело

и наложил швы

ты разорвал мне сердце

и наложил запрет

ты разорвал мне воздух

и шестируко звенишь

ты разорвал обложку

и идёшь гулять

ты разорвал мне фразу

и идёшь как дым

ты разорвал мне букву

но я с тобой

ты разорвал всё сущее

кроме меня

* * *

я не знаю

сколько я смогу держать всю эту остроту

моей кислородной подушки

хватает на девять минут

достаточно для написания маленького стихотворения

а что там есть за пределами

неизвестно

задача выжить совсем не стоит

это оказывается

вовсе не обязательно

если ты подойдёшь ко мне на восьмой минуте

я успею

сделать искусственное дыхание

тебе

ИНГА КУЗНЕЦОВА

ВЕЩИ НА ВЕСУ

*** Нелепый день. Мне смысл его не виден. Он ни единым знаком мне не выдан. Шпионы спят, набравши в рот воды. Пришла зима, похожая на осень, и вещи — точно брошенные оземь озябшие плоды.

Пришла зима, похожая на осень. Колеса надеваются на оси, как встарь, но только катятся — куда? Открой же эту книгу посредине: там я стою челюскинцем на льдине, кругом — вода.

Там я стою челюскинцем на льдине с улыбкою раззявы и разини и лестницей веревочной в руках. Она упала из незримой точки, и я не знаю, кто там — вертолетчик иль ангел — ждет рывка.

И я не знаю, кто там — вертолетчик иль ветер – крутит облачные клочья. Крошится льдина, точно скорлупа. И ледоход на появленье птицы похож, на гибель сна под колесницей. А я стою, медлительна, глупа, и лестницу из пальцев выпускаю…

УНИВЕРСИТЕТ

Вот сеятель-дворник, сыплющий из рукава песок, превращающий Москву в Сахару. Сахара к чаю нет. Раскалывается голова. В прошлом веке сахар кололи щипцами, держали пару лошадей. Я не запомню несколько странных и иных слов о том, как Жак и Ресю благополучно вышли из дома. Я засыпаю среди сахарных и городских голов, подталкивая ногой два холодных щедринских тома. Мне снится и сеятель-дворник, делающий пески в Москве, и статуя, превращающаяся в красильщика фасада при движеньи. Экзамен сдан, и уже не надо ни «прогуливаться вдоль решетки», ни «замедлять шаг», ни «сжимать виски». Разбуди меня среди ночи — и я честно расскажу тебе всю лексику за семестр: я не ела шесть дней, Анна идет к вокзалу, она уезжает в Париж. Мама же ей сказала: держись прямо, поддерживай себя сама и ищи Ресю. Жак и Ресю (и, может быть, Анна) жили в Париже, о боже мой, но перед тем и после — всегда — в маленьких городах и селах. «Экскурсия показалась им интересной и веселой. Усталые, но довольные, они возвратились домой».

*** Я прошу твоей нежности, у ног твоих сворачиваюсь клубком, превращаясь в зародыш и уже с трудом поворачивая языком. Я мельчайший детеныш в подмышке твоей, не раскрой же крыла, чтобы я, пока не согрелась, упасть из него не могла. Я дремучая рыба, не успевшая обзавестись хребтом, бесхребетная бессребреница с полураспоротым животом. Не удерживаюсь, переваливаюсь по ту сторону твоего хребта, за которой – вселенская тьма, космическая пустота. Не покинь меня, вынь меня из толпы, извлеки на свет, прочитай по мне, что с нами станет за миллионы лет, проведи по мне. Я — это сборище дупел и выпуклых мест — ностей, новостей, для слепого самый лучший текст. Приложи ко мне раковину ушную, послушай шум всех морей и материков, приходящих ко мне на ум, всех тропических стран, всех безумных базаров, клокочущих слов, всех цикад и циновок треск, звон браслетов и кандалов. Я бескрайняя ткань, можешь выбрать любую часть — пусть я буду выкройкой тем, кто потом попадет под твою власть. Я люблю их за то, что у них будет запах твоего тепла. Я ненавижу их! Я погибаю от подкожного рассыпавшегося стекла. Скажи мне, что я птенец, что ты не отнимешь меня от своей руки, скажи, что мы будем жить на берегу никому не известной реки. Мы станем сходить на дно и снова всходить из вод, мы станем немы для всех, как рыбы, и невод нас не найдет.

*** сто лет ты лежал под спудом под сердцем у меня как незримый ребенок старинная вещь в сундуке сто лет я держала в руке нитку от журавля а думала это змея полет это детский смешной амулет оберег я прибита к берегу взбираюсь смешивая слои глины песка травы скрипящий на зубах замес милых мест это тесто земли у него вкус любви земляники это тесто превращаемое мной в текст моя нежность пополам с тоской сжимается в комки разбегается птенцами нитка дергается в руке ты храним мной как тесное приданое в сундуке как тесьма как старинная перевязь стершиеся постромки

сколько нужно сказать мне нёбо небо не вмещает слов я укачиваю зыбку наполненную до краев буквами и тку будущее тонкой ниткой от журавля я синица жила за морем и вернулась море я сожгла

бабочка/человек

бабочка заполошная между рамами как человек между водой и воздухом с сердцем склоненным влево то ли лицом и ребрами резать воду не поднимая век то ли дождаться отлива

искать времена свернутые в ракушке или вернуться домой обнаружить в холодильнике глобальное потепление от электричества                                                                                                 отключиться а потом учиться самому/самой разворачивать хрупкие сложенные в ключицах

*** Видишь себя в полный рост, но как будто со стороны, со спины. Ты идешь, уменьшаясь. Должно быть, ошибка. Крики с катка заглушаются снежной обшивкой. Все времена, как ворота, отворены. Как хорошо, как легко обменяться местами с горечью кленов безлистных и пригоршней стай воробьиных, пока этот снег не растает, пока нарастает тревога, пока тебе внятна и пустота! Спрячься за деревом, если боишься себя обнаружить там, где охотники ношу свою волокут и за упрямые дула ржавеющих ружей рыжие псы теребят их и просят за труд. Прочь удаляйся, фигурка! Одну несвободу — памяти темной, тугой, ни счастливой, ни злой — в силах терпеть я, ныряя то в воздух, то в воду, то перемешиваясь с землей.

*** Срезы двориков. «Дворники», поборники чистоты, сломанные пруты, розги, размокающие за стеклом, уклонисты. Управляют с легкостью легковушкою впереди, знают все тупики-ловушки, где добро, где зло. Пыль, пыльцу, отпечатки пальцев стирают они со стекла. Вот легли, как мертвые усы жука, прибитые дождем. Вот дрожат, как нервные отвесы, будто мы отыскиваем клад на шоссе, но, конечно, только сушку Сашину и найдем. Мне закладывают уши мокрых аллей шелестящие ряды, а машина там, впереди, подмигивает, уходя. Яркоглазый Янус. Говорю себе: подожди, просто так смотри. Не увидишь этого никогда. А не можешь — пока заполняй перелески, отступая в полях, проставляя для аистов гнезда над «й», запятые застав. Боль отстала. Стучит, как потерянный мячик, мечта в гулких стенках тебя. И мелькают дома всех оттенков тепла. Травы прежней земли на подошве налипли комком. Ты от них отдели плитки тех площадей, что остались вдали, как от нёба – куски шоколада. И беспечно катай языком лишь слова, как излишек вселенной в руке или пластилин.

*** в автомобильной капсуле в темноте думаешь об абсо- лю- те пока бросает тебя дорогой а-ля-рюс особенно ясно (проверить не пробуй) что тело груз сердце твое небольшим сизифом вкатывает его на голубую вершину мифа результат нулевой на снег что дворник крошит лопатой наслаивается летний день ярко-зеленый шероховатый что твой лоден все что снаружи перевираешь путаешь расщепив видишь внутри и перебираешь с точностью о-щу-пи

Стихи из «Книги реки и осоки»

1 дерево погибает в дереве зреет раскол засыхает ствол боковая ветка становится главной переход этот смелый и плавный звук гобоя орешник зацвел

о рябинный глубинный обиженный бог выгляни между строк на краю удивленья ночного на краю удивленья ночного

светом облитый с лихвою в городе зреет сентябрь в летней маске шутя растянутые дни растяп он смешивает с листвою

о рябинный глубинный обиженный бог выгляни между строк на краю удивленья ночного на краю удивленья ночного

я споткнулась качнулись слова дикорастущие их собака обнюхала расцеловать хотелось лицо ее и заплакать тебе по течению вниз отправить орехов и низку ягод веселой возни синицам летягам твоим хватит на год

о рябинный глубинный обиженный бог выгляни между строк на свету озаренья дневного на свету озаренья дневного

2 утром шнитке перевернутый шлем мотоциклетный небо летнее из-за ветра подкладка совсем отошла и махрится тысячей перистых лемм сбой симметрии страх любого числа сердце на тонкой нитке

вечером альбинони как шныряют в погасшей траве дай им жизни хотя бы по две жуковатые вороватые деловитые муравьитые бабочка села на пальцы тащит складной парашют дай им небо тебя прошу без церемоний

утром шнитке лягушачья азбука невозможный накал жизни едва проснемся утром шнитке что же будет днем неба шлем вверх дном и человечек в нем собеседник солнца на птичьем снимке

днем переменная облачность джаз возможны порывы ветра до тридцати метров в секунду ураганное предупреждение плач к вечеру обещали грозы обрывы линий электропередач нерест придонной рыбы в стихах и в прозе

вечером альбинони вечером волглая тишь время посылок пакую трещины плиток огромную каплю росы о как стрекочет кузнечик бросаю его туда же укладываю пейзажи уже темно не принимают вторая попытка утром шнитке

3 вот и конец месяца смерть обещаньям лак обечайкам сердце-птенец чуть оперен жизни пока необучаем

вот и финал лета в его сердцевине боснии-герцеговине вот и казанский вокзал страшно сказал вечности нету в помине

сгнившие доски ракиты и скрип скрипки уключин вот отголоски оркестра вдали клич невезучей трубы концерт неуклюжий

вот и тоска мегаполиса жуть так муравейна так откровенна выносить по лесу б нежности шум ветер ввести внутривенно

Рекомендуем:  Аркатова Анна

вот и неверия шок жалкий расчет как каталог без персоналий нет поупрямься еще буйствуй еще пассионарий

смерть обещаньям отпор фразам расхожим похожим друг на друга даешь с этих пор власть тонкокожим

власть кистеперым что прибивает к теплу тела приливом мимо того кто рассудочно груб власть тем кто нежен и глуп нетерпеливым

детям фонтаны секреты влюбленным мосты телеграфы качели этим декретом волю жирафам солдатам весну ботичелли

смерть обещаньям сомненьям словам «точно» обвалам височным необычайно летящему лету в тебе и во мне пропуск бессрочный

*** пока тесьмой морозной не стянуло окно скажи мне космос медленно и снуло когда я вижу глаз твой сонный и усталый вблизи гигантской рыбой на крючке из стали висишь наш бедный мир чешуйка влажной рыбы пока блестел его понять успели бы смогли бы но гаснет свет о космос кто тебя на смерти леску пошел ловить автобус мой исчез за перелеском а я стою автобус мой с той полыньей стеклянной продышанной насквозь исчез во тьме нет жизнь не истекла но теперь всерьез

превращения

я человеческий крот выхожу на поверхность сознанья выбираюсь из-под обломков мысленных городов после обвала сердцетрясения гнева-цунами плача-потопа после пожара (каждый себе геродот)

здравствуй милое тело мы кажется были знакомы мини-иголки в кончиках пальцев хрупкость твою выдают тело улиточный сверток да неужели я дома в тебе? я неловко танцую пытаясь обжиться поверить в уют но замираю вдруг у окна на полужесте

там собака бегущая против шерсти с улыбкой на длинном лице и уже я так явно в ее удивительной шкуре в длинношерстном потрепанном пальтеце с разлохмаченной шевелюрой мир понятно опасен и так невместимо прекрасен он машинно-ужасен пахуч и колбасен и я каталог его запахов

мертвого волка в витрине музея нет загадочней и страшней не хочу но глазею сама не своя

я собака и друг человека но все-то вокруг человечье красота и увечье смущенье добра или логика зла я стараюсь не выдать испуга рычанием-речью зло я чую подшерстком но за перекрестком тревога прошла

отправляюсь на поиски поздней целебной травины так растенья невинны так стойки они я смотрю с восхищеньем как из неуклюжей бестрепетной глины вылупляются стебли вот так же из темных скорлупок нежные дни

я грызу стылый лист превращаясь в прожилку и терпкую горечь я готова короткую жизнь провести на холодном ветру в этом кротком осеннем межлиственном разговоре прошептать «не печальтесь я скоро умру»

а потом я смешаюсь с землей и в подземные воды вместе с братьями-сестрами попаду мы сольемся в лесные ручьи о великое круговращенье природы мы частицы общие и ничьи

эскалатор-река ты неси меня сразу в открытое море я хочу ощутить все на свете уже не боясь потерять себя только б держать в ослепительном мире с темнотой и деревьями облаками и птицами и породами горными и животными гордыми и любимыми и беззащитными лицами связь

возвращение

ржавые рельсы заброшенного полустанка зона сухая трава желтая жестяная банка возле рва

все что случилось в небесных сферах леса помнит санскрит как измерить в каких амперах смысл что в тебе искрит

здесь впитаешься станешь дерном родины а затем новым прахом огнеупорным думающим зачем

Мне нужно вспомнить

мне нужно снова вспомнить все слова пока выходит стрелочник из будки пока выходит парусник из бухты пока из почек прорастают буквы

и мчится солнце с головою льва немой выходит стрелочник и поезд обнимет холм точно скользящий пояс усталый бог не продолжает повесть

мне нужно вспомнить и не расплескать носить как воду все на коромысле пока программа убыли подвисла пока летают бабочки и смыслы

как память крика звучна и резка но трудно прошептать во тьме рисуя всерьез объемно дом и дым росу и пух тополя заката полосу

слова растут в космическом лесу пока задумчив стрелочник молчащий мерцает парус звери любят в чаще пока никто не отпивал от чаши

безыменье подобно колесу мелькают в спицах лошадь и солома выходит смерть как девочка из дома пока ничто не ясно не знакомо поэты держат вещи на весу

проза на середине мира озарения станция новое столетие город золотой корни и ветви литинститут

Инга Кузнецова «Летяжесть» 

Не то чтобы в России было много поэтических серий, заслуживающих внимания — «Воздух» (и там же «Поколение»), «Воймега», «Русский Гулливер», «Пушкинский фонд» и еще несколько, — в целом по пальцам двух рук можно пересчитать. Тем отраднее, что в прошлом году «Азбука» не побоялась открыть серию «Азбука-поэзия», в которой уже вышли не только очередные сборники Омара Хайяма и Дмитрия Быкова, а еще и, например, небольшие собрания Полины Барсковой, Ольги Седаковой, Олега Григорьева и Алексея Хвостенко. Еще радостнее, что, кажется, АСТ последовала примеру «Азбуки» и свою серию открывает книгой Инги Кузнецовой «Летяжесть». Издательских проектов, связанных с поэзией, мнoгo не бывает.

Выбор Кузнецовой как первопроходца серии, в общем, вполне понятен. Это и не заумная, не сверхэкспериментальная поэзия, и не дремучий архаизм. Инга Кузнецова, в общем, довольно традиционная поэтесса. Необычно то, как смело и спокойно переходит она из (силлабо-)тоники в верлибр и обратно. Речь ее поздних стихов свободна от ритмической несвободы. Выстраивая многие тексты на изысканных, барочных образах, поэтесса не боится прибегать к цитатности почти на грани фола: «теплолюбивое растение звезда // теряет осенью багряный свой прикид»; «что я могу рассказать тебе не выходя из комнаты», etc.

Поэтические книги, составленные из всех предыдущих сборников автора и дополненные новыми текстами, всегда интересны — читая стихи разных лет подряд, начинаешь замечать, как в ранних, еще несколько ученических, прихватывающих что-то то у Бродского, то у Ходасевича текстов, начинают вырисовываться черты той самостоятельной поэтики, обретающей полную силу в поздних стихах, которые в этой книге по какой-то причине (по авторской воле?) вынесены в начало.

Как мне кажется, эта поэтическая самостоятельность Кузнецовой состоит в вычурности образной системы, при этом укорененной в быту и повседневных эмоциональных и визуальных ощущениях. Если искать аналогии среди поэтических «ровесников», можно вспомнить Андрея Сен-Сенькова, закручивающего двух- и трехэтажные образные конструкции в кольцо, можно вспомнить и Веру Павлову, занятую специфически женским письмом о переживаниях как эмоциональных, так и интимно-физиологических. Однако Кузнецова не просто занята фиксацией опыта, но чем дальше, тем больше ее поэтическая речь как бы пытается подменить собой речь естественную, заменить собой повседневное говорение. Это такая форма лирического дневника, который не записывается, а проговаривается здесь-и-сейчас, будь то в переполненном автобусе или в разговоре с возлюбленным. Проговаривание это открывается еще и в структуре текста — в поздних стихах логика образа все чаще уступает место логике звука.

Эта поэзия не может быть громкой, но, балансируя на границе между разными традициями, речью и письмом, наконец, личным и метаперсональным, Кузнецова дает отличный старт новой серии. Будем надеяться, что следующие книги не заставят себя ждать.

***

рыбы машин плывут почти задевая друг друга

весело и упруго

скачут мячи фонарей

между деревьев тени внезапные глыбы

мир спасибо

за день открытых дверей

 

города переулки гулко скатываются в копилку

памяти пишущей под копирку

солнечный свет как янтарь

прячется будто ребенок под одеялом

 

грязным котищем бежит по подвалам

мерзлый январь

 

чашки коленей позвякивают на ходу

впрыгнешь в автобус в это гигантское чрево

станешь наживкой увидишь морскую звезду

 

кит тебя тащит скользя по неровному дну

поздняя ветвь мирового подводного древа

липнешь разиня к стекла вологодскому полотну

 

зрение анестезия

 

эта дорога странный донный ландшафт

на рукавах и варежках твердая влага

пишешь во тьме не видя карандаша

неизвестными буквами по незнакомой бумаге

 

***

…вот и автобус сжимается сердце

                    прячась в карман нагрудный

«огнеопасно» надписи

                    это сквозняк или крушения дождь

сердце превращается в гонщика

                     разбивается не боясь но

сообщения не проходят

                     дождь

 

в воздухе в сетке памяти бьется тяжелый вымысел

сердце в воде ты под водой

                     космос сплошной водоем

впадинка на запястье пульсирует

                     тело вынеси

как прием

                     есть прием

   

теперь

все стало отчетливей и безнадежней

как будто минус четыре

линзы в очках

и вещи набухли в пустынной квартире

ожидая смены имен

как растенья семян

что за низки времен у тебя подсыхают на кухне

если этот порядок нарушится рухнет

есть кончится инь

все равно будешь ян

как внимательно зренье твое

как тверды основанья

что же я сомневаюсь и плотное сразу на слух

проверяю

вот маленький джем-

сейшен

встречное бережное касанье

беззащитная музыка двух

 

***

мы стояли в какой-то панковской подворотне

и я крутила плоскую пуговицу

твоего пиджака

такого клетчатого что он казался мне

расписанием дней

я клонила лицо к укреплённому ватой плечу

и крутила пуговицу

она была как щит

от всех невзгод от которых ты бы меня

может быть не сберёг

и всё кружилось

детская площадка

с облупленною каруселью

скамейки встроенные шатко

среди развалин и расселин

кружилось время и часы

секундомеры светотени

кружились ласточки и псы

прожилки медленных растений

и ленты изначальной тьмы

раскручивались и дрожали

на пуговице этой мы

всё и держали

***

он сказал

напомни какой там код

у твоего

подъезда

а я не знала какой именно кот

бродит у моего подъезда

и как найти тот подъезд а он подъезд вообще или подход

или приход

пришествие или

а он сказал

снова ты гонишь в своем сомнамбулическом стиле

вот и поговорили

 

***

писчей бумаги кафки

и конверта в стиле лу саломе

(они у меня нашлись)

достаточно

чтобы написать письмо

но зачем

тогда пришлось бы объяснять слишком многое

почему звезды

и почему настолько конвенциональны научные взгляды

почему тьма

и что о ней известно с первоначальной битвы

почему все

ты не спрашиваешь

ты не ребенок

я не отвечаю

 

***

приснилось что после смерти

люди не уходят

а превращаются в игрушки

чьи-то родители

это плюшевый медведь и кукла

да

мы остаемся

в гроб

кладут не кого-то а что-то

 в последний момент

так положено

таков ритуал

похоже в землю опускают землю

когда бросают землю на крышку гроба

легче всего понять

что она и внутри

кем

ты

будешь

я йо-йо

ведь и сейчас то приближаюсь

то удаляюсь

наверное можно выбрать

кем ты будешь

впрочем дети

играют любым предметом

абсолютно любым

Понравилась статья? Поделиться с друзьями:
Добавить комментарий

;-) :| :x :twisted: :smile: :shock: :sad: :roll: :razz: :oops: :o :mrgreen: :lol: :idea: :grin: :evil: :cry: :cool: :arrow: :???: :?: :!: