О книге Константина Комарова

Лучший отзыв на сборник статей, рецензий и обзоров поэта и литературоведа Константина Комарова «Быть при тексте» написал сам Комаров: «Книг критики – композиционно и концептуально простроенных – сегодня выходит немного (если не сказать – критически мало)». Увы, «Быть при тексте» тоже не из таких книг – концепции нет, разбивка на разделы случайна, они даже не имеют названий. Не прослеживаются ни хронологическая, ни тематическая структура. На странице Комарова в «Журнальном зале» можно найти подавляющее большинство текстов, из которых составлен сборник – значит, уже и не скажешь, что в нём есть нечто уникальное, нигде больше не доступное. Для чего понадобился этот «отчёт о проделанной работе»? Вряд ли только затем, чтобы поставить галочку напротив пункта «Собственная книга критики».

Высказывание всё же предполагалось – неслучайно сборник начинается с программного эссе «На полях зрения» http://literratura.org/non-fiction/956-konstantin-komarov-na-polyah-zreniya.html: то есть с попыток сформировать идеальную позицию исследователя по отношению к литературе – «со-бытийность», по определению Комарова. Впрочем, автор склонен опровергать собственные тезисы уже в следующем абзаце. Я готов вслед за Комаровым не соглашаться с тем, что «ремесло критика – прикладное, и слово его тем самым – не самодостаточное», агитировать, цитируя Гаспарова, за «литературу о литературе», но вывод в концовке эссе удивителен: «по отношению к собственно художественной словесности критика вторична». Если главная функция исследователя – «быть при тексте», «подсвечивать» автора – что же это, как не «прикладное ремесло»? Тут уж надо выбрать свой идеал: первичны ли утилитарные функции критики или всё-таки её творческая самостоятельность, стремление к индивидуальному высказыванию.

Потому и непонятно, какую сверхзадачу ставит перед собой Комаров-исследователь. Образ критики неясен – зато образ критика вырисовывается чётко. Эстетические предпочтения ясны: Комаров приветствует неосоветский романтизм и подражание условным традициям Серебряного века, в то время как стихам, отклоняющимся от «классической просодии», даёт предсказуемую отповедь. «Свою» и «чужую» поэтику он разделяет исключительно на слух:

«Во-первых, русскому языку в силу ряда его особенностей гораздо органичней рифмованный стих, нежели практически всем европейским языкам. Во-вторых, верлибр сам по себе является серьёзнейшим испытанием на поэтическую профпригодность. Чтобы написать действительно хороший верлибр, надо в совершенстве владеть искусством рифмованного стиха. В верлибре – за неимением рифмы, стягивающей на себя львиную долю стиховой энергетики и динамики, предельно актуализируются все остальные стиховые компоненты: ритмика, образность».

Применяя такие доводы, Комаров только оказывает медвежью услугу рифмованной поэзии, которая почему-то освобождается от необходимости предельно усиливать образность и прочие «стиховые компоненты». Другими словами, под «поэтической профпригодностью» понимается умение выполнять фонетические упражнения, навык версификатора. Кажется, речь не о литературе, а о фигурном катании – сначала научись делать двойной аксель (рифмованный стих), а потом – тройной (верлибр). Словно нет никакой связи между художественным высказыванием и выбором в пользу регулярного или нерегулярного стихотворного размера – или критик просто отказывается её видеть.

Когда Комаров всё же касается содержательной стороны поэзии, то основной его критерий – душевность: у Юрия Казарина наблюдается «чистая возгонка души», Ксения Толоконникова «даёт нам точную и полновесную картину жизни души, ее поисков», Никита Сафонов обделён «пониманием сущностной ипостаси вещей, их, метафорически говоря, души» и так далее. Душевность, по Комарову, имеет и корпоративное измерение: у авторов, регулярно печатающихся в «Воздухе» и «НЛО», он её, как правило, не находит. Впрочем, абстрактные параметры тем и удобны, что позволяют присваивать текстам любые свойства и давать любые оценки.

Комаров патологически красноречив («выкидыши слов», «сверкающая, колючая, режущая взгляд бытийная конкретика», «громокипящий юмор») и потому создаёт ощущение не убедительности, а убеждённости. Бывают и точные наблюдения, но он не развивает их, а возвращается на излюбленную территорию разговоров о «душе». Например, разбирая книгу Кирилла Корчагина «Пропозиции», Комаров замечает, как злоупотребление межстрочными интервалами и фрагментацией текста превращает паузы в провалы и ритмические акценты перестают совпадать со смысловыми – но дальше этот аспект никак не анализирует, предпочитая рассуждать о том, куда «сливается стиховая энергетика». Подобная эзотерическая терминология звучит, конечно, красиво, но ничего не рассказывает о текстах, а только сообщает читателю, что Комаров одобряет, а к чему испытывает неприязнь: «метаэмоция поэтической рефлексии», «скоропись духа», «стиховая недостача», «энергетическая ремиссия», «тихая нежность» и так далее.

Масштаб высказывания Комаров понимает только как выход на простор патетики, что зачастую оказывается важнее, чем глубина анализа. Классический пример – обзор «Дорастающие до Имени». Формат, в котором критик пробует окинуть взглядом всё толстожурнальное стихотворчество молодых и сделать снимок актуального момента, невольно напоминает «Письма о русской поэзии» Гумилёва, вот только вместо сжатых точных характеристик – беглая снисходительность: «Сергей Сдобнов пишет довольно мутно», «неплохой потенциал видится в стихах Григория Горнова», «симпатичны стихотворения Марии Кучумовой». Владимир Косогов не удостоился даже одной стихотворной цитаты, кому-то с барского плеча выделили не больше пары строчек (например, Рафаэлю Мовсесяну и Виктору Лисину). С другой стороны, в обзоре слишком много имён, и если о каждом поэте говорить детально, получится латиноамериканский сериал – но никто не заставлял критика писать про всех подряд в одном тексте.

В «Дорастающих до Имени» Комаров пытается представить убедительный образ поэта на недостаточном для такой задачи пространстве текста, и приходится частенько манипулировать читателем вместо того чтобы вести диалог. Не потому ли наблюдения, непосредственно связанные с «приговором» поэту, сопровождаются примером, а замечания, говорящие об обратной тенденции, остаются без иллюстрации? К примеру, Комаров перечисляет «романтические штампы», которые «мешают развитию и концентрации драматургии» у Марии Малиновской, но не приводит фрагменты, «где есть психологическая конкретика взаимоотношений, и стихи звучат сильней». И наоборот: взаимодействие «трепета пейзажа с внутренним лирическим трепетом» у Леты Югай демонстрируется на примере, но в «искусственное, сладкогласное неофитство» предлагается верить без доказательств. Поэтому образ критика, не способного усомниться в прочности своих выводов, считывается лучше, чем образ разбираемого поэта.

Складывается ощущение, что Комарову важнее было не представить авторов, а разложить по четырём коробочкам, сама классификация показалась ему наиболее адекватной характеристикой состояния поэзии, поэтому акцент сделан на ней. Такой подход тоже интересен, но получается ли выстроить цельную картину по конспектам из «Дорастающих до Имени»?

В первой категории оказались «знакомящие быт с бытиём», вернее, те, кто наиболее близок Комарову по эстетике. В самом названии скрыт подвох: быт и бытие «знакомить» нет никакой необходимости, они и так неразрывно связаны. Поэтому Комаров в этом разделе в основном хвалит проходные стихи за простоту и задумчивость, а авторов – за позу мыслителя «в быту», которая якобы упрощает «знакомство».

Во второй категории – «ищущие и пробующие», а по-хорошему – все подряд: в «экспериментаторы» критик одновременно записал Алексея Порвина и… Андрея Болдырева. Новизну и сложность Порвина критик демонстрирует убедительно, но что же такое интересное Болдырев «ищет и пробует», не вылезая за пределы Бориса Рыжего, из обзора понять невозможно.

В третьей категории – «восторженно рифмующие», которым Комаров сходу даёт совет: «Можешь не писать – не пиши». Большинство (хотя и не все) упомянутых в разделе стихотворений действительно заслуживают низкой оценки. Впрочем, для разгрома отдельных неудачных текстов, которые всегда можно найти в любом журнале, особый талант не нужен, а изучать тенденции, формирующие отрицательный рельеф молодой поэзии, Комарову не так интересно. Обзор как жанр неизбежно нацелен на закономерности, но единственный признак, по которому критик объединил «восторженно рифмующих», – они все ещё «не доросли до Имени».

И, наконец, четвёртая категория – «гражданином быть обязанные». С выводом Комарова по поводу «новой социальности» я согласен на все сто: «В общем же создаётся впечатление, что стихотворцы действительно «обязали» себя быть гражданами – настолько неестественны их социальные витийства, апеллирующие не столько к непосредственной социальности, сколько к модной социологии». Жаль только, что ни признаков «модной социологии», ни определения адекватной гражданской лирики Комаров не приводит, лишь впроброс упоминая Державина, Некрасова и Маяковского, будто с тех пор общество не изменилось – или следует предположить, что жизнь никак не влияет на социальную роль поэзии и требования к ней? Фундаментальные вопросы остались за бортом обзора, зато полраздела занимают шаткие рассуждения Александра Кушнера о верлибре, которым якобы «написана большая часть такого рода стихов». Стихотворение Ислама Юсупова в жанре found poetry Комаров относит к гражданской лирике на основании одних только «отсылок к актуальным политическим событиям», чем окончательно дискредитирует и без того сомнительный выбор текстов для разбора.

В сумме имеем не предметный разговор о четырёх векторах развития молодой поэзии, а критику в духе постмодерна: высосанная из пальца классификация, по которой случайно распределены поэты. А дальше выводы делаются исходя из принадлежности к группе, а не из свойств самого текста, и структура замыкается сама на себя.

Именно этим сочетанием спонтанности и схематичности уникален Комаров. Выдуманные на ходу тезисы встраиваются в шаблон, за счёт которого критик имитирует логику размышления и постепенно приходит к нужному выводу. Для отрицательного разбора берём схему «вступительный разнос – небольшая похвала – жестокий приговор». Посмотрите, как сурово начинается рецензия на сборник «Петербургская поэтическая формация»: «В большинстве представленных текстов чувствуется раздражающая натужность, навязчивость, суррогатность. <…> Здесь речь, как и время, как и жизнь – мертва, вследствие чего «завести» никуда не может, вот и приходится бродить вокруг да около, потаптывая несчастные слова». Позже Комаров смягчается, отдавая должное «прозрачной элегичности» Алексея Ахматова, «доброй иронии» Александра Етоева и «горькой трезвости» Владимира Беляева, но в итоге неумолим: «Жизнь убили. Традицию убили. Дальше что?».

Для положительного отзыва схема обратная: «чрезмерное восхваление – лёгкая тревога – но, тем не менее, всё шикарно». Вот и в статье о поэзии Александра Кушнера сперва говорится о «реальной фигуре современного литературного процесса», «поэте таинственной зыбкости мира», затем выясняется, что «уменьшилась плотность того особого поэтического волшебства, которое так ощутимо давало себя знать у привычного Кушнера», но в концовке всё-таки побеждает добро: «рассуждения о путях развития кушнеровской поэтики имеют локальное значение по сравнению с бесспорным утверждением значимости поэта Александра Кушнера для русской словесности». Имитация гамбургского счёта с заранее известным результатом.

Методы, которыми Комаров доказывает свою точку зрения (а точнее, избегает рационального доказательства, уходя в сферу эзотерики), не вызывают доверия – но, может быть, сам язык его работ привносит нечто новое в критику, обогащает её? По крайней мере, Комаров в течение всего сборника декларирует это благородное стремление. Согласен: здорово, когда о литературе пишут художественно, непредсказуемо, поэтично, но зачем же скатываться в графоманскую прозу: «кусок колышущегося и прозрачного, как желе, подспудного бытия», «тихим, но зримым угольком мерцает на «подкорке» стихов», «искрометный «хирург» слова», «быт, промытый с содой и хлоркой вплоть до бытия», «эмоция отфильтрована сразу в трех ключах», «тональность книги пульсирует и искрит», «письмо пропитано хитином вычурности»?

Комаров подкалывает Василия Чепелева за выражение «абсурдистский нарратив подмигивает, как старый знакомый», себе позволяя, например, такое: «что, кроме Образа, может прополоскать нашу сетчатку, чтобы увидеть мир впервые». В другом тексте говорится о «поэзии на разрыв сетчатки» – ну и зачем мы её, спрашивается, полоскали? Рассказ с подобными метафорами редактор вернул бы автору на доработку, не скрывая улыбки, но в критике сегодня другие стандарты. Бесконечные вереницы банальностей дополняют картину: «право говорить и право быть услышанным», «явил себя как самобытный поэт», «книга сильная, но не лишённая недостатков».

Комарова нередко можно критиковать цитатами из его же работ: скажем, в эссе «На полях зрения» заходит речь о «проблеме спрямлённого, кастрированного, дежурного восприятия» поэтического текста. Интересная тема, и проблема реально существует, что хорошо видно в рецензии Комарова на книгу Давида Паташинского «Читай меня по губам»: «Красной нитью через книгу проходит мотив холода, мороза, замерзания: «холодное, багряное, осеннее зарево», «время стало холодно жить», «если холодно, значит, ложимся спать», «холодно, налей мне чаю», «принеси мне одеяло, / я замёрз»». Действительно ли упоминания холода так важны (и тогда следовало бы копать глубже, например, к предощущению смерти, привести контекст к цитатам), или это проходной рефрен, к которому вовсе не стоило сочинять дежурную отписку про «мотив замерзания»?

Характерна и реплика в адрес статьи Евгения Коновалова о Борисе Рыжем: «Далее следует уже совсем убойное утверждение, что Рыжий не раздвинул рамки «блатняка» в область поэзии, как это сделал Высоцкий. Любому здравомыслящему читателю Рыжего очевидно, что раздвинул. Такие тезисы должны очень серьезно подкрепляться. Здесь аргументационной базы, помимо нескольких полуслучайно выдернутых строф вышеупомянутых поэтов, – ноль». Бог с ним, что Комаров сам не приводит никакой «аргументационной базы», ограничиваясь эфемерной ссылкой на «очевидность» – слишком трудно не улыбнуться, вспоминая, как успешно метод «полуслучайно выдернутых строф» применялся в обзоре «Дорастающие до Имени».

Рекомендуем:  Сергей Арутюнов

Удручает и склонность Комарова преувеличивать значимость своих слов, заслонять всё пространство анализируемой им литературы. Нет такого способа, которым автор не смог бы переводить разговор с объекта статьи на себя: «Александр Кушнер в частном разговоре как-то дружески упрекнул меня за почти полное отсутствие в стихах екатеринбургской конкретики (названий улиц и т. д.). Это действительно так, упрёк принимается, но моего собственного субъективного ощущения многих своих стихов как насквозь свердловских всё же не отменяет».

Не менее эффектно выходит, когда Комаров ведёт разговор о большой теме – например, столкновении культур в литературной топографии Среднего Урала – и ненавязчиво вставляет разбор собственного стихотворения: «Здесь пляшу от печки, то есть от себя любимого. В одной из моих поэтических рефлексий над местом обитания, «где камень так простуженно сипит / под бурами, ломами и кирками», срединное положение Урала предстает как окуляр, через который видится «бессознательное» России («Я только здесь учуять это смог, где Азия целуется с Европой»), и именно нахождение на шве позволяет прийти к обречённо-утешительной коде: «Тетрадь открыл – стихи переболят: здесь всё обычно переболевает»».

Пожалуй, только уральских поэтов Константин Комаров любит так же сильно, как себя – в статье «Жить можно» это особенно чувствуется. Критик не скупится на похвалу и создаёт невероятный уровень ожиданий: я всматривался как мог в каждого из упомянутых авторов, стараясь найти «открыто авангардные в своём эстетическом радикализме формы» и взаимопроникновение «промышленного и хтонически-уральского пространства». Увы, не нашёл: якобы «авангардные» формы мало чем отличаются от классической силлаботоники середины прошлого века, список хтонических существ ограничен «весёлой братвой» с одной стороны, суровыми горами и «ржавыми соснами» с другой, а мифология промзон пропитана стойким запахом блатного романса: «в моём кармане ключ-тройник, / и ножик, и немного денег», «в Ебурге, где повсюду грязь и скотство, / где в полной мере ощутил сиротство», «задворки пьяной, отмудоханной страны».

В уральской поэзии новейшего времени есть нечто большее, чем бесконечные вариации Башлачёва, Рыжего и Казарина, и интересных авторов там хватает. Но пристального внимания критика удостоились лишь те, чья эстетика созвучна с его собственным стихотворчеством, и по ним с лёгкой руки Комарова читателю предлагается судить о всём многообразии явления.

Тот же подход и в статье «Как достичь со-бытийности с автором»: вот критик «доказывает» несправедливость суждений Коновалова о Рыжем: «Ещё одна претензия – нехватка у Рыжего «масштаба взыскания». Это, что ли, «величие замысла»? Ну, не знаю, тут замах БР мне кажется вполне соответствующим»; ««Метафизическое вещество поэзии», не найденное автором, во-первых, у Рыжего есть, а во-вторых, это не лакмус определения поэта». Собственный авторитет кажется Комарову достаточным аргументом. Помимо «хитина вычурности» его выводы частенько покрыты бронебойным панцирем самомнения, не допускающим других точек зрения:

«В определённом смысле инвариантным ключом к книге Паташинского может служить четверостишие Мандельштама, датированное 1935-м годом».

Раз «инвариантный», значит, при любых условиях любой читатель для дешифровки поэтики Паташинского должен использовать именно те четыре строчки, которые приводит Комаров. Выбор небогат: либо соглашайся с его трактовкой, либо признай, что ничего не понял и взял не те ключи, других вариантов рецензент не предлагает.

Продолжая разговор о «со-бытийности» критика поэту, Комаров приводит и другие примеры – рецензию Василия Чепелева на стихи Виктора Лисина и эссе Андрея Арьева о поэзии Сергея Стратановского. Что один, что другой понимают критику как иносказательное описание с бесконечными цепочками сравнений: «Пространство между смысловыми жестами, молекулами наблюдений за природой начинает заполняться внезапными фейерверками несдержанных метафор» (Чепелев) и «Поэзия Стратановского очищает наше восприятие от пристрастия к скоротечным поделкам масскульта, от доверия к рыночным рейтингам, от засоряющей источники знания информационной пыли, набившей до отказа «всемирную паутину»» (Арьев). При этом текст Чепелева именуется «откровенным пиаром», а Арьева – «отдохновением уму и сердцу». Откуда столь кардинальная разница в оценке? Всё просто – Комаров опирается не на убедительность рецензии и эссе, не на методы и аргументы коллег, а на собственное отношение к разбираемым поэтам. И поскольку Стратановский ему близок, а Лисин – нет, то именно похвала в адрес Стратановского становится образцом «правильного подхода» – и наоборот. Поэтому рассуждения Чепелева об «индивидуальной оптике» Лисина отметаются как необязательные («у поэта, если он поэт, она есть по умолчанию»), в то время как на «уникальное мироощущение» Стратановского это правило не распространяется. Эталоном «со-бытийности» из раза в раз оказывается сам Комаров, а простым смертным состояние «быть при тексте» недоступно.

Значит, остаётся довольствоваться малым – «быть при Комарове». Взошло, наконец, Солнце русской поэзии, и всё вращается вокруг него – Державин, Некрасов, молодые поэты, критики, Рыжий, Уральская поэтическая школа, всевозможные вопросы литературы и бесчисленные НЛО… даже Маяковский (которого Комаров панибратски называет «Маяком»[1], словно полжизни провёл с ним в турпоходах). Согласиться с этой моделью вселенной или поискать другую – пусть читатель решает сам.

Константин Комаров (1988) – поэт, литературный критик, кандидат филологических наук. Член Союза российских писателей и Союза писателей Москвы. Автор книг стихов «Невесёлая личность», «Безветрие», «От времени вдогонку», сборника критических статей и рецензий «Быть при тексте». Лауреат премии журналов «Урал» (2010), «Нева» (2016), «Вопросы литературы (2017). Лонг-листер (2010, 2015) и финалист (2013, 2014) премии «Дебют» в номинации «эссеистика». Лонг-листер поэтических премий «Белла» (2014, 2015, 2016), «Новый звук» (2014), призёр поэтических конкурсов «Критерии свободы» (2014), «Мыслящий тростник» (2014). Финалист премии «Лицей» (2018).

Весной Комаров выступил в Новосибирске в турнире «Слэм со звездой», где занял второе место, уступив только любимцу публики Виталию Красному.

 

– Какие впечатления от слэма, звездой которого вас заявили?

 

– Очень порадовал общий уровень участников турнира: прозвучало несколько мощных текстов. Прямое лирическое высказывание – это сильная сторона новосибирской поэзии. Впервые в жизни я голосовал за всех конкурсантов!

 

Своим выступлением не очень доволен. Потому что недокачал зал, а в финале ошибся с выбором стихов. Прочёл свой трэшачок вместо метафизики. Возможно, именно это и объясняет моё второе место. Но проиграл весьма достойному сопернику: энергетика у Виталия Красного – мощнейшая! Отдельно выделю Тимофея Тимкина. Это тот самый случай, когда большой артистизм сочетается с высоким уровнем поэзии.

 

В слэме огромную роль играет удача. Я вообще не должен был в финал проходить – поскольку во втором туре сбился и начал сначала! Для слэма это катастрофа, такие вещи обычно не прощаются. Это как в прыжках в длину – если малейший заступ, попытка не засчитывается. Так что спасибо публике за поддержку.

 

– Есть мнение, что русская поэзия после Бродского закончилась – согласны?

 

– Какие бы тяжёлые времена поэзия ни переживала, её жизнь продолжается – и слава богу. Поэзия – язык в его предельном воплощении, в его лучшем состоянии. А язык – самоорганизующаяся и саморазвивающаяся система. Так что поэзия бессмертна.

 

Недавно я читал лекцию о творчестве Бродского. Он не просто повлиял на последующую поэзию, а просто придавил её огромной плитой. Он произвёл интонацию, с которой можно продекламировать что угодно: рецепты, телефонную книгу – и всё зазвучит, как поэзия: «Возьмите три стакана муки, добавьте немного соды, тщательно перемешайте…» Синтаксис Бродского соблазнил великое множество его эпигонов. Сейчас отечественная поэзия вылезает из-под плиты Бродского – хотя далеко не вся под ней умещалась.

 

– Кто в таком случае продолжает ряд больших русских поэтов?

 

– А кто вообще сказал, что Бродский – крупнейший поэт своего времени? Влиятельнейший – да, но крупнейший ли? Сегодня сопоставимые с ним величины – Сергей Гандлевский, Ольга Седакова, Юрий Казарин. Просто у них совершенно другая поэтика. А вспомним возведённого в культовую фигуру Бориса Рыжего! И в годы жизни Бродского была замечательная ленинградская неподцензурная поэзия – Виктор Кривулин, Елена Шварц, Леонид Аронзон…

 

– Довелось прочесть, как вы нелестно отозвались о Евтушенко с Вознесенским – мол, дутые величины, были в те времена авторы и посильнее. Назовите эти несколько фамилий!

 

– Сложный вопрос – с учётом того, что когда-то Бахыт Кенжеев назвал меня продолжателем традиций Вознесенского… Стадионная поэзия – странный феномен. Это конфетка, о пропаже которой до сих пор все громко плачут. Но, минуточку – поэты не должны собирать стадионы! Поэзию никому не навяжешь, и любить её, писать её – удел немногих. И мы никогда не скажем: сборники Ахматовой и Цветаевой выходили крошечными тиражами, а томики шестидесятников – миллионными, и поэтому Цветаева гораздо хуже Евтушенко. Нет, конечно! Просто в эпоху Оттепели на поэзию была мода: за стихами стояли, как за американскими джинсами!

 

У Евтушенко есть немало стихов, которые я люблю. Но в общем массиве его лирики это ничтожное количество. Евтушенко как поэта сгубили именно стадионы. Он, стараясь успеть везде и всюду, стал распыляться тематически. И называть его в числе лидеров своего поэтического поколения я бы поостерёгся. Сильнее Евтушенко писали, к примеру, Леонид Губанов и Борис Слуцкий, Давид Самойлов и Александр Межиров. Приплюсуем сюда же и ныне здравствующего Александра Кушнера.

 

– Ваша кандидатская диссертация – о творчестве Маяковского. Чем привлёк этот поэт?

 

– В первую очередь – безумной, термоядерной остротой поэтической девиации. Когда, действительно, словом обжигается кожа. «Лирика спинного мозга» – это слова Горького о поэме «Флейта-позвоночник».

 

Я писал свой диссер о послереволюционном периоде Маяковского, который очень несправедливо обойдён вниманием. Но поэмы «Хорошо» и «Владимир Ильич Ленин» – замечательны! Поразительно, как из абсолютной газетчины, мёртвой канцелярщины можно сделать поэзию кипения. Маяковский – всегда высочайший градус эмоций, и неважно, о ком и о чём он пишет. Его поэзия – вселенского масштаба, читаешь её – и тратишь физическую энергию, согласен с Цветаевой. Маяковский – большой поэт большого времени. А вот наше время – «мелковато для пера».

 

– Вас называют бультерьером современной отечественной критики…

 

– Не согласен с такой формулировкой. За любой критикой должен стоять человек. Критика – не сведение счётов и не похвала. Это – литература, а не вторичный, обслуживающий жанр. Мой сборник критики называется «Быть при тексте». В этих трёх словах – мое кредо критика.

 

Недавно в «Новом мире» коллега Мурашов устроил мне обструкцию из-за статьи в «Вопросах литературы». Впасть в инерцию переругивания легко. Но надо уметь останавливаться. Так что подумаю, отвечать ли.

 

– Должен ли критик быть поэтом, прозаиком в прошлом?

 

– Меня несколько смущает слово «должен». Есть мысли – старайся выражать их не туманно. Постепенно сформируется твой индивидуальный критический стиль. Критика – крайне неблагодарный труд. Гонорар за статью, на которую уходит неделя жизни – 800 рублей плюс-минус…

 

Лучшей современной книгой о критике считаю книгу Игоря Шайтанова «Дело вкуса». К критику Дмитрию Быкову отношусь сложно. За его блескучестью порой чудится пустота. А его книга о Маяковском – очередной текст о себе, любимом.

 

Вообще, критика стала частным делом: «Я прочёл и считаю, что…» Статьи в толстых журналах работают большей частью разве что на повышение самооценки авторов. И, тем не менее, кто-то должен заниматься этим неблагодарным делом, ибо без критики сколько-нибудь здоровый литературный процесс невозможен априори.

 

– Ваши регулярные публичные резкие заявления – проявление творческой натуры или осознанное ньюсмейкерство?

 

– Конечно же, первое. Наверное, это не очень правильно – но я человек очень эмоциональный, быстро реагирующий. Порой думаю: надо быть более взвешенным, спокойным. Но не получается. И когда понял, что другим не умею быть в принципе, стал принимать себя таким, какой есть. Мгновенная реакция – это не так плохо. Тем более, что ещё ни перед кем не приходилось извиняться. Не за что – я патологически не умею врать. Но вот форму высказывания, пожалуй, можно было бы выбирать порою и помягче…

 

– В то же время вы дружины с рядом коллег. На чём основана эта дружба?

 

– И снова сложный вопрос! Думаю, дружба в классическом понимании между поэтами не то чтобы невозможна… Для меня очень важно дыхание рядом, ощущение общего дела. Как бы я ни относился к некоторым поэтам, как бы ни была не близка чья-либо поэзия – я рад, что в это абсолютно непригодное для поэзии время люди пишут стихи! Не побоюсь выглядеть пафосным, но поэзия – миссия, служение. «Раз голос тебе, поэт, дан – остальное взято» – снова вспомню Цветаеву. Зависть, ревность и прочее – явления литпроцесса. Они имеют право быть повсюду, где есть человек. Считаю, что поэтическая конкуренция – двигатель прогресса.

Рекомендуем:  Была ли советская поэзия?

 

Не многих поэтов могу назвать своими друзьями. Я за коллегиальность. Пью с поэтами пиво по выходным и понимаю, что не одинок в литературе. У меня очень много хороших знакомых, но друзей могу пересчитать по пальцам одной руки. Например, Алексей Котельников, о котором мало кто знает. Совершенно удивительный человек, замечательный поэт. Принципиально нигде не публикуется и не выступает. Отречение от всего мирского во имя служения поэзии – уважаю его позицию. Котельников автор более пяти тысяч стихотворений, и среди них нет ни одного плохого. Есть те, кто пишет стихи, а есть – живущие стихами, думающие ими, чувствующие. Это – про Лёшу.

 

– Недавно вы весь день слушали Игоря Растеряева. Это поэзия?

 

– Нет. Рэп-баттлы – тоже. В поэзии автор всегда работает по максимуму, поэтому стихам не нужны никакие подпорки. Если тексту, чтобы проникнуть в сердце, нужна музыка, видеоклип – это не поэзия. То, что звучит в ходе баттлов – это тексты: талантливые, артистично исполненные. Не более того. Поэзия работает с листа. Не уверен, что книжка Oxxxymironа попадёт в меня.

 

– Продолжите фразу: «Читайте Пушкина – потому что…»

 

– Ну, у меня будет много вариантов… Остановлюсь на хрестоматийном: Пушкин – наше всё! Он был, есть и будет – как к нему ни относись. Это поэт удивительной светоносности и гармонии. Он не встраиваем ни в какие иерархии! Пушкин сам о себе всё сказал в своих стихах: он – пророк. И таких гениев – единицы в мировой истории: Шекспир, Данте, Гёте.

 

– Но, согласитесь, пушкинский лексикон устарел. Нынешние школьники мало что понимают в «Евгении Онегине»…

 

– Да что это за дурацкий подход: мол, лексикон должен быть универсальным на все времена? Если ребёнок не знает, что такое вежды – это не проблема Пушкина! Представьте себе логику поэта: нет, это слово я употреблять не буду, его же 200 лет спустя школьник не поймёт! Ну, ерунда какая-то, честное слово… В поэзии всё дело – не в словах. А в музыке, что звучит между строк.

 

Вот «Слово о полку Игореве» – устарело или нет? А оно написано давным-давно! А стихотворение Ах Астаховой устаревает по факту его написания… Нет, ребята, Пушкин вечен, он – сама жизнь.

 

– Читают ли поэты прозу? Какую – спрошу у Константина Комарова…

 

– Стараюсь внимательно следить за современной прозой. Но читаю меньше, чем хотелось бы. Недавно купил нашумевший роман Янагихары «Маленькая жизнь». Читаю и как литературный критик, и ради собственного читательского удовольствия.

 

Горячо всем рекомендую – Маканина, Битова, Искандера, Распутина. Также очень интересен новый реализм. Много копий сломано в спорах о его состоятельности, но это действительно литературное явление. Прилепина, Гуцко, Садулаева я читал мало. Но вот прозу Романа Сенчина ценю высоко. Говорю это не как его друг: я начал читать Сенчина задолго до нашего знакомства. Он актуализировал опыт таких забытых писателей, как, к примеру, Глеб Успенский или Гарин-Михайловский – с их очеркистским началом. У Сенчина заметно выделяется роман «Елтышевы». В нём квинтэссенция сенчинского писательского дара. «Елтышевы» – жёсткий и честный взгляд на нашу жизнь. Мне нравятся и рассказы Ромы – ёмкие и хлёсткие, оставляющие длительное читательское послевкусие.

 

Что касается модернистской прозы, она тоже заслуживает внимания: Людмила Улицкая, Людмила Петрушевская, Марина Палей, Анна Матвеева. Назову ещё Михаила Шишкина – писателя для писателей. И, конечно же – своего земляка Лёшу Сальникова, который выстрелил своим романом «Петровы в гриппе и вокруг него». К слову, Сальников вышел из литстудии Евгения Туренко, где начинал как поэт.

 

Вообще, поэту необходимо читать прозу – чтобы менять свои поэтические регистры. Не стоит соприкасаться с одной лишь поэзией: есть ещё и драматургия, и нон-фикшн, и литературоведение, в конце концов! Если поэзия всеобъемлюща, то поэт должен читать всё на свете!

 

– В то же время в списке авторитетов современного общества поэтам отводится «…надцатое» место. Как относитесь к этому?

 

– Нормально. Так и должно быть! Сайт «Антологии современной уральской поэзии» называется «marginally.ru». Мне кажется, это очень верное определение: поэзия маргинальна по своей сути. Было бы очень странно услышать от ребёнка: «Хочу стать поэтом!»

 

Поэзия дело неблагодарное. И пишутся стихи не для социума – а для вечности. Это попытка человека разобраться с самим собой. И для общества сейчас вся литература маргинальна. А уж поэзия – в квадрате.

 

– Где проще выживать поэту – в мегаполисе или келье?

 

– Позволю себе очередную цитату: «Каждый выбирает для себя женщину, религию, дорогу…» Есть поэты, которых просто невозможно представить вне жизни большого города. А кто-то, помнится, призывал: «Не выходи из комнаты, не совершай ошибку» (улыбается). Действительно, совершенно не обязательно объезжать весь мир, чтобы его отразить. Эмили Дикинсон вот как раз из комнаты вообще не выходила, что не помешало ей стать одним из лучших американских поэтов.

 

Я, наверное, больше поэт городской. А келью можно организовать где угодно. А ещё можно написать себе пространство и в нём жить!

 

И Урал, и Сибирь – это территории с энергетикой, благоприятной для написания стихов. При том, что Екатеринбург словно сдавливает тебя, не дает расслабиться. А в Новосибирске ощущается размах. Неслучайно здесь Владимир Берязев пишет длинные эпические стихи и поэмы.

 

– Насколько различны цели жизни у поэта Комарова и критика Комарова?

 

– (После паузы) Поэт Комаров старается писать хорошие стихи. Для меня письмо – средство выживания. Не могу долго не писать стихов. Поэтому не вижу ничего плохого в слове «графомания» (улыбается).

 

Цель критика – в периодических публичных высказываниях об интересных явлениях. Да, критику Комарову хотелось бы влиять на умы. Но, похоже, это утопия.

 

– Главный способ самопрезентации поэта – это книга, выступление, публикация в ЖЗ, телеэфир или соцсети?

 

– В этом смысле я человек довольно консервативный, если не сказать – ортодоксальный. В нашей по-прежнему логоцентричной стране стихотворение, опубликованное в толстом литжурнале, важнее – даже если его прочтут два десятка человек. Текст на сайте «Стихи.ру» могут прочесть 20 000 пользователей. Но поэзия подразумевает систему фильтров – в лице редакторов отделов поэзии в журналах, к примеру. Стихи должны выходить на бумаге, а не в сетевом хаосе. Именно это является легитимизацией поэта, всё остальное – бонусы. А если ты в процессе написания стихотворения думаешь, где, как и кому его презентуешь –получается коньюнктура.

 

– Что дают молодому писателю ежегодные форумы «Липки»?

 

– Мне они очень нравятся, был там семь раз. Это одна из немногих возможностей и получить профессиональный отклик, и пообщаться с большим количеством себе подобных. Ну, а лекция Маканина, встреча с космонавтом Титовым – это может быть только в Липках!

 

Эти форумы мне очень многое дали. Помню, Ольга Ермолаева разнесла мою подборку в пух и прах. Долго приходил в себя. Но это была необходимая встряска и закалка воли. Больше всего мне нравится семинар журнала «Вопросы литературы», где под руководством Игоря Шайтанова статьи обсуждают по гамбургскому счёту. Оттуда вышли почти все ведущие молодые критики – к примеру, Елена Погорелая, Валерия Пустовая… Интересны и поэтические семинары «Звезды», «Знамени», «Невы».

 

– При этом тиражи толстых журналов падают – что делать?

 

– Никто не знает. Возможно, следовать примеру журнала «Урал», вокруг которого постоянная движуха – круглые столы, литературные и музыкальные фестивали. В мае в четвёртый раз у нас прошёл фест «толстяков», я был модератором совещания «Урал – опорный край литжурналов». Приезжали коллеги из Москвы, Питера, Новосибирска, Нижнего Новгорода… «Толстяки» живы – вот что главное.

 

– Что благотворнее для поэта – семья или романы?

 

– По моему глубокому убеждению, поэт – существо не семейное. Поэтому, конечно же, я за романы. Нет, кому то и повезло с женщиной на всю жизнь – как Бунину или Мандельштаму…

 

Поэт постоянно движется – сквозь, напролом. Какое уж тут лоно семьи… Семья – шанс творческому человеку обытоветь, об этом писал Маяковский, с его патологической боязнью мещанства. Быт убивает поэзию. Так что поэт и семья – это две вещи… крайне трудно совместимые. Блин, как можно заводить детей, когда ты сам большой ребёнок?! Не могу представить себе Гумилёва, проветривающего подгузники…

 

– Каких уральских поэтов читает губернатор Свердловской области?

 

– Без понятия! Но мы с г-ном Куйвашевым знакомы: несколько лет назад он принял делегацию литераторов из журнала «Урал». Хорошо пообщались.

 

А мэр Екатеринбурга – сам поэт, причём неплохой. Евгений Ройзман много читает, в его кабинете – портрет Бродского, он даже участвовал в битве поэтов на фестивале! Москвич Александр Казинцев, увидев это, сказал: «Не представляю Собянина на одной сцене с поэтами…»

 

Но вообще-то художник и власть всегда должны быть по разные стороны баррикад. Не Пушкин – поэт времён Николая Первого, а наоборот! У поэта своя власть, и по мощи мало что может с ней сравниться.

 

– Кто сильнейший поэт Урала за последние полвека?

 

– Любая иерархия сомнительна. Поэзия Урала – лирический авангардизм с густой, жёсткой метафорикой. В фундаменте Уральской поэтической школы – Решетов, Казарин, Никулина. Алексей Решетов – потрясающий автор. Безумно обидно, что за пределами региона его практически никто не знает. Весной в Березниках проходил традиционный фестиваль его памяти, где мне подарили его замечательный трёхтомник – всем рекомендую!

 

– А что для вас значит УПШ?

 

– Сложно ответить однозначно. К примеру, Виталий Кальпиди считает, что это именно школа как таковая – приходишь и учишься. Думаю, УПШ – это всё же собрание индивидуальностей. При этом я очень уважаю Кальпиди и Марину Волкову – это настоящие катализаторы регионального литдвижения, авторы реально прорывных проектов. Именно благодаря УПШ я попробовал свои силы в переложениях с французского, зарифмовав верлибры Винсана Кальве – вышел коллективный сборник билингва.

 

– Ведёте ли дневник поэтических наблюдений?

 

– У меня по блокнотам разбросан целый реестр рифм. Начиная стихотворение, периодически отталкиваюсь от интересной рифмы – отчасти подобным способом работал Маяковский. Но стихи интересно себя ведут: они пишутся даже тогда, когда их не пишешь! Юрий Казарин любит признаваться, что всё время думает стихи.

 

Ещё бывает, стихи снятся. Хотя в последнее время во сне приходят только неологизмы и всякие интересные слова: к примеру, «гиппопотом» – это бегемот-прокрастинатор. Приснилось и то, что поэт, отразивший всю боль и неприглядность нашей жизни, должен носить фамилию Есенчин. И так далее.

 

Люблю писать стихи о стихах. Основные темы – жизнь, смерть, любовь, поэзия. Каждая книга – попытка отчеркнуть этап своего поэтического говорения. Хотя довольно трудно ломать себя, расшатываться, осваивая новую поэтику.

 

Весной в Екатеринбурге посчастливилось познакомиться с поэтом Томасом Венцловой – удивительнейшим человеком. Он говорит, что от поэта должно остаться примерно 35 стихотворений – сильнейших, настоящих. Думаю, пока я написал таких с десяток – три из них в прошлом году. А лучшее стихотворение – крайнее, тут я снова согласен с Маяковским.

 

– Без чего не проживёте и дня – без Интернета, сигарет, пива?

 

– Без поэзии. Без всего остального – прожить можно, ручаюсь.

 

– Премия «Большая книга» – 3 млн руб. На что потратили бы такую сумму?

 

– Ох, ну и вопросики у вас… В принципе, как любой нормальный писатель, я бы просто жил на эти деньги. Премия за одну книгу позволяет написать следующую. Мы живём в страшное время, когда три миллиона не способны обеспечить что-либо реальное – разве что автомобиль. Но зачем он мне? Придётся же вечно быть за рулём и отказываться от выпивки… (улыбается)

 

– А вот, к примеру, футбол и Комаров – близки друг другу?

 

– Угадали – очень. Сам играю – в основном в полузащите, где требуется креативность и мобильность. Футбол – мой главный антидепрессант: беготня по выходным с пацанами прочищает кровь. Полученного драйва хватает, чтобы продержаться полнедели нормальным человеком.

 

С 1998 года болею за «Локомотив». Счастлив, что команда после долгого перерыва вновь стала сильнейшей в стране. Хотя, по большому счёту, футбол и российский футбол – два разных вида спорта. Хочешь получить удовольствие – включи матч с участием «Барсы» или «Реала», «Ювентуса» или «Баварии»…

 

В футболе вообще-то много поэтического. Поэзия стихам не тождественна. Есть люди, не написавшие ни строчки – но в моих глазах они поэты больше, чем некоторые авторы множества стихотворений. Поэзия это полнейшая самоотдача своему любимому делу. В этом смысле Месси – поэт футбола.

Рекомендуем:  Русский коматоз на Лазурке

 

– А кого из поэтов цените так же, как Месси?

 

– Мне очень нравится поэзия Серебряного века: Блок, Гумилёв, Цветаева, Сельвинский, Багрицкий, ранний Тихонов. Маяковский, естественно – отдельной строкой. Близки мне и метаметафористы (Парщиков, Ерёменко, Жданов), и «Московское время» (Гандлевский, Кенжеев, ранний Цветков). Симпатичны западные верлибры. Уитмена вот очень люблю. Примеров удачных русских верлибров крайне мало: пара у Хлебникова, пара у Блока. Сильно сомневаюсь, что у русскоязычного верлибра большое будущее. Да и настоящее сомнительно. Не очень приветствую и нарратив в поэзии, для этого есть проза. Стихами надо говорить только то, что можно сказать только стихами.

 

– Что для вас значит слово «звезда», насколько оно уместно в поэзии?

 

– Абсолютно неуместное слово! Оно отдаёт попсовостью. А выражение «звёзды современной поэзии» – звучит просто оскорбительно. Пусть будут звёзды современной эстрады, ничего не имею против. Ну, разве что в маргинальном контексте можно заявить такое: «Лёня Губанов – звезда московских подворотен и рюмочных…»

 

– А как же тогда именовать такого сильного и харизматичного поэта, как Константин Комаров?

 

– Слово «поэт» не требует ни эпитетов, ни синонимов. Так что, думаю, к словосочетанию «поэт Комаров» не стоит ничего добавлять (улыбается).

КОНСТАНТИН КОМАРОВ 

* * * Время истекает потом и слюной, кровью, и стихами, и тобой, и мной, рюмкой и стаканом, чьей-то пьяной рожей время истекает, да истечь не может. Время протекает, как дырявый таз, мимо телекамер, мимо них и нас, через визг трамваев, через чью-то речь, время размывает контур зыбких плеч. Ты теперь такая, вроде, и не ты… Время истекает – ни к чему бинты. Обнулился таймер, треснуло стекло. Всё осталось тайной. Время истекло.

* * * На третьей остановке от тебя я был с автобуса за безбилетность ссажен, и вышел в мир, бессовестно грубя всем встречным, ну, а ты осталась с Сашей, иль с Колей ли, а чёрт их разберёт: все на одно лицо, и то – рябое. Я сплю и твердо знаю наперёд, что завтра за углом столкнусь с тобою под серым, кем-то высосанным небом, лишённым даже оспинки огня, и извинюсь, а ты пойдёшь за хлебом: без хлеба жить сложней, чем без меня.

* * * Так пишут в речке вилами о гибели вещей: казнить нельзя помиловать без запятых вообще. Здесь запятых не надобно, за миг до тишины, раз выдоха параболы творцу разрешены, а точки нам заказаны, как пустоте зажим, извечно недосказанный язык незавершим. Скребётся ноготочками новорождённый стих, мы ставим многоточия – по сути, только их…

* * * И конница окон, и оклика клинок, двоим постель – побольше, чем полцарства. Я был с тобой – я не был одинок, – я думал, что не кончится пацанство. Пацанство кончилось, и сузилась кровать, и я в себя просыпался, как греча. И мне, как прежде, нечего скрывать. Но – открывать… Да чё уж: крыть-то нечем.

Письмо Н. А.

Если душой не кривишь, значит, душу кровавишь, вечный стратег застарелой незримой войны, но тишина пианино, лишённого клавиш, кажется мне безысходней простой тишины.

Чёрные вороны красятся в белых и каркают громче, стая огромна, но каждый прекрасен и крут, старыми сказками кормит их новенький кормчий, им всё равно, и они с удовольствием жрут.

Может быть, правда – темны аллегории эти, только ведь я не пишу проходные хиты, но пустота, где живут лишь поэты и дети, кажется мне необъятней простой пустоты.

Я заскочил в этот мир покурить и погреться, курево есть, а тепла – невеликий улов, только слова, что срезаешь с поверхности сердца, кажутся мне повесомей обыденных слов.

Что мне ещё рассказать тебе, милая Нина, не забывая пока, но уже не любя? Может, как Батюшков видел во сне Гёльдерлина, так же во сне я однажды увижу тебя.

Хочется радости, блин, да вот как бы узнать бы, где эта радость, да рифма опять не велит. Всё заживает, всегда заживает до свадьбы, всё заживает и после уже не болит.

Время пройдёт, ничего не поставив на место, промарширует по нам, как военный парад, но, поддевая зрачком глину этого текста, может быть, ты улыбнёшься, и я буду рад. * * * Отсутствие вещей ещё терпимо, страшнее, если нету вещества и за окном моим куда-то мимо пустого мира падает листва.

На потолке гнездится что-то злое, от вакуума страдает голова, в тетрадях толстых под чернильным слоем беспечно растворяются слова.

И толку ни на грош душе нетленной, когда её во лжи не укорят, капроновая тишина вселенной абстрактна, как и всякий звукоряд.

И я уже не ощущаю пластырь на пальце, что об воздух раскровил, с небес осенних вниз стекает плазма, бессильная земле прибавить сил.

Я поглощён привычным этим адом, но есть ещё единственная нить. Как хорошо, что ты со мною рядом: тебя-то уж никак не отменить… * * * Подковырнуть снежок слегка носком и на скамью усесться, зима начальная сладка, как сигарета после секса.

Снег, тонкий-тонкий, как капрон, асфальта покрывает дикость. И веришь: победит добро, как говорил об этом Диккенс.

Почувствуй: время расползлось и не зудит теперь под кожей, Всё растворил – и боль, и злость – сей снег, на счастье так похожий.

Взгляни, как нежно этот снег облепливает твой ботинок. А ты ведь просто человек. Ты – человек, а он – бытиен.

Ты глохнешь от трамвайных визгов, ты пьёшь чаи и ешь варенья… А тут – смотри! – всё в снежных искрах пространство поглощает время.

Заворожённый и весёлый, сидишь, свободно, без нажима, в себя вдыхая невесомость кружащих в воздухе снежинок.

Сидишь ты, молодой и дерзкий, с блистанием в глазах лихим, и понимаешь: снег, как детство безвременен, и – как стихи. Нащупаешь в кармане пачку, достанешь и сорвёшь фольгу, покуришь глубоко и смачно и поваляешься в снегу.

И будешь прыгать, как апачи, и чушь весёлую замелешь. И вновь закуришь… И заплачешь… Хоть и считал, что не умеешь. АККОРДЫ КОНДОРА

Я никогда не видел кондора, возможно, он похож на ястреба, зато твои шальные контуры сквозь призму строк видны мне явственно.

Махни рукой мне, красна девица, да хоть бы брось в меня паяльником, любовь на два разряда делится: есть идеальная и одеяльная.

Платочек хоть оставь оброненный, во тьме густой дорожку выбели, ты знаешь, что моя ирония растёт из ежедневной гибели.

Не по моей душе ушитая, привычно рвётся смерть бумажная, а жизнь всегда так неожиданна, как расчленённый труп в багажнике.

Я много кофе пью, да и покрепче что, лишь от тоски, а не от гонора, и ангелы кричат, как кречеты, а я хочу услышать кондора.

А люди ходят коридорами, всё время ходят коридорами, а люди лязгают затворами, а люди мучатся запорами.

Поэты мечутся по вечности, как в трюме крысы корабельные, поэты дохнут от беспечности, пропив свои кресты нательные.

А я тебя хочу взять за руку, из темноты сердечной вычленя, и отвести куда-то за реку, хоть сказочную, хоть обычную.

Да только кондор мой не пустится в такие бешеные странствия, его единственная спутница – моя безумная абстракция.

И я останусь в этом городе, в чушь несусветную закованный, ведь крылья кондора проколоты стихов стальными дыроколами. Так стоит вовсе чем-то клясться ли, когда нервишки так поношены?! Мой кондор не сойдёт за ястреба, что, падая, кричит по осени.

* * * То ли ангел спичкой чиркнул, то ли в подворотне чикнул блатарёк ножом.

То ли оголённый провод мне даёт последний повод, чтобы я ушёл.

Я остался. Мне осталась самая большая малость скользкого пути.

Смерть – нехитрая наука. Прекрати мне сниться, сука! Просто прекрати…

Андрей Снегирев   10.09.2012 10:14  Заявить о нарушении

* * * …божишься бросить, начинаешь заново, и ничего не понимаешь сам, читаешь наизусть стихи Губанова бальзаковского возраста мадам,

буравишь потолки, глотаешь мультики, занюхиваешь водку рукавом , и на бумагу льёшь потоки мутные такого, чего нет ни у кого,

не можешь объяснить, молчишь безудержно, и вдавливаешь девочек в матрас, да извергаешь помощней Везувия с утра проклятья миру, матерясь,

зависнув меж людями и поэтами, не можешь ни подняться, ни упасть, и точно знаешь, что хотел не этого, но властвуешь и не меняешь масть…

* * * Перед смертью не морошку Мне, а шкалик поднесут, И душонка скоморошья Полетит на высший суд. И промолвит мне апостол, Бородёнку бередя, Что закрыт мне к раю доступ, И что зря таких родят. Крикнет, подавив отрыжку: «Охренел совсем, видать». И отправится вприпрыжку Тело божье доедать.

* * * 500 шагов до магазина. Всего-то ничего. Чуть-чуть. А будто тянешь в мокасинах тяжёлый по болотам путь. И, вроде, это не с винца, и, вроде, трезвый без рисовки, но чувствую кило свинца, зашитое в мои кроссовки.

Там, в кухне, трёп, что все умрём, что умирать, мол, неохота. А я топчусь под фонарём, как топчется в грязи пехота,

и шагу сделать не могу: настолько всё смешно и плоско, и на замёрзшее рагу похожи улицы Свердловска.

Скорей – туда. Мне страшно здесь, где свет на темень наплывает. Скорей. Под кофты девкам лезть, и есть, и пить, раз наливают.

Ведь я не бог и не герой, их полномочий не ворую. Я просто послан за второй, а там, на кухне, ждут вторую…

* * * Такая ночь на свете белом, такая тьма и тишина, что понимаешь только телом, насколько гибельна она.

А звёзды скалятся недобро и всё зовут меня туда, где ледяные лижет ребра беспозвоночная вода,

где вечно безответно эхо, насколько громко ни кричи, где тихо тлеют тонны смеха, спрессованного в кирпичи,

там даже дышится натужно, там уязвима вся броня. Я знаю: мне туда не нужно, но кто-то знает за меня.

Поэты все уходят дружно когда-то в эти ****я.

* * * Смотрели, и не моргали, и видели свет и боль, так режут по амальгаме своё отраженье вдоль,

и делают поперечный контрольный святой разрез, и волчьей, и птичьей речью напичкан кирпичный лес.

Да кто я, стихи диктуя себе самому впотьмах? Так первого поцелуя боится последний страх.

Так плавится мозг наш костный, на крик раздирая рот, так правится високосный, вконец окосевший год.

Так ночью безлунно-сиплой, когда не видать стиха, бесшумно на землю сыплет небесная требуха.

По скользкому патефону скребётся игла зимы. И в зеркале потихоньку опять проступаем мы.

* * * Безветрие. Подайте бури мне, ведь скоро мне не надо будет бури. Мы с зеркалом играем в буриме, оно со смертью жизнь мою рифмует.

Придуманные пляски на ноже кончаются нелепей с каждой строчкой, из знаков препинания уже я всё дружней не с запятой, а с точкой.

Не те слова, мелодия не та, что мне играла в беззаботном детстве. В мои, кажись бы, скромные лета почил уж Веневитинов чудесный.

Ещё чуток – и Лермонтова я переживу, живучая скотина. Мне скажут, что я жизнью провонял, что стих мой – обезвреженная мина.

А далее Есенин там попрёт, а дальше – Пушкин, Байрон, Маяковский, и, не дай бог, вперёд меня помрёт какой-то нежный верлибрист московский.

Но бог не даст. Он сдачи не даёт, а стихотворство – вовсе не от бога. Зажился я… На лестничный пролёт пойду курну – убью себя немного.

* * * Алексею Котельникову

Привет. Живи. Пока. Люби. Спокойной ночи. Как коротка строка, но жизнь ещё короче.

А смерть ещё длинней. Отдавши зуб за око, я вряд ли стану злей от твоего упрёка. Мне чужды пыл творца и ревность графомана, я всё прочёл с конца и вымер слишком рано.

Я слишком поселков для полиса такого. На память узелков завяжешь – и готово.

Мне мерзостно смотреть, как мыши глину месят, но если хоть на треть ты понял этот мессадж,

то значит – всё путём, и я рублю осину.

А главное – потом. О главном – не под силу.

* * * Наплевать, что слова наплывают друг на друга в усталом мозгу. Обо мне ничего не узнают, если я рассказать не смогу.

Но не в этом ирония злая задыхания строк на бегу. О тебе ничего не узнают, если я рассказать не смогу.

Снова рифмы морскими узлами я бессонные строфы вяжу. Ни о чём ничего не узнают, если я обо всём не скажу.

* * * Горит звезда. В окно струится ночь – нет лучше для стиха инварианта. Но, фабулу пытаясь превозмочь, клубок из рук роняет Ариадна.

Пульс нитевиден. Голова болит. Со всех сторон рассеяна Расея, и звуков тупиковый лабиринт теснится в горле пьяного Тесея.

Осиротел лирический плацдарм, но боль в виске пульсирует не к месту – всё это нужно, чтоб была звезда – «Послушайте!..» И далее по тексту.

Понравилась статья? Поделиться с друзьями:
Добавить комментарий

;-) :| :x :twisted: :smile: :shock: :sad: :roll: :razz: :oops: :o :mrgreen: :lol: :idea: :grin: :evil: :cry: :cool: :arrow: :???: :?: :!: