Наталия Черных. Неоконченная хроника перемещений одежды

Недавно в издательстве «Эксмо» вышел новый роман писательницы и поэтессы Наталии Черных «Неоконченная хроника перемещений одежды», действие которого происходит в лихие 90-е годы. Мы поговорили с Наталией о том, как создавалась эта книга, о судьбе главной героини и ее собственной судьбе.

Расскажите, как задумывался и создавался ваш новый роман?

«Неоконченная хроника перемещений одежды» — мой второй роман. Когда он писался, у него было другое, рабочее, название — «Черкизон». Первый называется «Слабые, сильные», опубликован в 3 и 4 номерах журнала « Волга» за 2015 год. Этот роман вошел в длинный список премии «Большая книга». Так себе победа, но с характером. Благодарю замечательного редактора Анну Сафронову, которая и решилась опубликовать эту книгу. Темы — неприкаянные герои, да еще и наркоманы, разные периоды девяностых, идущие одна за другой смерти героев — это непопулярно. Хотя если написать сценарий, выйдет забавный сериал.

«Неоконченная хроника перемещений одежды» писалась отчасти из сопротивления материалу первого романа, который разволновал, отчасти потому, что хотелось создать произведение линейное и ординарное, с несколькими удобоваримыми для среднего читателя сюжетными линиями, с трепетной влюбчивой героиней, у которой было бы необычное занятие. Как получилось, не мне судить, но, думаю, получилось. Это более счастливый ребенок, чем старший, так сказать, роман. Одна деталь все же важна. У героини сложное заболевание, нейро-иммунное, и потому говорит она как бы скандируя, отрывисто. Так и старалась писать: фразами речи героини.

Много ли вас в ваших героях?

Конечно, я там есть. А еще больше моих знакомых и просто людей, с которыми ехала в транспорте, лежала в больнице (и со мной случались болезни). Но Илька все же на меня непохожа. Она одновременно и уверенней, и застенчивей.

Мы застаем Ильку в период ее несчастливой влюбленности в Никиту. Влюбленность — это само по себе хорошо или страшно? Для чего, на ваш взгляд, людям дана способность влюбляться?

Когда человек влюблен, на него пристально смотрят и ад, и рай. Примерно так высказался о влюбленности философ Владимир Соловьев. Влюбленность, пожалуй, единственное, что есть до конца светлого в человеке. Если бы не влюбленность, поистине чудесная способность увидеть в человеке святыню, что влюбленные и делают, первые чувства создали бы в человеке тяжелое и мрачное настроение. А влюбленность любую, даже случайную, связь поднимает до светлого восторга. Влюбляться просто необходимо. Без влюбленности нет личности.

Илька влюблена в Никиту почти весь роман. Сначала она полна предощущением любви, а после трагической кончины Никиты всячески старается сохранить эту любовь, хотя это трудно, опасно и почти нерелигиозно, а она очень религиозна. Влюбленность и любовь, которые длятся даже после смерти одного из влюбленных, заслуживают уважения. Все это сокровенная жизнь сердца, она прекрасна.

У меня от 90-х в вашем исполнении ощущение затянувшегося конца света, все уже где-то за гранью. Это мои фантазии или часть замысла? Чем были 90-е для вас?

В «Неоконченной хронике» не просто девяностые, а середина девяностых, 1994-1998 гг. Это особое время, когда изменялись нормы поведения (скажем, у моих знакомых появились ПК), восприятие вещей и человеческих отношений, и уже закончились эти самые затянувшиеся похороны прежней страны. Не конец света, а смерть страны, инфантильным обитателем воспринятая как конец света. Меня еще тогда раздражала эта пластиковая «загробность».

В 1994 году я перестала тусоваться на Арбате с закрытия «Джалтаранга». Это было единственное место, куда можно было прийти и встретить кого-то без предварительного договора. Это была одна из последних точек общения волосатых. Это такой народ, если угодно. Для меня закончился очень важный период моей жизни. До 1994-го я впитывала все, что могла, развивалась, восстанавливалась после очень сильной драмы, писала стихи и рисовала. Что интересно, от больших работ пастелью, сделанных тогда, не осталось ни одной. После 1994 меня, как губку, начали выжимать.

Если говорить о девяностых целиком, это был сложный и противоречивый период, нечто вроде многоуровневой игры, и совсем не моей игры, хотя именно я и есть дитя девяностых. Не те, кто моложе, и не те, кто старше хотя бы на три года. Я получила диплом в 1988-м, так что в самом начале девяностых должна была стать надеждой и опорой культуры отечества, молодым специалистом-библиотекарем. А я в 1989 году пришла умирать на Арбат. Работать по специальности и жить невозможно было, зарплата 80 рублей, идти в бизнес или замуж было против принципов. Идти замуж только для того, чтобы выжить? Никогда. Так что надежда и опора совершила социальное самоубийство.

Вещи беспомощнее людей. Это новое милосердие, звучащее в вашем романе, заставляет многое пересмотреть. Как вы считаете, вещи наделены сознанием?

Конечно, нет. Но вещи — первое напоминание о контактах с людьми и о людях. Об их характерах, об отношении к ним. У растений и животных вещей нет. Так что отношение к вещам — это отношение и к людям тоже. Идея восстания вещей против людей некогда была очень популярна. Сейчас многие из литераторов интересуются влиянием рекуррентных нейронных сетей на человеческое творчество. Но все время забывается, что это влияние опосредованное, идущее через вещи. Тут связь не прямая, не текст-человек, а человек-вещь-текст. Для начала адепт знакомится с планшетом, затем уже с текстом. Даже в случае цифровой агрессии, в которую не верю, вещи станут буфером между человеком и средой, каким они уже много тысячелетий и являются.

Кем вы себя ощущаете больше — поэтом или прозаиком? Как вы пришли к прозе?

Я поэт, что в прозе и видно. Меня много лет пугали разные литературные знакомые, что как поэт я не смогу написать приличную прозу, потому что поэт не только не может написать приличную прозу, но даже составить подбор своих стихов для журнала, так как для него все вещи одинаково важны, и он не способен выбрать лучшие стихотворения и расположить их в наиболее выгодном порядке. У поэта, мол, другие задачи, ему нужно транслировать и визионерить. Эта точка зрения внутри литературной среды на самом деле довольно агрессивная, хотя и меньше, чем противоположная: я все могу одинаково (ведь я поэт-профессионал). Проза дается поэту, как коробка конфет на юбилей. Ее можно съесть, можно отправить в кухонный ящик, можно отнести в детский дом, можно собрать знакомых на чаепитие, а можно раздать на улице. Написание романа — последний вариант. Если роман пишется не на заказ и не за деньги, четкой цели он не имеет, но все равно кормит, в том числе и материально. Как и стихи, прозу пишу примерно с четырнадцати лет. Поначалу это было фэнтези, но тогда такого слова не было в обиходе. Собственно, книги у меня есть, но пока они не опубликованы.

Рекомендуем:  Алексей Макушинский

Можно попросить Вас подарить нашим читателям одно свое стихотворение?

Конечно, с радостью! Примите вместе со стихотворением мои самые теплые пожелания.

*

— Пляши и пой — на середине мира, По камешкам обочины танцуй. Нальют вина, в карман положат сыра И бросят на прощанье поцелуй. Но кто кольцо жестокое расправит, Сердечный и смертельный твой недуг? Твои ладони — кто же их восславит, Нагой и беззаветный разум рук; Восславит их живые очертанья, В которые порой глядится Бог? О руки-руки, слуги-египтяне, О спутанные волосы дорог! Пляши и пой — от самого порога — Бороздья горя, выпуклость Земли. Пляши и пой — последнюю дорогой Босой отец уводит дни свои… 1992

Беседовала Надя Делаланд

Ночи тогда были тревожные, но и не работать круглосуточно мы не могли – беспокойные клиенты приносили много проблем, но и, подчас, много прибыли. Альтернатив нам не было, поэтому вся округа ломилась в мои палатки. В период расцвета их было пять штук рассеяно по городу. Часть я арендовал, часть, фактически, была моей собственностью (хотя документов толком не оформлялось в те годы).

Однако, ночь на ночь не приходилась. Опять же, и продавцы ночью борзели, лихо срывая ценники с наиболее ходового товара, и завышая цену в разы. За что периодически получали люлей, как от меня (хозяина), так и от возмущенных покупателей… Однако главная беда ночной торговли была в беспределе. Всю ночь братва гуляла («работала», типа), а власть тогда менялась, как на украинском хуторке времен гражданской, и никогда было непонятно до конца, крышевать тебя приехали, или – грабить по-просту… В общем, кто жил – тот помнит, а тем, кто не застал – и объяснять нечего. К палатке подъехала белая «шаха» (шестерка жигулей на сленге).

У меня сразу противно кольнуло в левой части груди, и интуиция меня не обманула: пожаловали самые (на тот момент) отморозки. Хуже этих ублюдков трудно себе представить было о ту пору. Их век был столь недолог, что у меня всегда создавалось ощущение, будто они торопятся сотворить как можно больше наиболее омерзительных гадостей, чтоб заслужить себе внеочередной рейс в Ад. Ничем иным я не могу объяснить эту беспредельную и бессмысленную кровожадность, жестокость и подлость до сих пор! Из шахи вывалилась пьяная братва. Поначалу долго че-то кантовались перед палаткой (сговаривались, как им лучше «окучить» продавца), но в последний момент кто-то увидел меня, и делюга пошла по другому руслу:

— Здорово, барыга! – это мне, типа… — И тебе не хворать, Паленый! – все «погонялы» изменены. Их обладатели хоть и мертвы ныне, но… не хочу даже здесь и сейчас их вспоминать. — Все барыжишь? Водочки нам дай… — Бери. Какой тебе? — Вот такой… — И? — Че – «и»? — За деньги возьмешь, или – записать на тебя? – они меня не крышевали, но по взаимной договоренности, при ежемесячном расчете с «крышей», я учитывал подобные расходы, и уменьшал на них сумму выплат. А уж они потом сами между собой разбирались, кто-кому-чего должен. Как правило, заканчивались эти разборы кроваво… — А слабо тебе, барыга, меня ТАК угостить? Вот пришел к тебе Паленый, а ты ему и говоришь – угощайся, мол, доброго человека всегда видеть приятно, а?! – куражился Паленый – «авторитетный» бандит, отроду которому было чуток больше, чем мне тогда – 23 года! — Паленый, ты ж порядок знаешь. Все всё уже перетерли, не надо опять болото ворошить… — Ты мне, барыга поганый, будешь за ПОРЯДКИ НАШИ ГОВОРИТЬ?! Иди сюда! Иди сюда, блядь, вылезай из своей конуры!!! – здесь он с силой пнул ногой по палатке. Мой продавец усиленно пытался слиться с окружающим ландшафтом. И учился дышать через раз. Чтож, я и не такое видел. Вышел. Наружу. Палатка все равно от них бы не защитила…

Рекомендуем:  Сергей Слепухин

Гопа обрадовано загоготала, увидев меня на «крыльце».

— Иди сюда!!! – подтащил меня за руку Паленый к багажнику шахи: — Синька, открой! – некто метнулся к багажнику, и повернул ключ.

…В багажнике шахи, скрюченный, лежал труп человека. Опознал я его сразу, хотя и вида не подал. Я не патологоанатом, но для диагностики и не надо было им быть: человека явно запытали до смерти. На его теле были следы от ожогов, его явно прижигали окурками, пытали электричеством, глумились всяко, отрубили два пальца левой руки (а может – отпилили), насколько я мог определить в свете карманного фонарика – смерть наступила в результате перелома шейных позвонков и удушья при помощи электрического провода. Это тоже несложно было определить, поскольку орудие убийства осталось на шее несчастного. На ней же виднелись характерные следы.

…В процессе езды, видимо, труп трясло, и провод, ослабнув, с шеи переместился ближе к темечку, от чего стал напоминать терновый венок…

— Видишь?! Видишь, сука, че мы делаем с неприветливыми барыгами?! Я, сука, не люблю барыг, бля!!! Вы все, сука, неприветливые к нам, Настоящим Пацанам! – истерил Паленый. Я стоял с максимально возможным равнодушным видом.

Чудес не бывает. Главное — не впадать в панику. Несчастному я уже все равно не помогу. Если пользоваться терминологией этих уродов – он был барыгой куда круче меня на тот момент. И эти ублюдки его запытали. И ещё (как выяснилось позже) – его жену и дочь. Убили. Какой из этого вывод? А вот какой – они безнаказанно проделали это с довольно крутым по тем временам человеком, которого в городе побаивались и уважали. Я ещё меньше стОю в этой ситуации. Меня убить – можно прямо возле палатки вальнуть. И по телеку не покажут – тиснут в местной газетенке, в разделе «криминальная хроника», что-то типа: «По основной версии, убийство предпринимателя связано с его предпринимательской деятельностью…» — и всем сразу станет все понятно – это тождественно было тогда: «Некого искать, а в том, что убили – сам виноват!»…

— Вижу я, не нравится тебе то, что мы сделали… Не хочешь на это смотреть… Значит, ссышь также подохнуть?! Чуешь, барыга, че тебе приготовили?!

— Не нравится. – неожиданно (даже для себя) твердо и спокойно сказал я, и сплюнул под ноги: — Убить – убили, Бог вам судья, может, покойник и заслуживал этого – мне то неведомо. А вот глумиться над трупом, таскать его по всему городу – не нравится мне это, не по-христиански так. Труп-то чем перед вами провинился? Тьфу! Ментов не боитесь, хуй с вами, Его хоть побойтесь. Все под Богом ходим… — сказал я на каком-то автомате, а в мозгу в это время крутилась одна фраза: «Вот мне и пиздец! К чему эта проповедь? Тоже мне, верующий нашелся. Даже не крещеный, а к Богу взываешь, дурак…».

Повисла пауза. Гопа ждала реакции своего Бригадира, бля. Синька, самый пьяный, уже давно достал волынку, и нервно ей поигрывал…

— Ладно. В натуре, нехорошо! – неожиданно, после мучительной паузы, произнес Паленый: — Иди, барыга, ты, сегодня, прав. Сваливаем, братва. Ты! – он ткнул пальцем в одного из гопы, — и – Синька, езжайте щас в Беляниново, закопайте этого /указательный палец на багажник/ в НАШЕМ МЕСТЕ! А тебе, барыга, так скажу! – Паленый на глазах трезвел: — В следующий раз базар фильтруй лучше! И молчи, о том, что видел – дольше проживешь!

Угу. Дольше.

Насчет «нашего места» Паленый не ошибся – это место действительно стало «ихним». Спустя три месяца на район накатили «мордовцы», и накатили так, что и Паленый, и Синька, и все прочие – полегли в неравном бою. Ухмылка истории в том, что их закопали там же, где они закапывали своих жертв. Тех, кого хоронили целиком. Про взорванных – разговор особый. Паленого, например, заживо сожгли. Пристрелили тока в самый последний момент.

А потом побили и мордовцев…

Сравнительно недавно в Беляниново стали копать котлован под новый не то – коттедж, не то – жилой дом. И обнаружили массовое захоронение. Даже передача по ТВ была… Насчитали 28 (!) трупов (на самом деле, думаю, было больше!) – инвестор отказался инвестировать в дальнейшую застройку, ограничившись малыми потерями, и по – быстрому продал земельный участок. Теперь там – частные коттеджи. Другой инвестор был свободен от комплексов…

Рекомендуем:  Илья Данишевский

Почему? Ну, в первую очередь потому, конечно, что студенчество по определению есть веселая пора. Во-вторых – наше взросление пришлось на смену двух эпох; на наших глазах происходило невиданное и немыслимое. Само время обратилась вспять, целый континент засосало в воронку времени и понесло в темное прошлое. Капитализм, тот самый капитализм, который казался навсегда ушедшим в учебники истории и имевший отношение к реальности не большее, чем рыцарские турниры или боевые колесницы – этот самый капитализм сошел со страниц книг и экранов телевизоров и сделался будничной повседневностью.

Было ясно, что произошла какая-то глупая, мерзостная и позорная катастрофа; смутно предчувствовалось, что добром это не кончится, — по крайне мере, здесь, на Незаможней. Но, с другой стороны, было интересно за всем этим наблюдать. Особенно когда ты молод, беззаботен и у тебя нет проблем тяжелее надвигающейся сессии.

Нет, что ни говори, а время было веселое. В то время можно было приходить на дискотеки в спортивном костюме, и никого это не удивляло. В то время в каждой компании облигатными фигурами были Длинный, Толстый, Лысый и Серый. В то время у слова «пи.дор» не было хорошего смысла. Свет регулярно отключался на два часа днем и на два часа вечером; от перепадов напряжения пиз.дакрякались холодильники и телевизоры, порою случались пожары. Окна на первых и вторых, а с течением времени и на третьих этажах закрывались решетками толщиной в палец, так что если в квартире после очередного включения начинался пожар, выбраться не было ни малейшего шанса. Люди горели, но решеток не снимали – страх перед ограблением был сильней, чем страх сгореть заживо. Входные двери, казалось, могли бы выдержать попадание бронебойного снаряда; подъезды оборудовались кодовыми замками, но почему-то в них по-прежнему было грязно, гнусно и нассано.

Те годы обучили нас паре простых, но важных истин. Например, тому, что никто и ничего тебе никогда не даст, и в последнюю очередь государство. Твое только то, что ты добудешь сам. Тот, чье становление пришлось на 90-е, смотрит как на умственно отсталых на тех, кто хоть на грош верит каким-либо политикам. Он твердо знает, что за всеми красивыми словами и пламенными призывами не стоит и не может стоять ничего, кроме желания устроить очередной передел собственности либо стремления отстоять кровно награбленное. Он не верит в социальное государство. Не верит в солидарность людей. Он знает, что есть только одна надежная связь между людьми – кровная либо семейная (это в идеальном случае, когда муж с женой действительно становятся «единой плотью»). И только в виде особого исключения встречается связь, основанная на товариществе – и то лишь на короткое время.

Вот с чем тогда было туго – так это с деньгами. Что стипендию давали символическую (ее не хватило бы даже на транспортные расходы) – это было еще полбеды. Но чем дольше мы учились в медине, тем яснее становилось, что врачебная профессия, и в советские времена не самая доходная, в светлое время самостийности стала попусту нищенской. Врач в новом обществе был парией, неудачником, ничтожеством. В лагере, наблюдая за сотрудниками медуниверситета, отдыхающими (чуть не все лето напролет) в его скотских условиях, одетых в затрапезные даже по меркам 90-х шмотки, вечно голодных и небритых, — я окончательно понимал, что с выбором профессии лоханулся, причем не слабо. Утешало одно: я выбрал для специализации психиатрию, а там, по крайней мере, скучно не будет.

А деньги… Деньги это всего лишь деньги. С годами начинаешь понимать, в чем настоящее счастье и что такое настоящее наслаждение. Рассуждения о том, какое вино урожая 1968 года лучше – с правого или левого берега Рейна- это все для эстетствующих пед.рил. Самое вкусное вино – это то, что покупается вскладчину в ближайшем гастрономе, а потом распивается из горла в подъезде. Лучшие сигареты – те, что покупаются у подземного перехода поштучно (да, была в начале 90-х и такая опция) и выкуриваются напополам с лепшим другом. И, наконец: ни один самый шикарный отель не сравнится с тем лагерем, в котором отдыхал в студенческие годы. Пусть это даже такой жуткий по бытовым условиям лагерь, как одесский студенческий спортивно-оздоровительный (хе-хе!!) лагерь «Медик».

Понравилась статья? Поделиться с друзьями:
Добавить комментарий

;-) :| :x :twisted: :smile: :shock: :sad: :roll: :razz: :oops: :o :mrgreen: :lol: :idea: :grin: :evil: :cry: :cool: :arrow: :???: :?: :!: