Коронация Зверя Валерия Бочкова

  • В обществе, не имеющем во всех своих сферах внятных ориентиров, жить не только тяжело и опасно, но и попросту обидно. Вот вроде бы ничего опасного нет в том, что отличные книги тонут в какой-то бесструктурной субстанции, в которой не выстроена шкала ценностей. Но когда мне попадается книга, о которой я ничего нигде не читала и узнала по чистой случайности, когда при этом я понимаю, что книга не просто замечательная, но и относится к числу тех, о которых должны были бы говорить и спорить многие читатели, причем самого разного уровня образования, начитанности, интересов, — мне становится невыносимо обидно. Почему о ней не говорят и не спорят? Почему никто не сообщил читателям, что эта книга безусловно хороша, что она их точно заинтересует, захватит, взволнует? Какие цеховые игры не позволяют литературным критикам выполнять свою работу — информировать общество о том, что происходит в книжном мире? Я бы не назвала роман Валерий Бочков «Коронация Зверя» антиутопией. Мне кажется, мир антиутопии все-таки должен состоять из большего количества придуманных черт. Мир же этого романа не отличается от нашего почти совсем. Разве что к началу действия Россией давно уже захвачена Латвия. В основном же — узнаваемая обыденность. Вполне достоверные действия москвичей на следующий день после убийства президента Пилепина. Вешают национал-предателей на Устьинском мосту. Сбивают со зданий рекламу кока-колы. Милосердие, впрочем, тоже стучится в их сердца, как без этого. И ведь можно же было написать в двадцати газетах-журналах: вот, сограждане, вышел роман, в котором речь идет о том, что мы с вами жарко обсуждаем «на кухнях», в фейсбуке и в недобитых СМИ — что будет происходить после того, как в одно прекрасное мгновенье развалится вся эта конструкция из мертвечины и цинизма, в которую превратилась жизнь нашей страны. Миллионам сограждан была бы, уверена, интересна общественная составляющая этого романа. Не меньшее их количество захватил бы динамичный сюжет. Вызвали бы любовь или ужас герои. Захотелось бы, чтобы по этой книге сняли фильм. (Здесь и сейчас — не снимут). Очень многие удивились бы: как вообще удалось «такое» издать? (Очень непросто удалось Леонид Бахнов и Ольга Аминова). Многие поняли бы, что перед ними отличная проза. Возможно, удивились бы тому, что автору удалось соединить беллетристическую увлекательность и настоящую художественность. Но нет. Ничего этого профессионалы литературного пространства не сделали и даже, я бы сказала, не попытались сделать. Ну, вышла книжка, подумаешь. «Мы» ее не замечаем, «у нас» свои резоны, простым смертным непонятные. (На самом деле просто корпоративные. Или, может, боятся?). «Мы» лучше сосредоточим свое (и ваше) внимание на текстах, в которых — вдобавок к их заурядной беллетристичности — еще и ГУЛаг предстает источником великой сермяжной правды или литературных игр. Можно, конечно, утешать себя тем, что время все расставит по местам. Но это крайне обидное утешение. Поэтому я просто радуюсь, что прочитала роман «Коронация зверя». Полагаю, что эта книга должна находиться в центре книжного магазина и читательского интереса. Благодарю автора за художественную самоотдачу. А издателей — за гражданскую смелость.
  • Мы вылезли в окно. Пробирались дворами, потом через какую-то стройку. Неожиданно вышли к пустырю, обнесенному забором.

    Рекомендуем:  Борис Пастернак Февраль. Достать чернил и плакать!

    – «Площадь Революции»… – Задыхаясь, я вытер лицо рукавом. – Метро.

    На станции «Охотный Ряд» было людно и шумно, в испуганном гуле голосов то и дело повторялось одно слово: «Шахтеры». Подошел поезд, мы втиснулись в вагон. Какая-то тетка (лица я не видел, лишь всклокоченный затылок) громко пересказывала события. Вспыхнула неизбежная русская склока, страстная и абсолютно бессмысленная.

    – А вам говорю, мильон! А может, и больше!

    – Вы, гражданка, представляете себе миллион человек? – язвительно вопрошал высокий мужской голос.

    – Вас там не было! – парировала тетка.

    – А я вам говорю, что на всей Лубянской площади может от силы тысяч пять поместиться. Ну семь. Ну уж никак не миллион!

    – Ну, так они с других улиц перли! Вот ведь голова садовая!

    – Не смейте меня оскорблять! – взвился голос до фальцета.

    – Да нужно мне очень! Оскорблять его…

    На середине перегона включилась трансляция в вагоне:

    – Граждане пассажиры! – Мрачный голос машиниста прорвался сквозь треск динамиков. – На станции «Лубянка» высадка и посадка пассажиров производиться не будет. Поезд проследует без остановки. Повторяю…

    Вагон притих, колеса настырно долбили один и тот же нервный ритм. Внезапно взвыла сирена локомотива, с этим жутким воем, усиленным и умноженным подземным эхом, мы вырвались из тьмы и понеслись мимо ярко освещенной платформы. Платформа была забита, эти люди стояли стеной.

    Не сбавляя скорости, мы неслись мимо них; на платформе поднялся страшный гвалт, люди орали, размахивали руками, кто-то саданул бутылкой в окно. По стеклу паутиной расползлась трещина, с той стороны потекла какая-то пузырчатая гадость.

    Мы летели мимо яростных лиц, мимо безумных глаз, мимо орущих ртов – я был уверен, если бы им удалось ворваться в вагон, нас бы просто растерзали. Сирена наконец заткнулась, состав нырнул в туннель. Вагон болтало, я дотянулся до стального поручня, мерзко теплого от чьей-то ладони. Машинист выжимал на всю железку, казалось, он тоже побаивался, что нас догонят те, со станции. Стальной перестук слился в могучий утробный гул, от вибрации пола зудели пятки; мы уже неслись, почти не касаясь рельсов – такое ощущение по крайней мере было у меня. Впрочем, похоже, не только у меня – Зина намертво вцепилась мне в руку, ее ногти все сильнее и сильнее впивались в мою ладонь. Прижав ее плотней, я зачем-то поцеловал ее в макушку, в черный монашеский платок.

    Неожиданно поезд начал тормозить. Хрипло завизжала сталь, точно точили гигантскую саблю. Пассажиров кинуло вперед. Народ испуганно заохал, кто-то во весь голос коротко выматерился. Потом наступила жутковатая тишина. За окном чернел туннель в толстых щупальцах пыльных проводов. Люди начали перешептываться. Некий балагур, непременный персонаж любой группы людей, строгим баритоном произнес:

    Рекомендуем:  Светлана Михеева

    – Поезд дальше не пойдет. Просьба освободить вагоны!

    Никто не засмеялся. Ожили динамики, раздался хруст, словно кто-то мял яичную скорлупу у микрофона. Машинист кхекнул и хмуро произнес:

    – Поезд возобновит движение через несколько минут. Ждем сигнала.

    Он прокашлялся и выключил трансляцию. Снова стало тихо. Было что-то необъяснимо гнетущее в этой тишине: люди молчали, казалось, старались не дышать, точно малые дети, что прячутся под кроватью от Бабы-яги. Впрочем, я сам был не лучше. Беззвучно сделав глубокий вдох, я прикрыл глаза и начал медленно считать от ста в обратном порядке.

    Минуты через три в вагоне снова возник голос машиниста:

    – Ждем зеленого сигнала. Прошу всех пассажиров сохранять спокойствие. Поезд возобновит движение, как только…

    Внезапно трансляция оборвалась. И тут же, буквально через секунду, лампы в вагоне нервно заморгали и погасли. Стало темно, абсолютно темно. В этой кромешной черноте какая-то женщина рядом скорбно выдохнула:

    – Приехали…

    Зина притянула меня, испуганно прошептала в самое ухо:

    – Мне кажется… я задыхаюсь.

    – Дыши. – Я взял ее за плечи, постарался локтями отодвинуть стоявших рядом. – Глубже дыши.

    В другом конце вагона мужской голос нервно потребовал:

    – Ну не напирайте же вы в конце концов, честное слово! Напирает и напирает!

    Кто-то крикнул:

    – Тут женщине плохо!

    – Господи! – заорал кто-то. – Ну сделайте что-нибудь! Она ж падает!

    Поднялся гвалт, казалось, что орут все, причем все одновременно.

    – Ах ты, сука! – Я услышал звон хорошей оплеухи. Вокруг меня матерились, визжали. – Отпусти меня, гад! – истошно вопил сиплый фальцет справа.

    Толпа заходила, кто-то лягнул меня в голень. Я сгорбился, прижав Зину, выставил локти, пытаясь ее защитить. Там и сям включились сизые экраны мобильников, тусклые, как могильные огни, они не освещали ничего.

    – Сигнал пропал! – истерично крикнул кто-то. – Был, а теперь нету!

    Странным образом эта новость тут же остановила драку. Возня прекратилась, по толпе тревожно зашелестело – и у меня нет, и у меня, у меня тоже нет.

    – Ты слышишь? – испуганно прошептала Зина.

    – Что?

    – Пол…

    Я не услышал, я почувствовал. Пол едва уловимо вибрировал.

    – Что это? – прошептала она.

    Я рассеянно пожал плечами, вспомнив про темноту, буркнул что-то неопределенное. Решил не говорить, что мне это напоминает приближающийся поезд. Вибрация определенно усилилась, мужик рядом испуганно спросил:

    – Что там зудит? Вы слышите?

    – Где? Что? – раздалось со всех сторон. – Что?

    Среди гомона кто-то ясно произнес слово «поезд» – и тут же все подхватили и затараторили: это поезд, поезд, другой поезд, с той станции поезд…

    – Он нас не увидит! У нас же огней нет! Там, сзади, красные…

    – Ему по рации передадут! У них тут везде рация!

    – Какая, на хер, рация! Все сломалось к ядреной матери! Рация! Во козел!

    Неожиданно ор перекрыл властный голос:

    – Кончай базар! Это генератор.

    – Какой? Где? Что? – заголосили вокруг.

    – Аварийный генератор. Он автоматом врубается через пять минут, если движку каюк. На нем кондей и освещение…

    Рекомендуем:  Поэтический перформанс в русской поэзии на рубеже ХХ-ХХI вв.

    Точно в цирковом фокусе, тут же включился свет. Человек не успел договорить, и лампы зажглись – вполнакала, мутно, но все-таки это был свет.

    – Ну вот… – спокойно сказал тот же голос.

    Я вытянул шею, пытаясь разглядеть фокусника – им оказался плешивый мужичонка с лицом дворового доминошника. Загудел кондиционер, через минуту состав тронулся.

    – Господи, – прошептала мне куда-то в ключицу Зина. – Я так перетрусила.

    В далекой Москве наступал час рассвета. Погода снова не задалась. Грязное небо из коричневого стало бурым, с большой неохотой впуская утренний свет невидимого солнца. Солнцу так и не удалось пробиться. А дальше дела пошли еще хуже: низкие облака посерели, грузно осели на город, из них начал сыпать мелкий нудный дождь. Такая осенняя гадость явно зарядила на весь день. Дождь шел монотонно, с тихим упорством поливал Арбат и Замоскворечье, Крымскую набережную, Манеж и Таганку, лил на пустые мосты, с тоскливым однообразием стучал по крышам, по мостовым и тротуарам.

    В кремлевском лазарете на потных простынях метался в жарком бреду Глеб Сильвестров; ухо удалось спасти, его пришили, наложив семнадцать швов, но потом началось нагноение, температура подскочила до сорока, и местный доктор с оперной фамилией Хрустальных прописал фортотеррациклин – внутримышечно, по пять миллиграмм, который с ласковым спокойствием колола в бледные ягодицы больного красавица-медсестра Карина, крутобедрая, с мускулистыми ляжками, больше похожая на цирковую наездницу, чем на сестру милосердия.

    На жесткой койке одиночной камеры смертников спала Анна Гринева, главный организатор покушения на президента Пилепина. Ей снился Николай Королев по кличке Харон – ее последний мужчина, профессиональный солдат и профессиональный убийца, но в целом очень симпатичный человек. В темное окно, забранное решеткой, мерно стучал дождь, Анна тихо улыбалась во сне. Жить ей оставалось меньше часа.

    На Лубянке, в глухом колодце двора внутренней тюрьмы, солдаты расстрельного взвода курили под жестяным навесом, тихо матеря погоду и какого-то лейтенанта Козырева. Солдаты кашляли, щурились, потирали озябшие красные руки, уныло переводя взгляд с грязных луж на мокрую кирпичную стену, у которой, по слухам, расстреляли самого Бухарина. От дождя кирпич стал ярким, почти морковного цвета.

    В подвале внутренней тюрьмы по душным и смрадным коридорам, тяжело топая сапогами, пошли тюремщики. За ними следовала охрана, вооруженная тупорылыми автоматами. Злые с недосыпу, сипло ругаясь, тюремщики с грохотом отпирали двери, камеру за камерой, дверь за дверью. Они что-то орали в темные камеры, кому-то грозили, будто сидевших там можно было еще чем-то испугать. Будто в этом аду у кого-то еще остался страх. Гремели засовы, стучали двери. Открыли и нашу дверь, что, впрочем, уже не имело ни малейшего значения – к этому моменту наша лодка пересекла линию горизонта, и мы вплыли в леденцово-лимонное сияние, за которым, как уверял мой отец, и начинается настоящая жизнь.

    Понравилась статья? Поделиться с друзьями:
    Добавить комментарий

    ;-) :| :x :twisted: :smile: :shock: :sad: :roll: :razz: :oops: :o :mrgreen: :lol: :idea: :grin: :evil: :cry: :cool: :arrow: :???: :?: :!: