Интервью с Олегом Павловичем Табаковым

О жизни и о себе

ИНТЕРВЬЮ

С ОЛЕГОМ ПАВЛОВИЧЕМ ТАБАКОВЫМ

Олег Павлович Табаков родился 17 августа 1935 года в Саратове. Учился в мужской средней школе № 18 города Саратова. Решающее влияние на выбор профессии оказали занятия (1950-1953) в театральном кружке «Молодая гвардия» Саратовского дворца пионеров и школьников.

В 1953 году поступил в Школу-студию МХАТ на курс Василия Осиповича Топоркова. Учась на третьем курсе, сыграл свою первую роль в кино в фильме «Саша вступает в жизнь» режиссера Михаила Швейцера.

В 1957 году О.Н. Ефремов создал Студию молодых актеров, преобразовавшуюся впоследствии в театр «Современник». Олег Табаков был самым молодым из шести основателей нового театра. Роль студента Миши в спектакле «Вечно живые» стала его первой работой в театре. С 1957 по 1983 год — актер театра «Современник». В 1968 году, по приглашению театра «Чиногерны клуб», сыграл в Праге свою самую любимую роль — Хлестакова в спектакле «Ревизор». В 1970 году, после назначения О. Н. Ефремова художественным руководителем МХАТ, назначен директором театра «Современник».

В 1973 году О.П. Табаков начал обучать молодых актерскому ремеслу. Собрав команду единомышленников-волонтеров (куда входили В. Фокин, А. Дрознин, К. Райкин, А. Леонтьев, И. Райхельгауз, В. Поглазов, С. Сазонтьев), О.П. Табаков устроил беспрецедентную акцию: объявив набор в драмкружок, прослушал три с половиной тысячи претендентов-старшеклассников и отобрал 49 человек. В этом «драмкружке»,располагавшемся во Дворце пионеров им. Крупской, дети обучались по вузовской программе: им преподавались исто-

рия мирового искусства, история русского театра, сценическое движение и пластика. В 1976 году О.П. Табаков на базе ГИТИСа набрал курс из 26 студентов, основой которого стали те, кого он привел из своего «драмкружка».

С 1980 по 1982 год читал лекции студентам Хельсинкской театральной академии. Поставил с финнами дипломный спектакль «Две стрелы». В 1982 году набрал новый актерский курс, который через несколько лет станет основой труппы нового театра. С 1983 года — актер МХАТ. Первая роль на сцене МХАТ -Сальери в пьесе П. Шеффера «Амадей». В 1986 году первый зам. министра культуры подписал приказ о создании трех московских театров-студий, одним из которых был театр-студия под руководством Олега Табакова. С 1986 года по 2000 год — ректор Школы-студии МХАТ им. Вл. Немировича-Данченко. В 1992 году основал летнюю школу им. К.Д. Станиславского в городе Бостон (США). С 1987 года — актер МХАТ имени А.П. Чехова. В 2001 году назначен художественным руководителем МХТ имени А. П. Чехова, совмещает с художественным руководством Московским Театром под руководством Олега Табакова.

Народный артист СССР, лауреат Государственных премий, член Совета по культуре при Президенте РФ.

Награды: Премия Президента Российской Федерации в области литературы и искусства; Премия газеты «Московский комсомолец» по итогам 2002-2003 гг. («Лучший дуэт» — спектакль МХТ имени А.П. Чехова «Копенгаген»); Премия читателей газеты «Аргументы и факты» «Национальная гордость России»; Премия «Чайка» в номинации «Сердце ангела» за продюсер-ские успехи; Премия газеты «Московский комсомолец» (роль Серебрякова в спектакле «Дядя Ваня»); Премия газеты «Московский комсомолец» (сезон 2004-2005 гг.) в номинации «Человек года»; Премия «Чайка» в номинации «Патриарх»; Премия «Хрустальная Турандот» в номинации «За доблестное служение искусству»; Орден «За заслуги перед Отечеством» II степени.

Что побудило Вас выбрать путь в искусство?

Все очень просто. Подросток вступает в очень рискованную полосу своей жизни, если учесть что мои 12-13 лет пришлись на 1947-1948 послевоенные годы, — влияние улицы, как едва ли не основной силы, которая формировала личности тогдашних подростков, очевид-

на. Мама врач-рентгенолог растила меня и мою сводную сестру на низкую заработную плату, уходя в полдевятого утра на работу и возвращаясь в полдевятого вечера. И никакой возможности встретиться: только утром, завтракая перед школой, и вечером, обедая. Этот обед плавно перетекал в ужин борщом. Это и было причиной, по которой мама решила, что меня надо изъять с улицы. Она отвела меня в саратовский Дворец пионеров — в шахматный кружок: карьера моя могла сложиться иначе, у меня там были определенные успехи.

Но судьбе было угодно распорядиться иным образом. Театральным кружком руководила Наталья Иосифовна Сухостав — дочь профессора Сухостава, интеллигента из Чехословакии. Ее отец приехал в революционною Россию где-то в 1920-е годы с тем, чтобы принять участие в создании нового общества и формировании нового человека. Наталья Иосифовна имела неосторожность выйти замуж за следователя по особо важным делам Томашайтиса. Ему было поручено, как всегда при окончании какого-то большого строительства, найти вредителей. А построен был в Саратове ни много ни мало самый крупный в Европе крытый рынок — представительное, красивое в архитектурном отношении здание. Постольку Томашайтис нашел причину для расстрела только трех человек (надо было 12), то в итоге расстреляли его самого. А Наталья Иосифовна, как это говорили в России с «волчьим билетом», из актрис саратовского ТЮЗа превратилась в безработную. Видимо единственное чем ей позволено было заниматься на идеологическом фронте — это руководить театральным кружком в саратовском Дворце пионеров. Она умудрилась за свою долгую жизнь выпустить в свет более 160 артистов. Россия, в этом смысле, получила пополнение немалое.

Когда в этом театральном кружке не хватило мальчиков (девочек было много, а мальчиков — дефицит), она пришла в шахматный кружок и сказала: «Надо выручать». Я был среди тех, кто сказал: «Давайте я попробую». Я вышел на сцену, и она попросила: «Скажи: «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!»». А я, будучи внуком владельца огромного имения, в Балтском районе Одесской области, не без подтекста произнес эту фразу. Видимо, ей понравилось. Она сказала: «Голос маленький, но посмотрим». Вот так я и стал ходить в драмкружок саратовского Дворца пионеров.

Закончив школу и сыграв в этом драмкружке довольно много ролей, я стал заметным персонажем худо-

жественной самодеятельности города Саратова. Видимо, никакого другого выхода у меня не было — и никакого другого шанса попробовать себя ни в физике, ни в химии и ни в медицине. По тем временам хорошо платили врачам-гинекологам и мама рассчитывала, что я встану на этот скользкий путь. Я поехал в Москву, и поступил в школу-студию Московского Художественного театра.

Моя мама понимала, что если оставить меня на улице, я стану или хулиганом, или вором, поэтому я был сдан во Дворец пионеров. Проводил я там, по сути, все свободное время. У меня появился мой особый мир.

Еще я был довольно заинтересованным театральным зрителем. В нашей коммунальной квартире из восьми комнат один из жильцов — Владимир Григорьевич Кац — лечил от алкоголизма саратовских «мандаринов». Из-за этого у меня были довольно регулярные бесплатные билеты в ТЮЗ: пятый ряд — 9, 10 места и в цирк (тут уж я не помню какие места). И вот, таким образом, став почти профессиональным зрителем, я посмотрел все, что было в ТЮЗе. Саратовский ТЮЗ был одним из самых живых организмов тогдашнего советского театра. Руководитель ТЮЗа — Юрий Владимирович Киселев, происходивший из города Семенов Нижегородской губернии, сразу после войны выпустил в жизнь группу очень одаренных людей. Он брал молодых, учил, и они становились актерами протагонистами саратовского ТЮЗа. Одна из этих актрис, опять-таки работает во МХАТе, — народная артистка Раиса Максимова.

Все вместе взятое, как вы понимаете, никаких вариантов мне не давало. Моим классным руководителем была мать такой замечательной артистки из «Современника» Лили Толмачевой — Маргарита Владимировна. Она преподавала у нас физику и была нашим классным руководителем. И сколько бы двоек в течение четверти я не получал, она выводила мне всегда крепкую уверенную тройку. Таким образом, шансов никаких кроме театрального института у меня не было. Это и случилось в 1953 году. Тогда после смерти Сталина, я приехал в Москву и поступил. Проучился четыре года. И до сих пор занимаюсь этим ремеслом.

Назовите Ваши личностно значимые жизненные ценности. На что Вы

ориентируетесь? Что для Вас самое главное?

Десять Заповедей. Это было мне дарено бабушкой. Вначале это было очень скучно и рационально и, главное, не совместимо с моими практическими проблемами. К тому же, моя сложность бытия заключалась в том, что я вел по сути дел жизнь двойную (двойная бух-

Рекомендуем:  Дмитрий Легеза

галтерия существования). Я довольно рано — с 1949 года — узнал практически о страшном государственном тоталитарном режиме, который арестовал человека, влюбленного в мою мать.

Он был архитектор по образованию, читал газету «Британский союзник» и слушал радио «Голос Америки». Ему был инкриминирован заговор против Сталина. А поскольку заговор против Сталина в одиночку не делается, требовалось назвать круг людей, которые входили в это преступное сообщество. Одним из них должен был стать мой дядя Анатолий Андреевич, а другим моя мать Мария Андреевна. Его пытали. Рассказала мне об этом его мама. Однажды я провожал свою маму с работы домой. Мы вдруг услышали голос сзади: «Вы не оборачивайтесь. Я буду рассказывать, что они с ним делают». Рассказала очень страшные вещи.

Я знал об этом с одной стороны. Я знал и о том, что мой дед (владелец огромного имения в Балтском уезде Одесской губернии, поставлявшей большое количество пшеницы императорской армии российской) умер в своей постели в декабре 1919 года, спустя два года и два месяца после Октябрьского переворота. В своей библиотеке, в своем господском доме. Я тогда уже своим слабым умишком понимал, что два года и два месяца восставший русский крестьянин не только не разграбил и не сжег, а сохранял, кормил и оберегал моего деда. Все это плохо сочеталось в моем сознании. Я много знал. Знал, что пытают, убивают, по ночам приезжают…. Из этих противоречивых реальных составляющих складывалось мое сознание. Я и жил, зная обо всей этой мерзости.

Последние два года обучения в школе-студии и еще один год после нее я провел в семье потомков художника Валентина Александровича Серова, где была редкой души и ума женщина, внучка Валентина Александровича Ольга Александровна Хортик. Она собственно и стала моим нравственным учителем. И слова: порядочность, обязательность, бессмысленность лжи (врать не стоит, потому что запоминать придется много) вошли в мое сознание. Во всяком случае, до 1962 года, до публикации рассказа «Один день из жизни Ивана Денисовича» Александра Исаевича Солженицына жизнь была одна, представление было одно, а после этого, как сформулировала Анна Андреевна Ахматова, с которой я лежал какое-то время в Боткинской больнице: «Жить и творить после публикации этой книги, как прежде мы писали, нельзя».

Все-таки принципы жизни чувственно формируются довольно долго.

Ваши личностно значимые жизненные ценности в Ва-

Это некорректный вопрос в том смысле, что говорить мне о том, как они отражаются, было бы неверно. Об этом должны сказать зрители, видевшие меня в моей профессиональной работе.

Другое дело, я могу сказать, что был с малых лет кооптирован Олегом Ефремовым в руководящий орган в театре «Современник». Мне было 22 года. Он меня кооптировал, я там ведал административными проблемами: занимался пропиской Жени Евстигнеева. Одно могу сказать, что зуб за зуб и око за око — это не для меня. И в ответ на пакости пакостью я не отвечал никогда, не потому, что не мог, а потому, что мне это было не интересно. Я всегда очень верил в то, что отпущенными мне способностями я могу ответить лучше, нежели ущемляя достоинство или унижая человека.

Потом, когда мне было около 35 лет, я стал директором и с тех пор директорствую, вот уже больше 40 лет.

Моя свобода кончается там, где начинается неудобство моего соседа, — это мой главный принцип.

Как влияет Ваше творчество на ваши личностно значимые жизненные ценности?

Театр — это зона повышенного риска во всех смыслах: в социальном и даже в интимном. И если так смотреть на вещи, то это облегчает твою жизнь.

Если посмотреть на генофонд моих героев, которых я сыграл (в кино их было больше ста, в театре эта цифра приближается к такому же показателю), то все-таки мысль о том, что добро может побеждать зло, остается доминирующей. Я думаю, что если ты делаешь добро не корыстно, то это каким-то образом упорядочивает твою жизнь.

Парторганизацию (я тогда был ректором школы-студии) я запретил до того, как Б.Н. Ельцин запретил компартию. Это с одной стороны. С другой стороны, люди, проработавшие в МХАТе тридцать и более лет, вне зависимости от того, выходят они на сцену или не выходят, сегодня получают свои 25 тысяч рублей, а женщина, родившая ребенка, получает уже полтора года 5 тысяч рублей в месяц, а с 1 апреля 2007 года — 6 тысяч.

Почему люди бизнеса дают мне деньги? Видимо, потому, что я не ворую, и потому, что реально каждый человек, уходя в отпуск, получает довольно серьезную сумму на оздоровление. Ежемесячно на доске объявлений в театре вывешивается бюджет этого месяца: куда пошли заработанные деньги.

Как отражаются шем творчестве?

Как Вы можете охарактеризовать современное российское театральное искусство?

Российское театральное искусство наиболее способно к деторождению, если сравнивать его с европейским театральным искусством, которое либо вовсе, либо во многом утратило эту способность. Говоря о российском театральном искусстве, я имею в виду прежде всего театральное дело Москвы: это самообновляющийся процесс. Методология этого не оригинальна. Это методология студийного способа рождения, открытого Станиславским и Немировичем больше ста лет назад. Немирович был обращен к идее Ибсена о двадцатилетиях развития.

Двадцать лет — это некий ресурс, который вырабатывает одно поколение. После этого срока живой театр становится мертвым.

«Подвал» — студия под руководством Олега Табакова. Это театр, которому в будущем исполнится 30 лет.

Я думаю, что российский театральный процесс -самый живой процесс: и рождение студии Сережи Же-новача, а до этого — рождение студии Петра Ефимовича Фоменко, а до этого моей студии, а до этого «Таганка» родилась, а до этого «Современник», а до этого студия Воинова и Цейтлина, а до этого Арбузовская студия. Одним словом, «может собственных Платонов и быстрых разумом Невтонов российская земля рождать».

Люди идут в театр, желая сравнить свой жизненный, эмоциональный опыт и опыт театра.

Какую часть своей личности Вы отдаете в свое творчество?

Главное: в вечер, когда я играю, выдать все, на что я сегодня способен. Мало того, когда я играю тяжелые спектакли, я готовлюсь: ложусь спать где-то в половине пятого дня. И сплю до шести или до начала седьмого. Результаты моей профессиональной работы становятся лучше, если я отдаю все. У театра вообще есть удивительные компенсаторные возможности. На сцене проходит головная боль, зубная боль, мышечная боль. Люмбаго проходит.

Я, будучи директором «Современника», страдал люмбаго и не мог отменить спектакль «Провинциальные анекдоты» по Вампилову. Это был шлягер театра, и билеты все были проданы. И меня усадили в машину. Я приехал в театр, меня уложили на раскладушку — я там алкоголика буйствующего играл. Я просто не верил, что боль вдруг пропадет. Но когда раскрылся занавес, я медленно, но верно, встал, не испытывая боли, однако тревожась, чтобы она не возникла. Мало этого, потом

стал расправляться физически с исполнителем благородной роли. Как только отгремели аплодисменты, и занавес закрылся, боль стала настолько нестерпимой, что, дойдя до края сцены, я упал на руки встречавших меня коллег.

Насколько Вы открыты своему зрителю и насколько Вы закрыты от своего зрителя?

Я уже достаточно взрослый, чтобы не сказать старый. Я достаточно хитер, чтобы не сказать умен, чтобы не испытывать потребности пускать кого бы то ни было в мой внутренний мир.

Я отнюдь не праведник, я по православным нормативам — грешник. Я расторгнул первый свой брак, женился на своей ученице, что вообще тоже есть грех.

Вместе с этим, моя деятельность на посту главы второй семьи успешна. Понимаете, с одной стороны, никого не пускаю, а с другой стороны, есть некие нормативы, о которых я берусь говорить, но очень ограниченно. У меня нет потребности исповедоваться ни перед зрителем, ни перед кем бы то ни было. Эта языческая формула «Я сам себе высший судья», она, к сожалению, и к ошибкам меня приводит.

Насколько Вы человек публичный? Насколько Вы человек внутренний?

Наверное, я публичный человек. Если перечислить знаки общественного признания моей значимости, то они свидетельствуют, во-первых, о том, что, к сожалению, умерли многие мои сверстники или люди старше, и круг людей, награждаемых знаками общественного признания, очень сузился. Раз в год мне две или три награды вручают. Если исходить из этого, я, конечно, публичный человек. Я вчера получил письмо из Санкт-Петербурга, Фонд называется «Согласие», и там пишут, что человек, пожарник, собой пожертвовал и вынес своего коллегу, и огонь изуродовал его лицо. Лечение стоит сто тысяч рублей, а мне как раз принесли мою зарплату. Я зову мою помощницу и говорю: «Вот отправьте». Я никогда об этом не рассказывал. Вам первым.

Рекомендуем:  Юрий Казарин

Насколько Вы идентифицируете своего героя с самим собой? Насколько Вы отчуждаете своего героя от себя?

Очень не простой вопрос. Российская технология исходит из Пушкина: «Над вымыслом слезами обольюсь». Но «облиться слезами» я могу только в том случае, если я подложу аналоги свои, из себя. И никакого другого способа эти слезы из себя исторгнуть нет. Есть, конечно, способ. Например, в кино капают гли-

церином в угол глаза. Моя технология достаточно разработана, мой психофизический аппарат достаточно разработан, и я не душевно больной, и я никогда не стану биться головой о стену. Наверное, в тот день, когда играю Сальери или Ивана Коломийцева в «Последних» у Горького, умонастроение у меня одно, оно в большей степени саркастическое. Я точно могу сказать, что мне чужды призывы долгого сосредоточивания, подготовки и мучительного выхода из этого блаженного состояния.

Полагаю, что если это наличествует, то это признаки душевного нездоровья. Я нормальный театральный профессионал. И самым главным признаком нормы является, наверное, то, когда начинаешь спектакль с давлением 160 на 100, а кончаешь 130 на 80. Вот это самое главное.

Стыдно вообще на эту тему рассуждать, рассказывать о сложностях профессии. Из моей юности: очень светская актриса (поэтому не буду называть ее фамилию) говорила: «Вы знаете, я когда играла доярку Дашу, я несколько дней приходила к семи часам утра». Я думал, почему она приходила к семи, если первая дойка бывает в половине третьего? «Вот я смотрела, как она своими ловкими руками.» Короче говоря, это все нехорошо. Занимайся профессиональным делом, вживайся в роль.

О каких постановках и ролях Вы мечтаете? Каковы их феноменологические особенности?

Я вам отвечу стихами Д. Самойлова:

Упущенных побед не мало, Одержанных побед не много, Если можно бы сначала Жизнь эту вымолить у Бога, Хотелось бы, чтоб было снова Упущенных побед не мало, Одержанных побед не много.

А с другой стороны, еще одно восьмистишие Д. Самойлова:

Вот и все. Смежили очи гении.

И когда померкли небеса,

Словно в опустевшем помещении,

Стали слышны наши голоса.

Тянем, тянем слово залежалое

И говорим и вяло и темно.

Как нас чествуют, и как нас жалуют!

Нету их. И все разрешено.

Довольно печально, но, с другой стороны.

Насколько Ваши герои уподоблены Вашим сущностным особенностям, Вашей личности?

Трудный вопрос… Я думаю, что в моей жизни было и так и этак. Первая моя роль на профессиональной сцене — это роль мальчика Олега Савина. Было мне к этому времени 22 года, а когда снимался фильм, мне было 26 лет. Никакой тяжкой работы над этой ролью, никаких мучений не сопутствовало моей работе. Олег Николаевич Ефремов ругал меня за то, что я мало работаю. Но когда я выходил на сцену, то сочувствие зрительного зала было значительно более высоким, нежели сочувствие, которым зал награждал других исполнителей.

Меня сейчас волнуют особенно серьезные проблемы. Я играю 24 года в пьесе «Амадей» Сальери, и я вижу, как с каждым годом растет количество людей, сопереживающих Сальери. Я вообще не завидую никому, кроме людей, знающих французский, умеющих играть на скрипке или на пианино.

Можно ли говорить о единстве автобиографической и эстетически-художественной ипостаси?

Нет, нет — в нашем ремесле это не так. Это все от лукавого.

– Олег, расскажите, к каким источникам Вы обращались при написании романа «Автобиография Иисуса Христа»? Как долго над ним работали?

– Апокрифы, труды античных философов, богословские сочинения, каббалистические тексты, научные работы по этнографии, ономастике, археологии… Написал за три месяца.

– Многие восприняли этот роман как ересь, попытку изменить саму религию. Чем Вас не устраивает традиционная трактовка евангельских событий?

– Слово «ересь» в переводе с древнегреческого означает «выбор», акт умственной деятельности, но за тысячелетия оно обросло паразитными смыслами. Так что «ересь» это не бранное слово, а некая альтернатива, которой и являлось христианство в зачаточном состоянии, будучи сектой внутри иудаизма. И это вполне хорошо, даже апостол Павел говорит в Послании к коринфянам: «надлежит быть и разномыслиям между вами, дабы открылись между вами искусные».

– Но Вы говорите от лица Иисуса…

– Он подарил нам такую возможность: не оставил после себя ни одного документа. С высокой степенью вероятности можно утверждать, что он, будучи маленьким галилеянином, говорил два слова: «абба» и «имма» – это «папа» и «мама» на арамейском наречии. И все. Остальное – литература: официальная церковная, апокрифическая и поздняя светская. События той эпохи представляются как легенда, где есть святые и грешники, муравьи размером с собаку, а правители Крита – потомки Зевса. Но меня интересовала возможность правдивой реконструкции, библейский реализм.

– Вы такой роман написали, что некоторые ортодоксальные люди, едва начав читать, идут на кухню пить успокоительное. Как это соотносится с Вашими религиозными убеждениями и в чем основная идея романа?

– Настоящих ортодоксов мало, и они вряд ли интересуются современной прозой. К тому же форма их критического высказывания была бы корректной. Представьте смиренного молитвенника, который мечет проклятия в соцсети. Нет. Хочу, чтобы эта книга побудила кого-то к очень внимательному прочтению Евангелия. Еще хотелось зафиксировать культурологический феномен – показать, что история христианства сжалась сейчас до хроники двадцатого века со всеми его заблуждениями и сомнительными достижениями.

– Какими достижениями?

– Например, загрязнение Земли гигантским количеством пластиковых отходов… Впрочем, есть вероятность, что мы преувеличиваем роль человека на этой планете. Кто знает, вдруг у Земли свои планы, это ведь огромное живое тело. Может быть, Земле зачем-то потребовался пластик и, соответственно, люди, которые его произведут, поэтому человек получил преимущество в развитии по сравнению с другими видами – эволюционировал только затем, чтобы Земля получила необходимое количество пластика для каких-то своих целей. В результате это повлияло и на культуру человечества: пластиковая мораль, пластиковая политика, пластиковая литература, пластиковая церковь.

– Сейчас столько разных союзов писателей в России. Чем отличается тот, в котором Вы состоите и лицом которого являетесь?

– Это тот Союз писателей, который сохранился со времен СССР. Штаб-квартира в Москве – Комсомольский проспект, 13. Самая большая писательская институция, с филиалами по всей России. У нас своя поликлиника с прекрасным оборудованием и персоналом, санаторий у моря, дачи для работы в летнее время, утепленные дачи для работы в зимнее время, массажный салон в Камергерском переулке, баня и ритуальное агентство.

– Олег, Ваш роман номинирован сейчас на премию «Национальный бестселлер». На сайте этой премии есть Ваша фотография – Вы там с собакой. А в интервью Радио Свобода по случаю получения Вами премии «НОС» год назад Вы сказали, что разводите на своем православном экоподворье редкие породы свиней. Влияют ли Ваши животные на то, что Вы пишете?

– Собак у меня было много. Собака умирает, заводишь новую. Жизнь – это последовательность собак. Но свиньи на русскую литературу влияют сильнее, потому что лучше организованы, свинья немыслима без коллектива. Мое экоподворье – де-факто тоже часть Союза писателей. Мясо высокого качества поступает оттуда в писательскую столовую. Мои свиньи живут в уникальных условиях, даже классическую музыку слушают, любят «Ночь на Лысой горе» Мусоргского и «Кармина Бурана» Карла Орфа. Корма́ животным выращиваю сам, на своей земле. У меня несколько пород свиней, экспериментирую с ними – на днях завел дюжину особей вьетнамской вислобрюхой свиньи, прекрасный беконный тип, но сквозняков боится, поэтому хочу скрестить вьетнамскую с северной сибирской породой: и мяса будет больше, и холода не страшны.

– Из русских писателей до Вас никто не решился написать роман от лица Иисуса Христа. Почему Вы решили взяться за этот грандиозный труд? Может быть, Вы новый евангелист?

Рекомендуем:  Настроение: читать Сенчина

– Я православный писатель и животновод. Иисус богословов меня не устраивал, и я давно хотел написать большую книгу о нем, показать живого Иисуса, способного сказать «нет» домыслам, упрощению и профанации, самостоятельно мыслящего и принимающего решения, ведь в России, например, испокон веков принято считать, в том числе среди писателей, что Иисус одобрит все, о чем попросят партия или царь. В конце концов, у меня накопилась критическая масса источников, упомянутых выше. И надо было что-то с ними делать.

– Книга получилась неожиданная. Вы канонические источники вообще использовали?

– Да. Но, несмотря на огромный объем традиционной богословской литературы, она однообразна и сводится к нескольким догматам. Например, «Толковая Библия» Лопухина – замечательный труд, но автор работал, ориентируясь на цензоров. Он, конечно, о многом догадывался, но молчал, углубляясь в сравнительное языкознание, в этимологию. Кстати, слово «канон» переводится с греческого как «палка». Палкой очень удобно пасти скот.

– В этом романе сорок глав. Это неслучайно?

– Сорок – число полноты. Сорок дней было дано жителям Ниневии на покаяние. Храм Соломона имел в ширину сорок локтей. А если руководствоваться древней вавилонской традицией очищения, то, прочитав этот роман, желательно сжечь связку из сорока тростинок, символизирующих господство злых сил.

– Вы столь же любвеобильный человек, как и Ваш литературный герой?

– Один мудрец сказал: не отвергай красоту девушки, но стремись, чтобы признание красоты возвращало тебя к ее источнику – Богу; если человек овладеет этой мудростью, то его физическое наслаждение будет влечь за собой и духовный рост.

– Ваш Иисус не отличается примерным поведением. Но, если пророк несовершенен, может ли он быть пророком?

– Зачем вообще искать себе непорочных идолов, духовных авторитетов, легендарных героев? Это ловушка, попытка спрятаться в иллюзию. Ты человек – все, что нужно, есть в тебе. Именно наше несовершенство приближает нас к Богу. Об этом свидетельствует вся русская литература – от первой русской автоагиографии, то есть «Жития протопопа Аввакума», и до блаженных героев советской деревенской прозы. Богу мы нужны именно такими. Он тоже идет к нам и не боится нас. По этому поводу хорошо сказал в интервью Папа Римский Франциск: «Тот, кто больше всего испачкал руки – это Иисус. Иисус испачкался больше всего. Он не был “чистеньким”, но он шел к людям, был среди людей и принимал людей такими, какими они были!» И вообще, настоящий учитель никогда не чувствует себя одиноким, а твое присутствие иной раз его даже раздражает.

– Переформулирую вопрос: если Ваш Иисус несовершенен, откуда у него сила?

– Из книг. Он был очень образованным человеком для своего времени. Сила не падает с неба в виде волшебного луча. Чтобы развить в себе сверхъестественные способности, стремящимся к совершенству надо больше читать, уметь слушать собеседника и не появляться на людях, налившись вином, словно двуручные кувшины.

– В комментарии к Вашему роману издатель и главный редактор «Радио Свобода» Дмитрий Волчек говорит о том, что «христианство XXI века должно быть именно таким». Так каким же оно является для Вас?

– Истинный христианин должен быть личностью, нельзя унижать себя, отдавать себя в рабство религиозной организации, начальнику, настоятелю, надменной красавице. После Никейского Собора в 325 году христианство окончательно стало приложением к государству, притом, что любое государство – это форма бреда. Если вернуть христианству гностическую полифонию и жизнелюбие, оно сможет противостоять другим агрессивным конфессиям и вообще сохраниться, особенно на Среднем Востоке.

– Ваш роман затрагивает важные темы, Вы иногда беспощадны к читателю, но текст сам по себе с юмором и не выглядит тяжеловесно, несмотря на то, что написан почти библейским языком. При этом Вы развлекаете читателя, как фокусник: то греческого кролика достанете из шляпы, то оживите глиняную куклу. Зачем эта клоунада?

– Предлагаете дожидаться смерти с серьезным лицом? Святой Лаврентий, лежа на раскаленной решетке, на которую его положили мучители, воскликнул, преодолев боль: «Переверните меня на другой бок, левая сторона моего тела уже достаточно хорошо прожарилась!». Сияющая мрачным блеском, испещренная шутливыми огоньками поверхность романа или рассказа должна быть, так сказать, общепривлекательной. Глубина, которая страшит, не является подлинной глубиной, ибо facilis descensus Averny – легок и приятен спуск в инфернальные пропасти.

– Звучит устрашающе.

– Даже трезвый национал-социалистический философ Хайдеггер пришел к выводу, что корень наших проблем лежит в отрицании смерти, в недостаточном примирении с этим великим событием жизни. Читать романы о тщете пророков полезно хотя бы для того, чтобы понять это и по возможности избавиться от фобий и обольщений. Платон проговорился, что философия – приготовление к смерти. Литература, наверно, тоже.

– Вы представляете своего читателя? Кому адресована Ваша книга?

– В первую очередь, пожалуй, семинаристам и людям, которые помышляют о монашестве.

– И все-таки: почему Иисус, согласно Вашей версии, похож на слабого и несовершенного человека?

– Великий философ Ицхак бен Шломо Ашкенази Лурия пришел к выводу, что мир возник вследствие неудачной попытки творения, в результате катастрофы. Произошел, образно говоря, взрыв в лаборатории. Если продолжить мысль доктора Ицхака, получается, что в этой вселенской катастрофе пострадал и Сам Всевышний. Величайший эгоизм – не видеть несовершенство мира и, соответственно, несовершенство Творца.

– Протоиерей Всеволод Чаплин в своей рецензии похвалил Ваш роман, уточнив, однако, что читатель рискует перепутать Христа с кем-то еще. И все-таки, как же относится к Вашему роману официальная Церковь?

– Недавно я был в Петербурге, где во время сеанса столоверчения в доме одной академической вдовы мы вызвали дух известнейшего священника и профессора теологии Якова Шпренглера – автора введения к «Молоту ведьм». Его редко вызывают, особенно из Питера, в основном там востребованы Пушкин, Ахматова, Гитлер, Сталин, Бродский, а последнее время набирает популярность дух поэта Василия Филиппова. Так вот, профессор Шпренглер сказал, что прочитал этот роман и очень доволен остался. И долго не хотел уходить, продолжал двигать блюдце по буквам, рад был пообщаться.

– Почему же Ваш роман не вызвал возмущение великого инквизитора?

– У него было время подумать.

– Насколько на Ваше письмо влияют тексты авторов, которых Вы читаете?

– Настолько, насколько может обогатить мой лексикон какой-нибудь словарь или каталог подписки на периодические издания в отделении Почты России. Вообще, отраженный свет тысяч текстов – это любая литература, которая заслуживает более-менее серьезного интереса. Сейчас я читаю мистиков и оккультистов конца XVIII – начала ХIХ веков: Мартинеца де Пасквалли, Клода-Сан-Мартена, Фабра Д’Ольвье, Лагуриа, Элифаса Леви, маркиза Станислава Гвайта, Жозефина Пеладана, Папюса (доктора Энкоса), маркиза Ив-д’Альведра, Седира, Эрвеста Боска, Барле и прочих. Еще прилив вынес на песок перед моей хижиной собрание сочинений Пола Боулза на английском.

– Как Вы думаете, какие задачи стоят перед современной литературой? Новая словесность – какая она?

– Главная задача, которая стоит перед тихими обывателями литературы, это пережить соседей. Пожелаем им всего доброго и не будем вовлекаться в орбиты страстей. Если кто-то уверяет вас, что перед вами соткалась из ядовитых испарений классической русской литературы некая сверхзадача, – не вступайте с этим человеком в беседу, он неразумен. Новую словесность можно обозначить как пространство за чертой, которую позитивная наука добровольно провела перед собой как границу своих исследований. Вопрос в том, верим ли мы в слово и во множество сущностей литературы? Кто ваш идол? Вы не забыли его покрасить на майских праздниках, чтобы не гнил? Расскажите, как этот божок влияет на вас? Новая словесность вынуждает человека отвечать на эти вопросы, писать книги в формате «ЖЗЛ» о никчемных советских прозаиках, повышать статус своей социальной ответственности до опасных вершин.

– Насколько для Вас, как для автора, важна лояльность читателя? И как Вы думаете, должен ли писатель выстраивать свой публичный имидж?

– Лояльность в данном случае – это, наверно, любовь читателя в зачаточном состоянии? Доверительная покорность автору в дальнейшем? Есть много средств достичь этого, но быть публичным интеллектуалом – вот уж поистине позорный венец.

Понравилась статья? Поделиться с друзьями:
Добавить комментарий

;-) :| :x :twisted: :smile: :shock: :sad: :roll: :razz: :oops: :o :mrgreen: :lol: :idea: :grin: :evil: :cry: :cool: :arrow: :???: :?: :!: