Настроение: читать Сенчина

О вкусах не спорят – зато о книгах спорят вовсю. Часто прохаживаются по современной литературе – мол, перевелись стоящие авторы, способные написать незабвенный шедевр. Где теперь Пушкин, Гончаров, Чехов, Горький, Булгаков, Паустовский, Пастернак? Никого не осталось, потому что актуальная социально-экономическая обстановка в стране влияет на вкусы читателей таким образом, что спроса на будущих классиков нет. Соответственно, отсутствуют условия для того, чтобы продолжатели русской литературной традиции могли свободно творить, не вкалывая одновременно на двух или трёх работах и заслуживая любовь прекрасных дам, признание читателей, хорошие гонорары и высокий социальный статус. Но на мой взгляд, говорить о классиках сейчас рановато. Ведь классика – это то, что актуально, но корнями уходит в давнее прошлое. Зачем в нём рыться, когда на наших глазах формируется будущее? Ведь даже если ты пишешь о Москве XIX века, то для современных россиян, а не их предков. Нужно жить, писать, читать здесь и сейчас. А потому я стараюсь всё чаще и чаще уделять время книгам современных российских писателей. Открываю их для себя, прикидывая, довольно ли мне будет одной книги для знакомства или понадобится изучить несколько произведений.

В случае с Романом Сенчиным мне довелось прочесть три книги подряд. Первой стал «Нубук» – небольшой роман с привлекательным названием. Мне всегда нравились загадочные и, на первый взгляд, бессмысленные слова, потому я решил начать с этой книжки. И не ошибся – это оказалось одним из первых крупных произведений автора, в котором соединились многие идеи, красной нитью проходящие сквозь всё его творчество, а также то особое угрюмо-искреннее настроение, которое знакомо каждому русскому человеку. «Нубук» – это следование традициям «я-прозы» Сергея Довлатова, Эдуарда Лимонова и Андрея Рубанова; действие романа происходит в Санкт-Петербурге, куда приезжает работать главный герой, Роман Сенчин. С Питером связан лучший период его жизни, когда лирический герой учился в северной столице, общался с девушками, строил планы, которые вскоре разрушила крепкая проза жизни: Сенчин служит в армии, возвращается в родной Кызыл буквально накануне распада Советского Союза, откуда с семьёй срочно переезжает в деревню, где им приходится не жить, а выживать. Счастливый случай сводит Романа со старым другом Володькой, который предлагает ему работать в своей компании, продавать обувь – так из дружеских отношений вырастают деловые, где один – раб другого. Впрочем, в дружбе тоже так часто бывает…

Тут-то и появляется загадочный нубук – редкая кожа, похожая на замшу, очень красивая и достойная, но совершенно непригодная для российских погодных условий; она быстро изнашивается и пропадает, так как предназначена для тёплых европейских стран. Узнав это в самом начале романа, я сразу понял, чем он закончится; тем не менее с удовольствием слушал «Нубук» в прекрасном прочтении Юрия Заборовского, сравнивал опыт Романа со своим собственным, искал ответы на волновавшие меня вопросы. Особенно заинтересовало описание того времени, в котором жил лирический герой Сенчина – самый конец 90-ых, примерно та самая пора, когда я только появился на свет. Впоследствии я убедился, что Сенчин прекрасно умеет чувствовать время, анализировать, делать определённые выводы и переносить обдуманное и пережитое на бумагу – буквально через пару лет после описываемого периода, по горячим следам. Так время сохраняется на бумаге, и, открывая книгу, ты из 2020 года перемещаешься в 1998, прекрасно понимая обстановку, в которой находилась страна, и общие социальные настроения. Ты наконец осознаёшь, что такое дефолт, когда Сенчин спокойно, без эмоций пишет, что вчера доллар стоил 6 рублей, а завтра – 24 рубля… Я слушал и сравнивал слаженную, точную прозу Сенчина с рассказами людей, переживших то время, и понимал – вот она, правда-матка. Автор рубит её, но делает это без злости и негодования; грустно, меланхолично, но уверенно и верно он рассказывает о тех дорогах, по которым ходил, женщинах, которых любил, мужчинах, с которым работал, пил, спорил. И которых впоследствии описал в своих повестях и рассказах. Закончив с «Нубуком», я понял, что ухватил лишь кусочек его творчества; увидел отрывок фильма, а не всё кино. Просмотрев библиографию Романа Сенчина, я уверенно выбрал «Московские тени» – про Питер мы уже почитали, теперь пора изучить, каким видел Роман мой родной город. Первым делом изучил оглавление. Так легко понять, какая структура у книги. «Московские тени» удивили – оказалось, что автор собрал под одной обложкой семь рассказов, повествующих о жизни в Москве на рубеже XX и XXI веков. Тем не менее, это не сборник рассказов, а роман: каждый рассказ – одна глава. А потому воспринимаешь эту книгу уже серьёзнее, глобальнее; понимаешь, что это не разные кусочки авторского жизненного опыта, а несколько разных пластов, соединённых общими смысловыми нитями. Открывая чёрно-жёлтую книгу и читая первые строки, я понимал, что встречаюсь со старым знакомым, который мне понятен и не всегда приятен, но который честен и откровенен. Несмотря на то, что многие его произведения написаны от первого лица, видно, что Сенчин пишет не о самом себе, а пытается создать портрет среднестатистического россиянина, живущего в разных районах Москвы и показанного в разные периоды своей жизни. Так, если действие первой главы происходит в 1997 году (главный герой – молодой семьянин, уже довольно огрубевший, но ещё не потерявший впечатлительность), то сюжет последней главы охватил 2007 год, где центральный персонаж – вполне успешный сорокалетний мужчина. Во всех семи новеллах разные персонажи, ситуации и проблематика: похороны старой учительницы и воспитание младенца, одурение от многолетней тяжёлой, грошовой работы и потеря последних друзей, поездка с приблатнёнными друзьями в электричке, куда угодно, только подальше от быта, жены, обязанностей… Ситуации разные и персонажи друг от друга сильно отличаются, а общее настроение текста, мрачное, задумчивое, нацеленное на вечную рефлексию и получение нового знания о себе и окружающей жизни, о своих ошибках – оно проникает в душу и остаётся внутри, время от времени напоминая о себе в моменты, когда всё валится из рук и теряются прекрасные возможности. Это именно «сенчиновское» настроение, которое, при всей своей мрачности, прекрасно гармонирует с истинно русским мироощущением. Бытовой каждодневный мрак, человеческая слабость и усталость – но с надеждой, которая иногда спасает. Это особое настроение, которое выветривается, словно дымок от сигареты, если вовремя прочитать нужную книгу. Из общей концепции романа выбивается только рассказ «Персен» – он произвёл на меня, пожалуй, самое сильное впечатление. Здесь главный герой – очень молодой человек, только начавший самостоятельную жизнь, который нашёл себе хорошую работу, получает приличные деньги, но страдает от неудач в любви и собственной неопытности в общении с женщинами. Сенчин не стесняется описывать и осмысливать негативный опыт, как свой собственный, так и людей, которых он встречал в своей жизни – кажется, будто он проникает под их кожу, живёт в их телах, видит мир их глазами. Вот работяга ищет проститутку, находит самую красивую, но понимает, что на неё не хватит денег и вынужден брать ту, к которой душа не лежит; уставший от бессонных ночей и вечных забот, ещё молодой мужчина заперся в ванной и давит на себе лобковых вшей, а потом собирается и едет хоронить школьную учительницу; отец, в прошлом милиционер, в душе давно превратившийся в садиста из-за своих неудач, тяжёлого характера, вынужденного безделья и ежедневного общения с подонками (что в погонах, что в кандалах), месяцами накачивается слабо разбавленным спиртом, пытается выжить в умирающей деревне и в страшный, секундный миг резким движением убивающий своего непутёвого взрослого сына… Здесь правильно будет перейти к роману «Елтышевы», семейном эпосе про русскую деревню. Прекрасная тема, так как у нас в запасе есть великая советская деревенская проза. Но, в отличие от «Любавиных» Василия Шукшина, «Елтышевы» режут душу, вгрызаются в неё зубами, вырывают окровавленное мясо. Холодный, суровый текст, где автор сам не даёт никаких оценок, а предлагает это сделать читателю, рисует нам неприятных, местами страшных персонажей, которые способны на самые разные чувства и которые вечно меняются – к сожалению, в худшую сторону… И всё равно их жалеешь, так как в тексте по крупицам разбросаны небольшие фрагменты, показывающие достоинства этих героев, их внезапную доброту, любовь и сострадание, за которыми, к сожалению, таится неизбежность смерти. Жуткой смерти, продиктованной полным отсутствием какой-либо цивилизации в следствии принятого в стране политического курса. И это не критика сегодняшней власти; это размышление о её природе в нашей стране, которая в разные периоды внешне была различна, а по сути – неизменна. Смерть – одна из центральных тем творчества Романа Сенчина, которая прослеживается практически в каждом его произведении. Смертью пропитано и общее настроение его текстов – Смертью, которая не может быть ни чем иным, как составной частью Жизни. А потому надо любить и ценить своё время, не откладывать ничего на потом, ведь если отложил раз, два, три, то время уйдёт, и ты уже не успеешь… Как пишет об этом сам Роман Сенчин в «Московских тенях»: «Я рад прожитому дню, я заранее радуюсь завтрашнему. И мне хочется дальше, дальше по жизни. Я знаю, чем всё это закончится, – закончится для меня, как и для всех. Одинаково. За тысячу лет до меня и после меня так же точно через тысячу лет. Все передохнем, всех помянут, а потом – новые, новые. Но есть дни, их нельзя упускать, каждый день – великое чудо. И если ты свободен и смел, ты можешь сделать из каждого дня праздник, не пропустить это чудо… Дальше, смелее по жизни! Хватать, что ни попадя, запихивать в себя, смеяться, давиться и жрать. Скоро лафа накроется, скоро мы будем не здесь, там всё будет иначе, а скорее всего – не будет совсем ничего. Там, это там. Там – это уже не наши проблемы. Там о нас позаботятся, нас примут, составят бумаги. Уложат, причешут, подкрасят и успокоят». Чаще всего мы жалеем не о том, что сделали, а о том, чего не сделали. Так давайте не будем бояться призраков и делать то, что должно! И будь что будет. Главное, что будет.

Рекомендуем:  Сергей Слепухин

Что ходить вокруг, да около, надо о главном, флагманской же в новом сборнике писателя Романа Сенчина является повесть «Петля». Она далеко не лучшая здесь, но представляет собой замануху для читателя и не только их разряда сенчинолюбов. Назови книгу «Девушка со струной», да, хоть с веслом, кого проймет такое название?.. Актуальная же повестка — то, на чем вполне можно выехать. Люди привыкли к формату соцсетейных высказываний, вот и ищут везде их подобия. Есть запрос, должно быть и встречное движение.

«Петля» — повесть о том, как в прошлом неплохой писатель и журналист Аркадий Бабченко (у Сенчина он — Антон Дяденко) докатился до жизни такой, то есть до своей смерти с последующим воскрешением в Киеве, а также до соцсетейной бескомпромиссной войны с отечественным Мордором. Представлен и его антипод — Захар Прилепин (Трофим Гущин).

Они, по мысли автора, демонстрация того, как диаметрально разошлось российское общество в десятые годы с двумя точками разобщения: Болотная площадь с политическим бурлением в столице в начале десятилетия и известные события 2014 года. Собственно, пара антагонистов — жертвы Мордора и разобщения, которое он производит.

В шкуру Прилепина Сенчин пытался влезть еще в рассказе «Помощь», который был опубликован в 2015 году, то есть вскоре после всей череды переломных постмайданных событий. Поэтому в «Петле» с Трофимом Гущиным уже все понятно. И автор обходится с ним без лишних рефлексий.

Основная претензия в Трофиму-Захару в том, что тому «нужно было ставить эти точки, делить людей на своих и чужих. Да и не только людей, а целые их группы». То есть, по мнению автора, именно Трофим — проводник линии разделения в современном отечественном обществе, вот даже как-то про «две расы» писал, что твой Шукшин… Мол, у кого другие ценности, тот становится для Трофима врагом. Сенчиновский Гущин не искренен, он играет, вживается в шукшинский образ Егора Прокудина, который был явлен в фильме «Калина красная». У Антона-Аркадия же — души прекрасные порывы и все предельно искренне.

Удивительно, но при этом находит понимание у автора и Антон также расставляет те самые «точки» и в избытке ограждает ими себя. Жизнь такая, ох и ах… Отсюда и можно сформулировать железобетонное алиби для персонажа с известным бумерско-криминальным оттенком: «не мы такие, жизнь такая».

Хотя, кака така жизнь, если позиция Антона вполне укладывается в линию мстительности (главный перестроечный движитель), отчего и становится, по сути, людоедской. Мы ведь не принимаем всерьез аргумент, что жители Мордора — тоже Мордор и сами во всем виноваты, а потому к ним никакой пощады. Они — «мордорчане». Не зря он после постановочного «убийства», листая ленту соцсети, залипает на фразе: «Будь ты проклята, Россия!»

Почему, собственно, такая возгонка ненависти? Пресловутая российская оккупация, навязываемые параллели с гитлеровской Германией, удушение всяческих свобод. Ох, «святые» девяностые… Все та же типичная фейсбучная повестка с финальным проклятием, как молитвой, вывернутой наизнанку.

Или все из-за того, что в свое время людские массы не пошли за ним, не задержались на площади Революции и не совершили ту самую революцию? Вон Киев опередил, там выстрелил Майдан, хотя, как говорили в Одессе до сожжения Дома профсоюзов: революция и Майдан — это две большие разницы…

Сам то Антон-Аркадий знает, куда нужно было идти? Едва ли. Но точно знают те, кто подвел его к карнавализации своей смерти. «Лица стерты, краски тусклы» и еще «ловкие и натруженные руки»…

Россия проклята, или он сам проклятый герой? Хотя таковым был прилепинский Саша Тишин, но тот шел самостоятельно, его никто не вел, не подталкивал, вела только почва, которую он вовсе не проклинали не твердил, что вокруг ужас запустения, а, наоборот, противостоял этому. Сенчиновский же герой сам подготовил себя к петле, а весь прочий антураж ему лишь услужливо предоставили.

Враг ли Антон Дяденко? Конечно же, нет. Но выбранный им путь Смердякова вывел его за пределы родства и сделал чужим. И ничего с этим не поделать, как тут не оправдывай личную искренность, которая разбилась о реалии отечественного Мордора. Этот путь перечеркнул все остальное. Он «был писателем». Был. Теперь все только в прошедшем времени, и кого в этом винить? Егором Прокудиным Антону не стать, он сам себя пригласил на казнь. Про тридцать сребреников же умолчу. У любимого Сенчиным писателя Леонида Андреева есть, как известно, рассказ «Иуда Искариот». Или это слишком просто для объяснения?..

Рекомендуем:  Александр Барбух

Вспоминается давний рассказ Романа Сенчина «В новых реалиях». Его герой, что твой Антон-Аркадий, активно участвовал в перестроечных демонстрациях, как мог, проявлял свою гражданскую позицию и требовал, требовал. Глаза горели гневом и праведностью. После накатили реалии, которые так настойчиво и экзальтированно призывались. В них герой, мягко говоря, не вписался. Посмотрел он во время случайных дружеских посиделок на видеозаписи на себя прежнего и ночью удавился. Не было у него Фейсбука под рукой, а так, конечно же, гневный пост написал, а то и сериал целый, что автоматная очередь.

В 91-ом Антон-Артем, скорее всего, был бы одним из тех, кто сиганул под танк. Тогда такая форма крайней экзальтации вкупе с накрученной мстительностью горы сворачивала, страну с корнем вырывало, оправдало тотальное предательство. Что угодно оправдывало. Как позже оказалось, ставился крест на возможности «советского рая».

Киевский Майдан, который так воодушевил героя повести — лишь эхо тех событий, между ними прямая причинно-следственная связь. Революция была в Москве в 91-ом, а в 93-ем или это как-то по-другому называется? Почему же тогда свел счеты с жизнью герой рассказа «В новых реалиях»? Жизнь такая? А кто виноват?.. Хорошо, что есть вечный Мордор и на него можно все списать…

Повесть эту следует читать именно в сборнике, потому как предыдущий рассказ «В залипе» многое в ней объясняет. Тут и герой залип, и симпатизирующий, понимающий автор вместе с ним, печалясь о погубленном таланте и судьбе. Попадание в инерцию, из которой не вырваться. А, может быть, все дело в принципе, озвученном в рассказе: изливаешь душу в повести, и «жизнь налаживается». Попытка дать соломинку утопающему, которая вполне может обернуться и хворостом в святой простоте к костру. Или все для того, чтобы «собрать, слепить в комок и похоронить», а дальше попробовать все начать заново. Но кто гарантирует, что не будет новой «залипы» и в нее не попадешь, не завязнешь?..

С Антоном Дяденко во многом перекликается и герой рассказа «Немужик», который, будто нарочно, носит имя Аркадий. Так вот у него в финале тоже был большой соблазн бросить все, уехать, проклясть. И алиби у него есть: не любят. Но он возвращается обратно, в квартиру, где мать и брат. Наверное, все для того, чтобы попытаться перестать быть для них чужим, в чем-то убедить. Проклятия — последнее дело, они свою же петлю тужат.

Кстати, в этом рассказе предстает тот самый классический отечественный Мордор. Антон Дяденко непременно взял бы иллюстрацией для своих гневных постов.

Мордорское разверзлось после того, как прервалось воплощение «советского рая» и «наступил вечный сумрак» с его неизменяемостью и бесконечной тоской. Все вокруг навевает кладбищенские аналогии. Смиренные. В этом антураже и сам человек покрывается какой-то ржавчиной или плесенью. А, может быть, все из-за того, что взгляд застоялся или попал «в залип»?..

«Если ты не слякоть — защищайся, если ты не слякоть — нападай», — поет автор-герой уже в рассказе «Долг». Но это плохая примета. Дяденко, вроде бы действовал по этим заветам и что…

Лучший рассказ сборника — «Девушка со струной». Может быть, из-за того, что там не все так однозначно, что нет пути к петле, а, наоборот, к спасению, а вместо ржавчины и мстительности — свет и понимание. Может быть, потому, что в нем нет никаких расставленных точек, как и нет деления на «слякоть», «мордорчан» или врагов. Там что-то большее, та самая внутренняя струна, которая никогда не рвется. Впрочем, именно такой рассказ и именно так написал бы Трофим Гущин. Его интонация иногда в нем улавливается. Роман Сенчин отлично знает это, как и то, что нет никаких расставленных точек, а есть только «честная и искренняя» книга, которую оба пишут. Что нет обреченности, ее сами люди придумывают. Сами. Это и есть свобода воли и выбора.

Алексей Колобродов

Прозаик, литературный критик. Родился в Камышине, живёт в Саратове. Учился на историческом факультете Саратовского госуниверситета и в Литературном институте им. А. М. Горького. Автор книг «Алюминиевый Голливуд», «Культурный герой», «Здравые смыслы. Настоящая литература настоящего времени», «Вежливый герой. Путин, революции, литература» и др. Публиковался в журналах «Новый мир», «Знамя», «Волга», «Дружба народов», «Октябрь», «Лиterraтура» и др. Лауреат премии Артёма Боровика (2009 г.), премии газеты «Литературная Россия» (2013 г.)

Донкихоты советского образа

«Дождь в Париже» – новая большая проза Романа Сенчина, в которой, на первый читательский взгляд, нет ничего принципиально нового.

Впрочем, для писательского портфолио Сенчина это если не комплимент, то утешительная констатация. Роман Валерьевич – хмурый бытописатель и традиционалист – продолжает двигаться привычным маршрутом в окружении давно знакомых персонажей. Как и во всех подобных компаниях, спаянных общими проблемами, трудами и пьянками, создаётся унифицированный стиль общения, транслируемый вовне. У Сенчина подобная статика компенсируется актуальностью темы – как правило, выбранной безошибочно, хотя и реализуемой с разным успехом. Равно как особенностями писательской манеры автора: он – скажу вещь неожиданную – писатель вполне увлекательный; технология вовлечения, магия взаимного понимания – в числе главных достоинств его прозы.

I.

Однако попробуем посмотреть глубже и даже заявить: «Дождь в Париже» – серьёзный прорыв как для самого Сенчина в плане строительства и оснащения крупных текстов, так и для современной русской литературы, где теснимый нон-фикшн и публицистикой худлит пребывает в заметном кризисе; сенчинский «Дождь» эту тенденцию, конечно, не отменяет, но оттеняет.

Географическая, а точнее, гравитационная инверсия, сообщающая роману глубину и объём: титульный Париж, куда, изрядно потратившись, прибывает на туристическую пятидневку 41-летний установщик стеклопакетов Андрей Топкин, становится отнюдь не праздником (тут ещё и погода), но мощным катализатором процесса «с отвращением прочесть жизнь свою», которая, безвылазная практически, случилась в городе Кызыле. В восьмидесятых, девяностых и далее, до 2014-го принципиального года, откуда стартует роман. Этому «чтению жизни с отвращением» Топкин и предаётся, когда пьёт, лежа в номере, либо короткими пробежками двигается по собственной, чрезвычайно редуцированной, экскурсионной программе, подолгу зависая в кафе и ресторанчиках. Вспоминает и рефлексирует. И отвлекается от этого занятия, кажется, единственный раз – на алкогольный уличный харрасмент. Безуспешный, естественно.

Столица республики Тува, центр Азии, заменяет и отменяет столицу Европы и культурного мира.

Нет, и раньше персонажи Сенчина любили устраивать себе «самосуд неожиданной зрелости», но это был приём из области писательской медицины, вскрытие характера. Рефлексия не рождала альтернативного нарратива. Сенчин соблюдал единство времени и места и не выстраивал из flash back`ов отдельной хронологической реальности. В «Дожде в Париже» – создал и обустроил.

II.

В свое время я назвал его «фирменных» персонажей «сенчинцами». По аналогии с «достоевцами» Эдуарда Лимонова, который остроумно утверждает, будто Фёдор Михайлович описал не русских, но изобрёл особую нацию, чем фатально обманул Запад. Позволю себе автоцитату из рецензии на другого автора: «…сенчинский герой – с его мучительными рефлексиями, семейными и служебными конфликтами, книгами, пьянством, блядством, музыкой, травмированной психикой в стадии полураспада личности¸ вызверившимся бытом, одолеваемый мелкими бесами и сатанеющими согражданами – размножился в повестях N, в иных географических и почти аналогичных хронологических обстоятельствах».

Личная история Топкина накладывается на историю территории последних тридцати лет, с её логистикой, экономикой, социальным и национальным вопросом. С конца 80-х Кызыл и окрестности последовательно, массово, потоками, покидают русские, «некоренные», друзья, родители, жены, семьи жён… Этот драматический симбиоз, частное на фоне общего, придаёт личности героя неожиданное измерение, масштабирует эту личность, поначалу кажущуюся ничем не примечательной. Годную лишь для общих воспоминаний и злорадства/сочувствия относительно топкинских жизненных обстоятельств – тут всё зависит от настроя читателя. Пока последний не обнаруживает, что этот Топкин, человек ни-о-чём и без особых свойств, уверенно покидает ряды классических «сенчинцев». Вяловатых, траченных жизнью ребят сорок плюс-минус (теперь уже только плюс), терпящих в борьбе с ней неизменное поражение.

Рекомендуем:  Валерия Пустовая

Потому что Топкин… нет, не выигрывает – он определяется, а это важнее. Он остаётся в родном городе (то есть даже не родном, своём – Андрея, сына офицера, привезли в Кызыл в четырёхлетнем возрасте). Поначалу его заземление имеет природу чисто инстинктивную, но затем, на «волне моей памяти», оформляется в идею. Хотя, даже с маленькой буквы, слово «идея» звучит для сенчинского героя весьма пафосно. Здесь ни в коей мере не патриотическая и тем более национальная демонстрация, которых, в исполнении других русских персонажей, в романе много – и наиболее шумные тоже в обязательном порядке сливаются и бегут.

Даже не воспалённое чувство родины; тут скорее тихая, но твёрдая правота одиночества. Ровное, щемящее и светлое ощущение дома, который нельзя предать.

Мерцающая эта идеологема в исполнении Сенчина и Топкина, по сути, архаична и антипрогрессивна. Оба предстают адептами социал-анти-дарвинизма; печальными дон-кихотами позднесоветского образа. И образца, кстати.       

«Пора было возвращаться домой». Финальная фраза романа, равно как ироническая аллюзия на «Поезд» в огне БГ. Как полагают писатели Дмитрий Быков и Олег Кашин, с этой песни по-настоящему и началась перестройка.

III.

В «Дожде в Париже» Сенчин, что твой Валентин Катаев («Разбитая жизнь, или волшебный рог Оберона»), увлёкся каталогизацией знаковых для поколения символов и предметов недавнего прошлого. Особенно выпуклы и вещественны 80-е: школьные дискотеки, штаны-бананы, войны кварталОв, группа «Мираж», мафоны – советские «Легенда», «Романтик» и вожделенные двухкассетники, дворовые и школьные «бугры» («шишкари», «авторы», от «авторитета», говорили в других провинциях тогдашней Империи); ГДРовские ковбои и индейцы, брейк-данс, верхний и нижний, «Доктор Живаго» и «Чевенгур»;  видеосалоны с почасовым набором от «Тома и Джерри» через Брюса Ли к «Эммануэли», двухскоростные мопеды «Верховина» и «Карпаты», студии звукозаписи, бражка по собственной подростковой рецептуре, танец маленьких утят и др. Катаевской пластики Роман не достиг (а кто достиг?), но о густой насыщенности тогдашней жизни передал очень многое.

Каталоги и прейскуранты разбавляются любопытными историософскими наблюдениями. Вот, например, экономическое – Сенчин утверждает, что содержание ребёнка/подростка в советские 80-е (марки, солдатики, аквариум, велик, модельки автомобилей etc.) обходилось куда дороже, чем в нынешнюю тотально потребительскую эпоху. И не возразишь его консьюмеристским выкладкам.

Или – политическое, о последствиях молодёжных войн аналогичного периода, знакомых, пожалуй, всей огромной провинции.

«Драки порой заканчивались серьёзными травмами, а то и смертью. Кого-нибудь сажали. Позже подростковое хулиганство, бескорыстное по сути, переросло в бандитизм. И суды, сроки стали случаться чаще…

Всё это происходило в то время, когда Кызыл был «русским» процентов восемьдесят населения составляли люди некоренной национальности. А когда году в девяностом молодые воинственные тувинцы из районов «злые бесы», как их называла русская молодежь, — начнут нашествие на город, тех решительных, смелых, драчливых парней уже не останется. Переведутся. Перебьют друг друга, будут сидеть по зонам. И русские — «ёные орусы» по определению «злых бесов» — без сопротивления побегут на север в Красноярский край или еще дальше по распадающемуся Советскому Союзу. Побегут и многие одноклассники Андрея Топкина…»

Тут вообще интересный тренд: если по 50-м и 60-м народ ностальгировал в основном посредством телевизора («наше старое кино», «Старая квартира» etc), а тему 90-х в том или ином виде закрывает кинематограф, то за подробно и любовно выписанные 80-е взяла ответственность литература. Андрей Рубанов («Великая мечта», «Стыдные подвиги»), Шамиль Идиатуллин («Город Брежнев»), Алексей Никитин (Victory Park). Сенчин – один из отцов-основателей направления.

IV.

Я сразу заподозрил в этой вещи римейк, а прочитав до конца, свидетельствую о нём со всей ответственностью. Хотя он в «Дожде» не главное.

Вкус к римейкам у Сенчина ощутимо проявился на этапе «Зоны затопления» (Распутин, «Прощание с Матёрой»; атмосфера классического произведения воспроизведена почтительно и местами пронзительно, на близком и практически документальном современном материале). Равно как и повесть о болотном сезоне «Чего вы хотите?» (тут понятно – полемика с охранительным памфлетом Всеволода Кочетова, через десятилетия и зубовный скрежет). Я как-то определил прозу Сенчина как «похмельный реализм», и вот это увлечение римейками в дефиницию вполне вписывается; абстинентное состояние, помимо прочего, почти в обязательном порядке предполагает внутреннюю (и не только) инвентаризацию.

Так вот, «Дождь в Париже», скорее, крипторимейк, зашифрованная на многих уровнях объёмная аллюзия на «Обломова» Ивана Гончарова.  Русского (как мы убедились, момент этот для фабулы принципиален) парня Андрея Топкина мы находим в основном лежащим на гостиничной кровати, но это ничуть не мешает достаточно напряжённому сюжету. Собственно, аналогична романная история Ильи Ильича (с поправкой на исторический календарь); «Обломов», надо сказать, роман острого и жёсткого действия, глупо этого не замечать. И, надо сказать, перекатить через статичного героя внушительный кусок разноцветного мира и времени – замечательное мастерство.

А то, что герой в обычной, вне Парижа, жизни много работает и (за)гоняется, оно обломовскому контексту и типу никак не противоречит – его определяют другие вещи. Одна из них – болезненное чувство если не Родины, то родного дивана, пусть и ограниченного размерами. (Или, в случае сенчинского героя, повторюсь, – республиканской столицы в центре Азии, которую покинули все близкие и партнеры по бизнесу незаметно и насыщенно прожитой жизни. «Трогает жизнь, везде достаёт» – говорил Илья Ильич).

Любопытно, что Штольц у Сенчина троится в образах, распадается на трёх женских персонажей – это жёны героя (у него три распавшихся брака). Здесь есть какая-то мрачная догадка о сегодняшней невозможности штольцев-мужчин. Кстати, чем штольцевского больше в героине, тем сильнее мизогиния не персонажа даже, но автора. Однако здесь он наследует уже не Гончарову, а Шукшину.

V.

Удивительно, но я не обнаружил «Дождь в Париже» в лонг-листах «Национального бестселлера» и «Большой книги». Как, к слову, и другую сильнейшую прозу последних сезонов – роман «Тобол» Алексея Иванова. Из разговоров с издателями и писателями выяснилось, что Иванов, в очередной раз разочарованный отечественным премиальным процессом, просил себя по возможности не выдвигать. (Может, и Нобель поэтому взял годичную паузу – ждут, что передумает?). Отсутствие же Сенчина с новым романом обескураживает – он, кажется, дверьми не хлопал и о заведомых отказах не заявлял.

Что ж, как часто бывает в последние годы, это больше говорит о премиальных раскладах, чем о писателе и его книге.

Понравилась статья? Поделиться с друзьями:
Добавить комментарий

;-) :| :x :twisted: :smile: :shock: :sad: :roll: :razz: :oops: :o :mrgreen: :lol: :idea: :grin: :evil: :cry: :cool: :arrow: :???: :?: :!: