Дмитрий Бавильский

Журнал «Новый мир» публикует новейший «дневник писателя» — «записки из самоизоляции» Дмитрия Бавильского. Оперативность для толстого литературного журнала доселе неслыханная! И показывающая, что действительно «из самоизоляции мы выйдем другими». С разрешения автора и редакции журнала мы публикуем фрагмент этих записок. Полностью — читайте в «Новом мире» № 5/2020. А потом — и в № 6.

Дмитрий Бавильский

Нодельма

О. Е.

Маргарита

Я, право, дорого б дала,

Когда бы я узнать могла,

Кто этот видный господин!

Должно быть, это дворянин:

Так благородно он глядел

И так уверен был и смел.

И. В. Гёте, «Фауст» (часть первая, сцена восьмая).

Дмитрий БавильскийИз-под маски. Коронанарратив

«Новый мир» № 5/2020

Во время мартовского дождя

Просто я не знаю, как надо писать о современности текущем моменте.

И никто не знает.

Главное делать строчки короткими и между абзацев пускать воздушок, чтобы глаз не уставал от цифровой ряби не экране (мало ведь кто теперь читает книги и тем более журналы на бумаге).

Просто теперь, когда появился вирус, все человечество подключилось к одной, общей на всех, сюжетной рамке.

Все сюжеты из традиционного каталога устарели, и мы теперь занимаемся кустарным изготовлением рам.

Внутри них любые материи автоматически складываются в наррации.

И я вижу, как многие коллеги в своих дневниках и блогах начинают заново изобретать хроникальные жанры.

Действительно ведь, общая беда, да к тому же имеющая не только пространственную, но и временную протяженность, мирволит сублимации массового сюжетонастроения.

Обычная жизнь обращается в рассказ, состоящий из значимых подробностей и деталей, подсвеченных опасностью.

Помимо прочего, это позволяет нам справиться со своими страхами или хотя бы растерянностью: не одно, так другое, сегодня или вчера, посещало каждого из нас.

Никогда такого не было, и вот опять.

Все боятся за себя или друг за друга, за родных, относящихся к повышенной зоне риска, куда теперь относят людей самых что ни на есть достойных да заслуженных.

СПИД тоже поначалу называли «раком для голубых», а в ситуации с коронавирусом человечество первоначально убеждало себя, что эта болячка прилипает лишь к китайцам, затем — что только к старичкам, постепенно осознавая, что этот колокол колотит по каждому из нас.

Сейчас я пишу эти полуночные строки, и он колотит и по мне тоже.

Хорошо писать хроники постфактум (а они обычно так и делались ведь, выжившими), когда все закончилось и сердце успокоилось общепринятой моралью, однако развитие средств связи и прочих технологий отныне позволяет плести паутину прямо из эпицентра, пока еще, правда, не осознающего себя таким.

Видимо, это такой, что ли, лексически избыточный SOS?

И раз уж зимы в Москве совсем не было, то объявить ее окончание можно будет только когда эпидемия иссякнет?

Еще из столицы писал самодовольно в Фейсбук, что, мол, не все из нас дотянут до весны, поэтому теперь в голове у меня путаница из времен года и всяческих опасений, которыми мы и роднимся внутри текущего момента, неожиданно проявляющего все свойства толщи с внутренним постоянным давлением.

Гречка vs колбаса

Возникло ощущение, что коронавирус — не столько про биологию, сколько про информацию, точнее, про их связь и мутацию, раз уж мы живем сегодня в «цифровую эпоху» (другие называют ее «пост-травматической», третьи — «пост-информационной»), постоянно затевающую шашни с разными подвидами глобализации, которая то с одной стороны подойдет, понимаешь, то с другой подкрадется.

Некоторым кажется, что главная защита от вируса — ничего не знать о пандемии, ну а иммунитет от заразы, соответственно, вырабатывать успокаивая собственную панику.

Рекомендуем:  Елена Дорогавцева

Не покупая гречку.

Не покупая гречку.

Не покупая гречку, которая стала продуктом-символом, каким раньше была колбаса. Символ — это всегда серьезно и говорит о тектонических сдвигах коллективного бессознательного.

В моем детстве на заборах писали одно трехбуквенное слово, а теперь, так же массово, пишут совсем другое: с тех пор как наступила относительная (относительная беспросветной власти КПСС), но свобода, а души и тела наши отпустили на покаяние, первоочередными стали вопросы социальной ранжированности. Именно поэтому «х…» уступил место «лоху».

Тем более что в условиях выживания секс, если верить статистике и Екатерине Шульман, интересует людей все меньше и меньше, а самоощущение все больше и больше.

Теперь ведь в основном не нарушают, но устало констатируют.

Вскрывают (правду) и доносят (истину) не нарушая, но утверждая и нарушая через утверждение, поскольку самоопределения наши (да и не наши тоже) все сильнее и чаще переходят из реального мира в информационный. В умозрительный.

Шанс на стужу

Так как зима на Урале выдалась снежной, то здесь она все ж таки была и теперь плавно, хотя и нехотя, переходит в весну — это дает нам шанс на то, что в местах ненарушенного природного цикла коронавирусная эпидемия пройдет на спаде. Притушенно.

Правда, как только стало известно о том, что вирус боится тепла, в Челябинске резиной начали растягиваться заморозки.

Впрочем, с морозом и стужей моего детства, совсем как в финале феллиниевского «Амаркорда», эти минусовые температуры не имеют ничего общего: чтобы осознать, из чего возникают особенности парникового эффекта, достаточно послушать любое выступление Екатерины Шульман, где она рассказывает про глобальный тренд уменьшения насилия, роста ценности человеческой жизни, ну и мира во всем мире.

Снежные массы просевших сугробов, вытягивающие из себя ручьи, превращают нашу улицу в вид Земли сверху, точнее, в панораму из космоса непроходимых горных кряжей, систем невеликих озер, состоящих из непрозрачной мути и грязи, которым сложно подобрать метафору и которая больше всего любит течь и разъезжаться, оставляя следы на джинсах.

Как только — так сразу.

Ширится, растет заболевание.

Геополитика геотегов

И только количество поселковых геотегов остается прежним — а если постоянно пользоваться Инстаграмом или же swarm, то это может стать важной информацией и даже характеристикой дополнительной (дополненной) реальности места, раннее небывалой.

Может быть, и косвенной, да ударной.

С геотегами вообще интересно: мало кто обращает внимание, что вообще-то они про сознательность населения, пассажиропотоки сторонних и про общую цивилизованность местных, проявляющуюся как в использовании гаджетов и социальных сетей, так и в возможностях к рефлексии, то есть самоотстранению. Чем важнее место, тем локальнее его обозначения и больше их плотность. Ну, и наоборот: в Челябинске есть такие территории, по которым можно долго идти, пока геотег не сменится на соседский.

Кстати, в некоторых местах Сокола и Аэропорта, где я обитаю в столице, тоже ведь замечаются этакие аномальные зоны информационной гомогенности, или же попросту «пустоты». Некоторые из них, между прочим, связаны с выходами на Ленинградку, где народа и транспорта всегда больше, чем хотелось бы.

Но Челябинск-то и вовсе все еще не прорисован. Практически не нанесен на карту, поэтому можно сказать, что пока он везде и всюду — мой родимый «промышленный и культурный центр»: «Когда говорят о России, я вижу мой синий Урал» (Мустай Карим).

Набережная исцелимых

Самую дробную картину реальности через геотеги я наблюдал в Венеции. Наблюдал — значит останавливался, сознательно делал замеры, анализировал.

Особеннейший частокол чекинов здесь, разумеется, возникает на площади Сан-Марко, где, если снимут карантин, можно будет обнаружить в своих программах детальную опись практически всех ее реалий.

Рекомендуем:  Ника Батхен

Меня совсем не возбуждают виды пустой Венеции, которую так часто показывают в весенних новостях примером того, как коронавирус изменил всеобщее расписание, практически отменив поточный туризм. Хотя, разумеется, нынешняя опустошенность ее — аттракцион особой эксклюзивности, совсем уже болезненной и извращенной. Но если на нынешние венецианские (римские, флорентийские) реалии смотреть как на аттракцион, то он оказывается максимально далеким от правды пост-травматической эпохи, где людей всегда должен быть избыток (особенно паломников из Азии) и все максимально разложено по полочкам дефиниций.

Так вот как раз на этих полочках Венеция давным-давно отвечает не только за романтику и каналы, но и за дополнительную скученность толп, дающих возможность сгруппироваться на своем одиночестве только в районах, на контрасте сторонящихся муравьиных троп.

Из-за особого расположения и повышенной востребованности (потому что стала символом) Венеция, во-первых, служит всеобщим примером, во-вторых, опережает другие города и страны в проживании собственной участи. Несмотря на видимую отсталость и даже законсервированность (впрочем, ошибочную, ибо ползучий ремонт всего здесь не останавливается ни на минуту, уподобляя Венецию кораблю Тезея), Светлейшая диктует тенденции нашего светлого пенсионерского послезавтра. Вот почему новости и видеоблогеры так любят неосознанно подпитываться от Венеции непрямой актуальностью. Впрочем, о том еще Аркадий Ипполитов говорил: «Так что Венеция, дорогой читатель, никакой не город прошлого — Венеция город будущего, и в Венецию надо ехать будущее изучать, а не рыдать над прошлым…»

Вещество гибридности

Наше время — эпоха видимых конфликтов и прямых противопоставлений, а если что-то не поддается описанию, то мгновенно обзывается «гибридным».

Но толком понять, что это такое, практически невозможно. Гибридное сейчас — серая зона неразличения и скотомизации; то, что невозможно пощупать, и оттого кажущееся вдвойне опасным.

Я тоже заметил (а уже и невозможно пропустить, когда Голливуд возглавляет всемирный заговор, направленный на тотальное понижение и упрощение) снижение заковыристости сюжетов и объяснений, прямую логику ярмарочных увеселений и площадных представлений даже и в областях, традиционно считавшихся убежищами сложности. Скажем, в поэзии, в прозе или в музыке, перестающей быть музыкой и превращающейся в ритмизованный шум. Впрочем, и ритм этой музыки теперь затухает.

Стремится раствориться в сумерках гибридности.

В невыразительности всеобщего самовыражения.

Вот еще что важно (из ощущений последнего времени): увеличилось количество и траффик процессов, текущих мимо нас в непонятном (а значит, неприятном) направлении. Возможно, возраст сказывается, но идти в ногу со временем практически невозможно. Причем никому.

Наша эпоха состоит из отставаний (иной раз критичных, иной — спасительных) и несовпадений с «логикой текущего момента». Раньше мы тоже двигались (спасибо Пелевину за формулу) из ниоткуда в никуда, но со всеми остановками и задержками, позволяющими фиксировать изменения очередного переходного периода, останавливаться, делать замеры, изучать, но теперь все течет одномоментно и как бы в разные стороны. Замечали, что чем больше изменений, тем все прочнее схватывается, оставаясь как вчера?

Глава первая

АПАТИЧНАЯ ПНЕВМОНИЯ

I

«Привет! Меня нет! Говорите после гудка! Пока!» — и голос бодрый, жизнерадостный, голос человека, привыкшего все брать от жизни. Каждую неделю на его автоответчике новая запись, можно звонить, создавая для себя иллюзию общения. Они работают на одном этаже вот уже несколько месяцев, но до сих пор не перекинулись и парой слов. Вот уже некоторое время Нодельма начинает день со звонка его автоответчику, кажется, это вошло у нее в привычку.

До этого ей отвечала другая запись: «Привет, мы спим, перезвоните позже или оставьте запись…» Какое низкое коварство! Нодельму злит множественное число этого признания: она же точно знает, что у него никого нет, что это обычные дешевые понты.

Рекомендуем:  Итоги года в области литературы

Хотя, возможно, таким образом он просто заговаривает одиночество? Ох уж эти творческие личности, замороченные и непредсказуемые. Никогда не знаешь, какое сообщение он наговорит на следующий день, — интрига, однако.

II

Телефон стоит возле самой софы, достаточно руку протянуть, свесить и пальцами нащупать кнопку, запрограммированную на его номер. Нодельма всегда просыпается быстро, за мгновение до пробуждения осознавая возвращение к реальности. Глаза еще не открыла, а объемные образы уже превращаются в плоские мысли. Мысли — они же плоские, они только тени — чего? Подлинных мыслей? Образов, которыми мы на самом деле мыслим?

Итак, просыпается, руку протягивает, прислушивается. «Привет… меня нет…» Горько улыбнулась: точно нет, причем нигде, ни на суше, ни на море, но в другой, своей жизни. Так что новый день начинается, как всегда, безутешно. Впрочем, почему уж безутешно? Запись поменял, уже хорошо, уже что-то сдвинулось с мертвой точки.

«…говорите после гудка… пока…» Нодельма никогда не записывается на его автоответчик. Не потому, что боится, опасается выдать себя, ей даже в голову это не приходит — говорить. И что она тогда ему, молодому повесе, скажет? Про чувства? Про то, что следит за ним постоянно? Вот он обрадуется! Можно представить… Нет, она никогда ничего не скажет. Потому что нечего ей говорить.

III

Она обращает на него внимание сразу же, как только он объявляется на тринадцатом, управленческом, этаже, очень уж он отличается от всех остальных обитателей исследовательского центра «Платон & Co», занятых фундаментальными исследованиями в области физики. До него все здесь ходили только в строгих костюмах, служа отлично-благородно. С галстуками однотонных (как приказывает устав компании) расцветок.

. Исключения позволяются лишь отдельным, особо приближенным к генеральному топ-менеджерам: их галстуки могут быть, ну, например, в клеточку или в полосочку, гм.

«А этот выпал из гнезда»: свободные свитера ярких расцветок из Н &M, мятые курточки от Chevignon (Нодельма насчитала пять разновидностей), вручную состаренные джинсы из коллекции Paper Denim & Cloth, неброская, но от этого казавшаяся еще более актуальной обувь. У нас такую не купишь. Как dandy лондонский. Чужой среди чужих, экзотическая птичка, непонятно как на тринадцатый этаж залетевшая. До него подобным образом позволял себе одеваться только генеральный, Платон Олегович. Нодельма никогда хозяина не видела, но молва доносит про его кроссовки и косоворотки. Вот они и нашли друг друга.

IV

Она обращает на него внимание в первый же день, столкнувшись в коридоре, удивляясь птичьему хохолку на неприбранной голове, а влюбляется чуть позже, когда количество удивления переходит в иное качество — сильного безответного чувства.

Нодельма осознает свершившийся поворот, когда решает придумать ему секретное имя. Так у нее принято. С детства: назвать по-своему человека или явление природы означает присвоить их, получить к нему полный доступ.

Сначала она хочет назвать его Птичкой. За нездешность, погруженность в себя, постоянную взлохмаченность. За неподражаемую странность. Или Птенчиком. Птенцом. Долго не может найти подобающего варианта — все они обладают высокомерием и уничижительными оттенками. Странно унижать объект обожания — все равно что себя (прилюдно) высечь. Пару дней ходит, мусолит компромиссные варианты — Птенц и Птиц, — в которых смущает недовоплощенность, хищный клюв окончания. Имя приходит неожиданно, во сне, точнее, сразу же после сна. Когда она открывает глаза, потягивается к телефонному аппарату, мысленно споткнувшись ртом о воздух, и выдыхает: «Кня».

V

Через пару дней, когда в отдел заглядывает Светланка, ответственная за корпоративный стиль, Нодельма узнает, что новенькому уже заказаны визитки …

Понравилась статья? Поделиться с друзьями:
Добавить комментарий

;-) :| :x :twisted: :smile: :shock: :sad: :roll: :razz: :oops: :o :mrgreen: :lol: :idea: :grin: :evil: :cry: :cool: :arrow: :???: :?: :!: