Белла Ахмадулина. 10 апреля. «Беля, приезжай, худо бис тибя…»

Глава 12 В поисках счастья

«А Б. Ахмадулина недобра, коварна, мстительна и совсем не сентиментальна, хотя великолепно умеет играть беззащитную растроганность. Актриса она блестящая, куда выше Женьки, хотя и он лицедей не из последних. Белла холодна, как лед, она никого не любит, кроме – не себя даже, – а производимого ею впечатления. Они оба с Женей – на вынос, никакой серьезной и сосредоточенной внутренней жизни. Я долго думал, что в Жене есть какая-то доброта при всей его самовлюбленности, позерстве, ломании, тщеславии. Какой там! Он весь пропитан злобой. С какой низкой яростью говорил он о ничтожном, но добродушном Роберте Рождественском. Он и Вознесенского ненавидит, хотя до сих пор носится с ним, как с любимым дитятей; и мне ничего не простил. Все было маской, отчасти игрой молодости».

(Юрий Нагибин)

Эти строки, исполненные злобой, отчаянием и болью от разрыва, Юрий Нагибин написал в своей дневнике в 1972-м году. Это происходило уже спустя пять лет после их с Беллой разрыва, но писатель так и не мог оправиться от него. Вот уже пять лет, как он был счастливо женат на скромной переводчице из Ленинграда, и почти столько же была замужем Белла за сыном известного литератора Эльдаром Кулиевым. И все же он записал тогда эти отчаянно злые слова в своем дневнике, а через пару недель… купил Белле квартиру в писательском доме на улице Черняховского.

Столько времени прошло с их последнего совместного с Беллой дня. Они встречались после того бесчисленное количество раз, но последним все равно оставался тот роковой день, когда Белла, держа в руках плачущий сверток с девочкой Анной, убегала из огромной квартиры Нагибина. Задыхаясь от душащих ее слез, она называла мужа «советской сволочью». Этот момент Нагибин вспоминал очень часто. Ни до, ни после он не видел в Белле столько душащих ее чувств.

Юрий Нагибин так и не смог найти в Белле тепла и любви, которого так хочется уставшим от жизни пожилым писателям. Застегнутая на все пуговицы, отстраненная, холодная, живущая в собственном мире – такой она осталась даже спустя восемь лет. Безумно любившему ее Юрию Нагибину очень хотелось прорваться через то невидимое стекло, что отделяло Беллу от остального мира, понять то, что она на самом деле чувствует. Но этому не суждено было случиться. Опыт первой любви научил ее: чувства это слишком болезненно, а проявление их – слишком стыдно. Когда любовь уйдет, останется лишь неловкость за те ненужные признания. Юрию оставалось лишь одно: убедить себя в том, что за этим очаровывающим образом поэтессы попросту ничего нет. Разве что только очень поэтический склад ума. Писатель рассказывал о том, как в день их с Беллой развода он буквально чувствовал, что Белла пытается и сейчас придумать какие-то стихи. То, что когда-то его восхищало, теперь начало раздражать.

Белла Ахмадулина и Юрий Нагибин. 1967 г.

«Люди, даже близкие, даже любящие, так эгоцентричны, самодурны, слепы и безжалостны, что очень трудно сохранить союз двоих, защищенных лишь своим бедным желанием быть вместе».

(Юрий Нагибин)

С нынешним мужем Беллы Юрий Нагибин был знаком еще дольше, чем его бывшая жена. Пару лет назад Нагибин стал свидетелем того, как вусмерть пьяного, едва справившего двадцатилетие Кулиева выкидывали из какого-то ресторана. Нагибину стало жаль этого «мальчишку», и он отчитал официанта, а затем помог молодому человеку добраться до такси. С тех пор Кулиев всегда искренне радовался встрече со своим случайным «спасителем». И даже новость о том, что это бывший муж его жены, не изменила его отношения к писателю.

Белла была старше своего нового мужа на целых четырнадцать лет. Сын знаменитого писателя Кайсына Кулиева, Эльдар еще учился на режиссерском факультете ВГИКа, когда познакомился с Беллой. Вскоре они уже стали жить вместе. Каким-то магическим образом совершенно не приспособленная к реальной жизни Белла Ахатовна стала главой семьи. На нее легли все обязанности по воспитанию дочери, ведению хозяйства, обустройству только что полученного дачного домика в Переделкино… Эта роль совершенно не подходила поэтессе, но она привыкла стойко и спокойно примерять на себя ту роль, которую требовала от нее жизнь. Это же просто роль. Какая разница, что играть? Она без конца выступала, обустраивала, как могла, быт, писала мужу курсовые и, конечно, продолжала общаться со своими друзьями, которых у нее всегда было много и которых ей всегда не хватало.

Сейчас, в 1972 году, на литературном вечере по случаю юбилея какого-то маститого писателя за одним столом собралась очень яркая компания. По правую и левую руки Беллы сидели Евгений Евтушенко и Андрей Вознесенский. Рядом с Вознесенским с самым мрачным видом восседал молодой муж поэтессы Эльдар Кулиев. Напротив были Роберт Рождественский и пустующий сейчас стул, за которым сидел литератор Антокольский, когда-то давший первые положительные рецензии на стихи Беллы. На этот стул и усадили сейчас Юрий Нагибина.

– Я хочу сказать тост, – воскликнула Белла, завидев бывшего мужа, – Вы знаете, пусть все говорят, что Юра халтурщик и поденщик. Да, все так и говорят: «халтурщик», но он все равно хороший! – сказала она.

– Поддерживаю, – громко воскликнул Евтушенко. Все начали звенеть бокалами. Нагибин и Кулиев обменялись мрачными взглядами и выпили, не чокаясь.

Ненависть, которая теперь связывала Нагибина и Ахмадулину, была самым естественным следствием большой любви, которая не сумела выдержать гнета накопившихся обид. Даже спустя десять и двадцать лет случайные встречи их приносили слишком много боли.

«Умеет она очаровывать и обманывать людей. Эта интонация плавящейся доброты, беспомощности, доверия, мольбы о снисхождении, и из темных зрачков нет-нет да и глянет дьявол. Я чувствовал по телефону этот нечистый зырк. Но люди, видевшие ее лишь в искусственной душевной прибранности, наотрез отказываются верить в ее холод, жестокость, самомнение, беспощадность ко всему, что не „она“. Ох, и умеет же она обманывать!»

(Юрий Нагибин, 1982 г.)

Официальный развод Юрий Нагибин и Белла Ахмадулина оформили в 1968 году. К тому моменту между ними не осталось ничего, кроме разочарования и клубка накопившихся обид. Юрий Нагибин вскоре познакомился со своей шестой и последней женой, с которой счастливо прожил последующие почти тридцать лет, Белла также недолго пробыла одна. Она была из числа тех женщин, которых обязательно нужно защищать. Благодаря своему потрясающему умению очаровывать, она всегда очень быстро таких людей находила.

Ну а пока ей не требовалось ничего, кроме свободы и одиночества. Оказавшись в родительской квартире на станции метро «Аэропорт» вместе с грудным ребенком на руках, ей очень сложно было отыскать такие необходимые порой минуты покоя. Да и с мамой у Беллы Ахатовны теперь были очень натянутые отношения. С помощью каких-то своих друзей Белла умудрилась «выбить» себе путевку на море. Оставив дочь на попечение бабушки, она на месяц уехала к морю, которое неизменно служило для нее чем-то вроде синонима счастья. Оттуда она ежедневно строчила письма и телеграммы домой, но все это не отменяло той неожиданной легкости, которую она обрела, оставшись наедине с собой. Вскоре, впрочем, это уединение было разрушено случайно встреченными знакомыми.

По возвращении домой Белла Ахатовна недолго провела в родительской квартире. Неусыпный контроль матери уже во вполне взрослом возрасте слишком раздражал и доставлял массу неудобств. Она все чаще оставалась ночевать у Россельсов и, в конечном счете, попросту переселилась к ним на какое-то время.

Белла Ахмадулина с дочерью Анной. 1970-е гг.

Здесь, в уютной квартире Елены Юрьевны и Владимира Михайловича, она, как и прежде, секретничала по вечерам с Еленой Юрьевной, во многом заменившей ей мать. Белла Юрьевна всегда называла Беллу «дочкой», а сыновья ее, Всеволод и Феликс, привыкли обращаться к ней «сестренка». Не прекращала Белла общения с семьей Россельсов и во время брака с Юрием Нагибиным, подолгу она здесь гостила в периоды ссор с мужем, всегда приходила на праздники, семейные торжества, да и просто захаживала в этот самопроизвольный литературный салон на севере Москвы.

Уже через пару месяцев после разрыва с Юрием Нагибиным Белла Ахмадулина вдруг появилась в знакомом ей поселке Красная Пахра. Здесь располагался огромный дом писателя Юрия Нагибина. Впрочем, сам писатель был сейчас в отъезде, но здесь сейчас жила его мама, которая и увидела неожиданно появившуюся Беллу. Женщина подумала было, что она приехала на дачу к семейству Россельсов, живущих здесь же, но Белла определенно направлялась не к их дому. Поэтесса равнодушно прошла мимо дома бывшего мужа и направилась к другому дому, к писателю Геннадию Мамлину. С ним она познакомилась недавно. Писатель тут же очаровался и пригласил поэтессу погостить у себя на даче. Желание продемонстрировать свое счастье вновь сделало свое дело. Белла легко согласилась на переезд. Она приехала сюда с дочерью. Вскоре вернулся в поселок и Юрий Нагибин, которому оставалось лишь наблюдать за тем, как сейчас счастлива его бывшая жена.

Со стороны не видно было того, как устала Белла за последние несколько месяцев. Уход за младенцем лишал всякой возможности для творчества, а это не могло не наводить на черные мысли. Помогала с ребенком и Мария Банкул, которая присылала Белле огромные посылки с детским питанием, и еще многие хорошие и добрые люди. Геннадий Мамлин всеми силами старался подарить Белле счастье и покой, Елена Юрьевна Россельс постоянно помогала с ребенком, и все-таки поэтессе очень тяжело давались все эти домашние хлопоты. Об этом она часто упоминала в своих письмах и дневниках.

«… И – снова дома, и тяжело, и не умею разобраться, как со всем этим совладать, выгадать немного тишины, неиздерганности. Получается, что сосредоточенность моя – это всего лишь пылкое и угрюмое обдумывание всего, что так или иначе произойдет…»

(Из письма Беллы Ахмадулиной Марии Банкул)

Роман с Геннадием Мамлиным не продлился долго, но главная цель все же была достигнута. Юрий Нагибин буквально возненавидел человека, которого в своем дневнике обозвал Куклиным, и еще долго пытался как-нибудь ему насолить.

Вскоре рядом с Беллой появился новый мужчина, им стал фотограф Владимир Бондарев. Тихий и спокойный человек, он был ровесником Беллы, но по своему спокойствию и рациональности ни в чем не уступал Юрию Нагибину. Все друзья Беллы восприняли ее нового возлюбленного тепло, считая его самой подходящей кандидатурой на роль мужа поэтессы. Он действительно способен был взять на себя решение всех бытовых вопросов, создавал образ человека, который сможет защитить и Беллу, и ее дочь Анну.

Юрий Нагибин продолжал искать встреч с бывшей женой. Записи в его дневниках тех лет были полны обиды, бессильной злости и отчаяния. Анну он упорно продолжал называть даже не «ребенком», а лишь «тем, что теперь называется Беллина дочка».

С Владимиром Бондаревым Беллу связывали спокойные и ровные отношения, в которых не было места ни страсти, ни любви, но в них она нашла тот необходимый покой, в котором нуждалась. Вот только «покой – это скучно, а для поэта еще и смертельно», написала она однажды в своем дневнике. С кинооператором они расстались также тихо и незаметно, каким и был их роман.

«Иногда Белка оставалась у Володи – у него была квартира в районе Таганки, иногда они ночевали у нас. Мама смотрела на это спокойно. Вокруг ребят всегда гудела большая кинематографическая компания. Белле с ними было интересно. Они с Володей смотрелись потрясающей парой. Но – не поженились».

(Всеволод Россельс)

Белла Ахмадулина и Евгений Евтушенко вместе с поэтом Петром Вегиным в парикмахерской. Крайний справа – мастер Саломон Галицкий. Фотограф – Михаил Пазий. 1975 г.

Рекомендуем:  Александр Барбух

Дочь Беллы росла. Женщине удалось пристроить дочь в детский сад на пятидневку. Мама Беллы, а также Елена Юрьевна Россельс помогали с воспитанием дочери, оставляя женщине простор для творчества и время для разъездов с концертами. В те годы имя Беллы Ахмадулиной гремело уже вовсю и с устроительством концертов проблем не было. Расставшись с Владимиром Бондаревым, Белла теперь вновь оставалась в квартире у Россельсов. Здесь у нее была своя комната, которая впоследствии так и осталась гостевой, как будто бы находясь в вечном ожидании того, что сюда вновь вернется «дочка» Елены Юрьевны Россельс.

«После нее у замечательной комнаты с раздвижными дверьми обозначилось отчетливое предназначение: нуждающиеся в приюте здесь его находили – года полтора, разведясь, здесь жила Гелла Каменова с сыном, Иечка Саввина, разный другой народ…»

(Всеволод Россельс)

В обществе семейства Россельсов она проводила все праздники и семейные торжества, с ними ездила на дачу в поселок Красная Пахра. Там у дружного семейства был небольшой, но уютный и хорошо отремонтированный дом с настоящим камином, возле которого все очень любили собираться по вечерам. В гостиной на первом этаже этого дома отмечали все дни рождения, проходило отмечание Нового года и всех других праздников. Здесь очень часто можно было видеть Ию Саввину, которая обожала уютную атмосферу этого дома. Здесь актриса и познакомилась с Беллой Ахмадулиной. Конечно, она и раньше слышала ее выступления, но всегда считала вычурную манеру чтения стихов лишь определенным стилем актерской игры. Увидев, что Белла и в обычной жизни разговаривает точно так же, актриса была поражена. В 1969 году Ие Саввиной предложили озвучить Пятачка в мультфильме про Винни-Пуха. Перед началом работы они с режиссером Федором Хитруком очень долго думали над этим образом. Однажды Ия Саввина предложила попробовать озвучить Пятачка в манере Ахмадулиной. Пробы всем понравились, и вскоре на экраны вышел знаменитый мультфильм. В голосе Пятачка, которого озвучивала Ия Саввина, все узнали Ахмадулину. Удивительно, но Белла тоже веселилась, увидев такую пародию.

«Я помню потрясающие вечера. Белла читала. И ее читали. Ия абсолютно Белкиным голосом выпевала ее стихи. Так здорово имитировала! Но хочу закончить свою мысль. Кто бы ни собрался у камина, какие бы ярчайшие личности, при появлении Ахмадулиной центром мгновенно становилась она».

(Феликс Россельс)

Эльдар Кулиев, третий официальный муж Беллы, вырос в Карачаево-Черкесии. Сын главного поэта республики, он считал себя абсолютным хозяином жизни. Вел он себя соответственно. Увидев однажды Беллу, он окончательно очаровался этой уже взрослой и состоявшейся женщиной. Поэтесса благосклонно восприняла ухаживания молодого человека, и, неожиданно для всех, они вдруг начали жить вместе. Более того, они объявили всем о предстоящей свадьбе. Всерьез этот союз никто не воспринимал, кроме, пожалуй, отца Эльдара. Кайсын Кулиев отнесся к невестке с теплотой и любовью. По вполне понятным причинам два поэта быстро нашли общий язык, и даже известие о том, что у Беллы есть дочь, не изменило этого доброго отношения.

Елена Юрьевна Россельс всеми силами помогала Белле освободить время для творчества и работы. Белла часто оставляла Аню на ее попечение, чтобы обрести возможность побыть наедине с собой. Она писала ей бесчисленные хозяйственные записки, из которых ясно, как сильно Елена Юрьевна облегчала Белле жизнь, беря на себя все домашние хлопоты.

«Бедная Ляля, за то, что ты содействуешь моему творчеству, вот тебе наказание:

1. Аню помыть с головой.

2. Что не высохло, погладить потом и донести в детский сад.

3. Обязательно найти в саду новое платье (махровое голубое) и комплект белья (шелковое, рубашка голубая и трусы в цветочек). Ленты: желтые – 2, красная – 1, розовая – 1.

4. Купить ей, что нужно. Эльдар купит.

5. Не проспите! Сад – до 18:15.

6. Пока!

Разложи в 4 пакета все по цвету платья».

(Хозяйственная записка Беллы Ахмадулиной Елене Юрьевне Россельс)

Белла Ахмадулина и Булат Окуджава. 1960-е гг.

«По-настоящему Белла любила только меня и Булата. Это отнюдь не означает, что у них было то, что называют романом. Порой дружба мужчины и женщины бывает более сближающей, чем роман…»

(Евгений Евтушенко)

Спустя пару месяцев после свадьбы Белла узнала о том, что беременна. Это воспринималось даже не как радость, но как чудо. После страшного приговора, который вынесли поэтессе много лет назад, она и не надеялась забеременеть. Один из лучших друзей Беллы, Булат Окуджава, узнав о беременности, пораженно сказал:

– Это награда за то, что Белла взяла на воспитание Аню. Делая добро, беря ответственность за другое живое существо, человек вправе надеяться на чудо.

Евгений Евтушенко тоже был безмерно рад новости о том, что Белла беременна. Все те годы, что прошли с момента их расставания, он винил себя в том, что уговорил тогда жену на прерывание беременности.

«Мы расстались с Беллой по моей вине, я эту вину помню, до сих пор себе не простил, что ей пришлось делать аборт, – представляешь, если бы остался наш ребенок? Когда она потом наконец смогла забеременеть, уже в другом браке, десять лет спустя, – я денно и нощно молился, чтобы все прошло хорошо. Влиял – что же? И она – на меня, и поэт она была первоклассный, вспомни „Сказку о дожде“, а ведь это из самого раннего… Много лет спустя она написала „Сон“. Я знаю, что это обо мне, о том, как в ее кругу перемывают мне кости, а потом ей снится, что я умер, и она во сне кричит… Я ей за эти стихи был благодарен больше, чем кому-либо и когда-либо».

(Евгений Евтушенко)

И Белла, и Эльдар ждали мальчика и хотели назвать его Александром, но родилась девочка. Белле это было совершенно не важно, а вот Эльдар был расстроен и разочарован, он, как и полагается горному жителю, хотел сына.

«В роддоме на „Соколе“ под наркозом маму посетило видение: с ней говорили „они“. Что за „они“, точно сказать не могла, но речь шла обо мне – разумеется, на понятном ей языке. Некий голос сообщил что-то настолько важное, что мама воскликнула:

– Какая радость! Спасибо! Вот этого я никогда не забуду!

А голос засмеялся:

– Все так говорят – и все забывают.

– Нет, я не забуду!

И тут доктор, уже реальный, спрашивает:

– Чего не забудете, Белла Ахатовна?

И мама поняла, что забыла».

(Елизавета Кулиева)

О том, как назвать дочь, они даже и не думали. Помог знаменитый филолог Реформатский. Придя как-то по-соседски в гости и узнав, что у девочки до сих пор нет имени, он категорично заявил: Елизавета. Это имя лучше всего подойдет дочери Беллы. Ослушаться старого профессора они не решились.

Теперь уже у Беллы было две дочери на руках. Муж мало чем мог ей помочь, так как сам только-только закончил институт и сейчас пытался найти себе применение на киностудии имени Горького. В 1975 году, когда они уже не жили вместе, он закончил свою дипломную работу «Прощальный взгляд», в работе над которой ему активно помогала его жена. В этом же году на телеэкраны вышел фильм «Ирония судьбы, или С легким паром», в котором были прозвучали стихи Беллы Ахатовны. Этот фильм принес поэтессе вторую волну популярности. Кинорежиссеры заинтересовались ажурными и немного старомодными стихами и стали вплетать цитаты из ее стихов в свои фильмы. На многие из стихов Ахмадулиной была уже написана музыка, многие были буквально созданы для того, чтобы стать романсами. Песни эти стали саундтреками ко многим советским кинофильмам: «Пришла и говорю», «Служебный роман», «Жестокий романс» и пр. Конечно, Белла Ахатовна уже была знаменитой поэтессой, но именно благодаря этим фильмам вся страна теперь наизусть знала некоторые из ее стихов.

Расставание с Эльдаром Кулиевым было неизбежно. Вскоре после рождения дочери это стало понятно и Белле, и Эльдару. Они все чаще ссорились, причем Эльдар со свойственной ему кавказской импульсивностью мог разозлиться не на шутку и всерьез напугать поэтессу. Белла же никогда не терпела никаких рамок и ограничений. Ей требовалось, чтобы ее защищали, но не ограничивали. Всего этого Эльдар Кулиев попросту не способен был дать любимой жене. Часто спасал положение дедушка Ани и Лизы Кайсын. Он души не чаял во внучках и всеми силами старался помирить молодоженов. В какой-то момент накопившаяся усталость от ссор дала о себе знать. Эльдар попросту собрал вещи и уехал. Кайсын до последних дней своей жизни продолжал помогать внучкам, а вот Эльдар очень скоро перестал давать о себе знать.

«Отец не готов был маме служить. На него давили ее авторитет, их неравенство. Думаю, он по-своему страдал, что живет в тени Ахмадулиной. Это она добывала деньги, от тети Ляли Россельс я слышала, что мама за него готовила курсовые, помогала сдавать экзамены. Отец был тонкий, деликатный, нежный, но, к сожалению, в силу не только возраста, инфантильный. Такой плохой пример „золотой молодежи“. Им обоим было трудно. Мама как-то писала тете Ляле: „Мне и живой в тягость жить, не только – старшей“. А мужчине в браке обидно быть ребенком. Эльдар оказался слишком невзрослым, чтобы их брак продлился долго. Трения начались, по-видимому, еще до моего рождения. Короткий брак, растворившийся в череде дней».

(Елизавета Кулиева)

Эльдар Кайсынович Кулиев (1951–2017) – советский и российский кинорежиссер и сценарист. Сын балкарского поэта Кайсына Кулиева

Считается, что отношение мужчины к детям, как это ни странно прозвучит, определяется его отношением к любимой им женщине. Эльдар предпочел забыть краткий брак с Беллой Ахмадулиной. Сам того не желая, он забыл и о дочери. Периодически он вспоминал об Анне и Лизе, но случалось это крайне редко.

Подрастающие дочери Беллы дружили с детьми Аксеновых, Войновичей и других знаменитых писателей тех лет. Очень часто семья жила на своей наспех обустроенной даче в Переделкино. Здесь всегда было много гостей, обязательно жили собаки и кошки, без которых Ахмадулина попросту не мыслила жизни. Маленький домик попросту не мог вместить в себя такое количество народа, поэтому очень часто гостям приходилось спать на полу. Этот факт ужасно поразил приехавшую однажды на их дачу Марину Влади.

«Наверное, многим странно представить, что дом держался на маме, а это так. Быт давался ей трудно, но она делала хорошо все, за что бралась. Были и такие времена, когда ее считали гламурной штучкой, и это соответствовало действительности. Но все меняется. Маме приходилось готовить, она не боялась грязной работы. Когда появилась дача, нужно было ее обставить. Мебель из комиссионки до сих пор жива: хромая этажерка, на скорую руку отреставрированная явно нетрезвым дворником, важный сеньор Буфет, позаимствовавший ручки у менее удачливого собрата, неуклюжий платяной шкаф в стиле модерн. Мама купила все это не из пижонства, а от бедности. Но получилось уютно. Думаю, мечта об идеальном доме, где у каждого предмета есть своя история, родилась у мамы под влиянием Нагибина. Или в связи с их разрывом. Если когда-то у нее и был Дом с большой буквы, думаю, это был его дом. Пусть мама и оказалась там гостьей, но ведь сначала она так не думала».

(Елизавета Кулиева)

Тихие семейные вечера в Переделкино Лиза и Аня обожали. Они начинали ждать переезда на дачу еще с начала весны, обсуждая поездку, которая им предстоит. Переезд на дачу воспринимался как большое приключение. Девочки ходили в пятидневный детский сад, а выходные чаще всего проводили либо в квартире Россельсов, либо у бабушки. Их мама очень много работала, а на тот момент работа поэтом предполагала постоянные разъезды по стране с выступлениями. Да и друзья тоже требовали к себе внимания. В летние месяцы на даче их семейство воссоединялось. Помимо этого, здесь всегда было полно друзей, многие из который были всесоюзно известными людьми. Здесь часто бывали Владимир Высоцкий и Марина Влади, соседом по даче был Булат Окуджава, часто приезжал Андрей Вознесенский с женой, часто бывал Евгений Евтушенко.

«Довольно долго у меня вообще не возникало вопроса, что некоторые вещи могут быть устроены иначе. С детства привыкла, что мама живет отдельно, что они с дядей Борей заезжают на Черняховского, но чаще мы с Лизой наведываемся к ним. Мы были самостоятельными детьми и рано перестали, передвигаясь по Москве, прибегать к помощи бабушки, няни».

(Анна Ахмадулина)

По воспоминаниям дочерей поэтессы, Белла Ахатовна имела уникальную особенность всегда оказываться в роли кошки на сцене. Что бы ни происходило во время спектакля, если на сцене окажется кошка, все взоры будут обращены на нее. Этот принцип вывел когда-то еще Константин Сергеевич Станиславский. Где бы ни оказывалась Белла Ахатовна, сама того не желая, она всегда становилась всеобщим центром внимания. Хорошая особенность для поэта, тем более имеющего особенность очень тихо читать свои стихи.

«Она умела устраивать праздники. На Новый год мы приезжали на дачу. В большую комнату вносили великолепную ель, ставили в углу. Это было обязательное событие – до тех пор, пока под окном не посадили маленькую елочку. Ее маме подарил рабочий Женя, который в наше отсутствие следил за домом, газовым котлом. Сначала мама с земли надевала на елку наконечник, позже становилась на табуретку, мы забирались на стулья. Через форточку протягивался провод с лампочками. У нас всегда были валенки, много пар. Мы в них влезали и, проваливаясь в сугробы, тянули к елке провод. Старались вовсю. Хотя какие мы были специалисты по электричеству. Учитывая, что мы – дети, а мама – поэт».

(Елизавета Кулиева)

Белла Ахмадулина с дочерьми Анной и Лизой. 1973 г.

  Благоволите, сестра и сестра, дочери Елизавета и Анна, не шелохнуться! О, как еще рано, как неподвижен канун волшебства! Елизавета и Анна, ни-ни, не понукайте мгновенья, покуда медленный бег неизбежного чуда сам не настигнет крыла беготни.  

(Белла Ахмадулина «Ожидание елки»)

В 1974 году Белла Ахмадулина вместе с двумя дочерьми и домработницей жила в так называемом «писательском доме» на улице Черняховского. Соседями, а заодно и лучшими друзьями поэтессы стали семьи Аксеновых и Войновичей. За то недолгое время, что они жили в этой квартире, у них сменилось несколько домработниц. Ни одна не могла ужиться с поэтессой. Одна воровала, другая орала на детей, третья… Домработница была им совершенно необходима, потому как Белла категорически не желала заниматься решением повседневных бытовых проблем. Конечно, по мере необходимости, она все же сталкивалась с бытовой стороной жизни и даже вполне успешно разрешала некоторые вопросы, но, по ее собственному выражению, это было губительно для творчества.

«Мама не писала, находясь в одной комнате с нами. Это было бы неестественно. Но один-единственный раз так вышло. Мы вдвоем больше месяца отдыхали в Ольгине под Ленинградом. В мотеле не оказалось других номеров, нам дали двухместный. Тогда-то я видела: мама садилась вечером за стол и всю ночь работала. Я засыпала – она пишет, просыпалась – тоже пишет… Однако я меньше всего заморачивалась тем, что являюсь свидетелем таинства. Мне было 11, при мотеле держали конюшню, и лошади – это все, что в то лето меня интересовало».

(Елизавета Кулиева)

Елена Юрьевна Россельс помогала им, но сейчас они жили все-таки на почтительном расстоянии от семейства Россельс, и женщина не могла себе позволить беспрестанно находиться рядом с Аней и Лизой. Впрочем, Елена Юрьевна помогла и здесь. Она упросила мужа «отдать» свою домработницу Белле. Эта женщина стала еще одним ангелом-хранителем покоя Беллы. Она взвалила на свои плечи практически все заботы по воспитанию дочерей и фактически посвятила им свою жизнь. Будучи уже в очень почтенном возрасте, она продолжала жить с Елизаветой Кулиевой. Как и всегда, помимо людей в квартире Ахмадулиной жили и домашние животные. Пудель Фома был главным любимцем поэтессы. С ним она выбежала погулять ранним весенним утром 1974 года.

Рекомендуем:  Обзор литературной периодики (конец декабря – начало января)

В том же самом дворе дома кинематографистов выгуливал своего тибетского терьера Рикки Борис Мессерер. Увидев по-утреннему растрепанную Беллу с пуделем, он моментально очаровался этой картинкой. Они разговорились о собаках и вскоре Белла попрощалась. На следующий день ровно в то же самое время Борис уже ждал того момента, когда вдалеке покажется Белла со своим пуделем.

Такие встречи случались часто. Однажды Белла неожиданно предложила своему знакомому приехать в бывший дом Пастернака, в котором собирались отмечать годовщину смерти поэта. Борис Мессерер приехал. Здесь было много шапочно знакомых ему людей, но его появления никто не ждал. Наконец он нашел в толпе знакомое лицо Беллы, и женщина радостно улыбнулась. Так начался этот роман. Продолжался он тридцать с лишним лет. В Борисе Белла нашла именно того человека, который стал защищать и оберегать ее. Он стал ее главным ценителем творчества, ревностно собирающим все обрывки салфеток, на которых Белла могла случайно записать стихи.

Борис показал Белле свою мастерскую на улице Воровского[2]2   Поварская улица.

[Закрыть]. Просторная студия со множеством картин и набросков на долгие годы стала ее домом. Впрочем, все это было чуть позже. В самом начале отношений они попросту проводили здесь дни напролет. Однажды Борису нужно было уехать на какое-то мероприятие. Вернулся он лишь за полночь. Будущая жена сидела перед холстом и что-то писала. Белое полотно было буквально исписано самыми разными стихами.

Белла Ахмадулина и Борис Мессерер. Переделкино. 1978 г.

«И вдруг я со всей ниоткуда возникшей ясностью понимаю, что если бы эта женщина захотела, то я, ни минуты не раздумывая, ушел бы с нею навсегда. Куда угодно».

(Борис Мессерер)

«Эти строчки… Эти стихи, они были посвящены мне, понимаете?»

(Борис Мессерер)

Встреч было немного, но свет от каждой запечатлелся настолько, что ощущение её присутствия продлилось на долгие годы, навсегда.

…Я появляюсь на пороге мастерской Бориса Мессерера – «пристанище вольнодумцев», как скажет позднее она, – и шквал доброты, лучезарности и какой-то материнской нежности обрушивается на меня. Это как сон. Тем более, если учесть, что никто меня с ней не знакомил, никто не замолвил словечко. Да и кто замолвит? Ничего выдающегося я не совершила, жила себе в своей Одессе, писала, размышляла, пыталась разгадать её стихи.

В моих наивных студенческих мечтах всё было так: я позвоню, и она откликнется. Для чего позвоню, что буду говорить – об этом в мечтах ничего не было. Мечты (в особенности мои) имеют тенденцию сглаживать детали и нюансы, которые им ни к чему. Идеал на то и идеал, чтобы не заморачиваться на мелочах. Главное – идея, образ. А конкретика начинает вносить сумятицу, порождать противоречия. Поэтому о ней думать не надо, как не надо думать о вероятности такого поворота дела. Ты – единственный в своём роде. И вероятности тут ни при чём. Вероятности не работают для уникальных случаев. А она ценит именно такие случаи. Как там у неё сказано об этом? «Нет, я ценю единственность предмета, / вы знаете, о чём веду я речь…». Знаю, знаю…

Телефон я нашла в телефонной книге. Такой толстенный, жёлтого цвета телефонный справочник. Очень добрый и услужливый в отличие от людей, которые частенько раздумывают, давать тебе искомую информацию или нет.

Справочник был явно придуман такими, как я, для таких, как я – с улицы. И поэтому у нас с ним с первого взгляда возникла глубокая симпатия.

– Ну что, брат-справочник, – говаривала я ему вечерами на кухне.

– Ещё нет, ещё нет, ещё маленький секрет, – отвечал он мне, понимая, о чём я.

И я писала «Стихи о Саде и Садовнике» и «Лунный путь», предвкушая встречу, развязку которой рисовала себе так:

 

И раскланиваться станет

Только с ночью и луной.

(«Стихи о Саде и Садовнике»)

 

Лишь одержимый

Сможет так рискнуть

И мчаться,

Обгоняя вихри, смерчи,

И получить в подарок Лунный путь

Взамен

Невероятной встречи.

(«Лунный путь, или Поэма о стихах»)

Ну и, конечно, читала, читала, пыталась проникнуть в тайнопись её сказаний. И вот в один прекрасный день справочник подморгнул мне нужной страницей.

– Ты уверен? Ну, ладно.

Набираю заветный номер.

На том конце снимают трубку, и её голос отвечает:

– Слушаю.

Вот и всё. Этого следовало ожидать. Что же теперь? Когда тебя слушают, нужно говорить. Я говорю. Получается какой-то шелест, как листья в саду. «Я вышла в сад»… Спохватываюсь, называю своё имя. Представляюсь кое-как. Полное отсутствие знакомых. Что она подумает?

Она оживляется, узнав, что я из Одессы. Я вслушиваюсь, боясь пропустить что-то важное. Нужно запомнить всё-всё, ведь это больше не повторится.

Либо её голос звучит глуше, либо волнение притупляет слух. Ничего не могу понять, запомнить, ответить. И вдруг:

– Верочка, приезжайте!

Это не ко мне. Там, наверное, какая-то её московская знакомая или родственница, моя тёзка.

– Приезжайте! – повторяет она.

В трубке гудит, как при взлёте. Ну что ж…

Кучевые кроны остались внизу вместе с Чёрным морем. Мы летели, летели, летели… Я летела с первой минуты её приглашения, а мой муж присоединился ко мне уже в самолёте.

На следующий день я стояла на пороге мастерской Бориса Мессерера, той самой, на Поварской двадцать…

Был дом на Поварской (теперь зовут иначе)…

Это было теплей и искренней, чем я себе представляла. За окном – ливень, капли медленно скатываются по лбу и щекам. Почти, как в её «Сказке о дожде», и на ум сразу приходит: «Дождь, как крыло, прирос к моей спине». Она улыбается и приглашает меня в комнату. Там – стол длинный с креслами, и все разные.

– Присаживайтесь, – указывает она на кресла с улыбкой.

Хватаюсь за приглянувшееся, чтобы поскорее с ним слиться. Цель прихода мне всё ещё неясна. Она же и вовсе не спрашивает об этом.

По-прежнему улыбаясь, она ставит чайник на плиту, чтобы согреть дождь. У меня в руках цветы из Сада (Господи, совсем забыла!). Она берёт цветы, ставит в вазу, и мы говорим о Саде, о цветах, о Цветаевой…

– Вы принесли стихи? – спрашивает она.

– Да…

Читаю ей «Лунный путь…». Она слушает, чуть налонив голову.

Когда я заканчиваю, она пристально смотрит на меня и говорит:

– А вы умны. И как ни удивительно, ни на кого не похожи.

Нужно сказать, что «Лунный путь…» был написан по следам её поэмы «Род занятий» (1982), разгадать которую мне удалось лишь недавно. Но в поэтическом плане я ухватила суть уже тогда, ухватила не подражательно, и не мудрствуя лукаво, как бы отбросив своё литературоведческое «я». И при этом сумела выразить идею единственности, творческой суверенности, написав: «И не бывает встречи овна с овном», имея в виду знак, под которым мы родились.

Рекомендуем:  Елена Шуваева-Петросян

Она встаёт, идёт к книжной полке, берёт «День Поэзии – 1984», извиняясь, что у неё нет сборника стихотворений, и подписывает его: «Милая Верочка, примите мою любовь и дружбу!».

Затем вкладывает засушенный лепесток между страницами, поясняя: «это с цветаевского места». То есть, из того уголка Сада, в который я ещё не заходила. Лепесток будет храниться на её страничке все годы, пока однажды, к моему огорчению, не превратится в пыль.

Дождь прекращается. Мне пора. Сегодня у неё поэтический вечер в музее Маяковского, а день был щедро отдан мне. Пора и честь знать. Я поднимаюсь с кресла.

– Верочка, а я следила за Вами, какое из кресел Вы выберете, – с загадочной улыбкой говорит она.

Я молчу, выжидая.

– Кресло Бориса Пастернака, это очень хорошая примета, я загадала…

Я немею. Что тут можно сказать? Хорошо, что она оповестила меня об этом после. Читать свои стихи Белле Ахмадулиной в кресле Бориса Пастернака – не слишком ли много для первого дня?

– Ах, да, совсем забыла Вас попросить об одолжении! – спохватывается она. – Когда Вы вернётесь в Одессу, зайдите, пожалуйста, в библиотеку и попросите исправить опечатку в моём сборнике, вот на этой странице.

Она быстро пишет номер страницы и что следует исправить. Я, разумеется, сделаю это первым делом. Войду в надменный, с мраморными полами вестибюль, подойду к окошечку, в котором живой портрет библиотекаря-женщины строго смотрит на проходящих, и вымолвлю:

– Вот тут Белла Ахмадулина попросила исправить опечатку в её сборнике…

Протяну листок с номерами страниц, написанными её рукой, а библиотекарь только поднимет треугольник бровей, и ответит назидательным тоном:

– Не положено. Автор должен прислать нам письмо на бланке с печатью и подписью, а иначе это будет считаться порчей государственного имущества.

После этого она застынет в рамке окна, только очки будут посверкивать, как две большие опечатки.

– Не положено, – отрапортую я со вздохом в телефонную трубку.

– Боже мой, какая нелепость! – скажет она. И добавит задумчиво, – Верочка, поцелуйте море!

– Конечно.

С морем будет гораздо проще. Оно подставит свои хлюпающие губы и чмокнет меня в ответ.

Но это ещё впереди. А пока я обещаю позаботиться об опечатке. Она действительно глупая – вместо «сада» напечатано «ада»…

– Так я жду Вас вечером в музее, – повторяет она уже на пороге.

– Но там же, наверное, билеты невозможно достать? – волнуюсь я.

– Что-нибудь придумаем, – обнадёживает она.

– Нас двое, – робко признаюсь я.

– Двое? А где Ваш… спутник?

– Муж, – уточняю я.

– Муж? Где же он? Ведь был страшный ливень! Он, наверное, совершенно промок! Давайте его пригласим, пусть обсохнет. Ну, как же так!

Она расстроена, хочет немедленно бежать вниз, разыскивать моего промокшего мужа, который из деликатности не согласился зайти к ней со мной вместе.

– Его чаем нужно напоить, чтобы он не простудился, – приговаривает она, направляясь со мной к лифту.

Я еле отговариваю её, убеждая, что, во-первых, у него есть зонт, а, во-вторых, он просто хотел побродить по Москве, которую неплохо знает, а в-третьих…

В-третьих, мой муж сидел на ступеньках лестницы её парадного и терпеливо ждал окончания дождя и встречи. Мокрый зонт стекал в углу, наплакав уже порядочную лужицу. Хорошо, что она не видела этого. «И как в ней уживаются эта высота и кажущаяся оторванность от всего обыденного с таким раскрытым всем болям и невзгодам постороннего мира сердцем?», – думаю, пока мы движемся с ним в неясном мне направлении.

Вечером мы встречаемся у музея Маяковского. Билетов, разумеется, нет, мы стоим у дверей, как она и велела. Она появляется, окружённая сатурновыми кольцами поклонников, и направляется сразу к нам.

– У Вас замечательный муж, – шепчет она мне на ухо. В роящемся зуде голосов её шёпот звучит как-то особенно веско. – Он редкий, – продолжает она. – Берегите его, не расставайтесь, будьте всегда вместе!

Мы проходим в зал. Пока мы идём по вестибюлю и лестнице, я ощущаю какую-то странность, которую поначалу не могу определить. Действительно, что-то необычное, даже как бы сюрреалистическое было в нашем шествии. Только спустя несколько секунд, до меня доходит, в чём дело: это не мы идём за ней, а она как бы сопровождает нас и при этом громогласно представляет меня налево и направо своим друзьям и устроителям вечера, которые отгородили нас от следующих за ней тесным полукружьем зрителей. От смущения не знаю, куда деваться. Здороваюсь с людьми, которые, наверное, принимают меня за кого-то, кем я не была, а она продолжает представлять меня, будто вечер не её, а мой.

Потом она усаживает нас в первом ряду, который держат «для своих», и наступает Сад…

Вот участь совершенной красоты: чуть брезжить, быть отсутствия на грани. А прочего всего – грубы черты. Звезда взошла не как всегда, а ране.

О День, ты – крах или канун любви к тебе, о День? Уж видно мне и слышно, как блещет в небе ровно пол-луны: всё – в меру, без изъяна, без излишка.

Её торжественность, даже какая-то ритуальность, предшествовавшая чтению, была на самом деле уже частью того действа, которое было «предстоящим» только для публики, но никогда не прекращалось в ней самой. Она была естественна на своей возвышенной сцене, как зритель был естественен в своём кресле. Интонации её в жизни были теми же, что на сцене и бумаге. Она была собой всегда и во всём. И безбрежность в любви и дружбе, так шокировавшая и смутившая меня поначалу (чем я заслужила такое?), была тоже естественной для неё.

По окончании вечера, помню, подходит к ней какой-то элегантный молодой человек, представляется, назвав кого-то из общих знакомых, и галантно склоняется над её запястьем. Потом так же галантно засовывает руку в портфель и вытаскивает букет бумаг с отпечатанными стихами. Мне издали видны длинные аккуратные строфы, рельсами бегущие по листам. «Этот – настоящий, не то, что я, самозванка», – думаю с лёгкой завистью. Она вдруг вспыхивает и говорит ему что-то быстрое с еле сдержанным негодованием в голосе. Слов я не разбираю, но поэт быстро отходит, и его сменяет Борис Мессерер, наблюдавший эту картину поодаль. Он деликатно кладёт ей руку на плечо и что-то шепчет на ухо. Она резко оборачивается в мою сторону и улыбается уже знакомой мне улыбкой.

– Верочка, Вадим, идите сюда, почему Вы там сидите? Всё уже закончено. Мы сейчас пойдём вниз, там все наши собираются. Вы не спешите никуда?

У нас как раз была назначена встреча с родными Вадима, и я ей об этом честно сказала. Кроме того, войти с ней в зал, полный её друзей, которым нужно будет представляться и пр., и пр., было для меня тяжёлым испытанием после такого дня. Я должна была унести его таким, каким он был мне подарен в чистом виде, без примеси банкета. Она тут же это поняла.

– Ну, что ж, раз так, то завтра непременно приходите к нам вдвоём с Вадимом. Договорились?

– Завтра мы уезжаем. У нас билеты на дневной поезд… Мы только на три дня с дорогой…

– Вот как… А Вы утром забегите ко мне попрощаться, ладно?

– Непременно забежим. Спасибо!

Мы благодарим за вечер.

– Видели того поэта? – лукаво спрашивает она, пока мы спускаемся по лестнице.

Я киваю.

– Борис сказал мне, чтобы я так не сердилась, а то Вы подумаете, что я какая-то бармалейка. – Смех вырывается на свободу, и мы все хохочем, снимая напряжение. – Терпеть не могу, когда ходят ко мне по знакомству, – говорит она, всё ещё храня смех в глазах. – Стихи свои суют, да ещё и на моём вечере! Небось, он и отсидел с одной только мыслью, чтоб стихи мне свои всучить. Вот Вы бы так никогда не поступили.

Внизу её уже ждут, жестами показывая, что пора, мол, все уже в сборе.

– Белла, ну идём же, все давно собрались! – кричит ей какая-то дама.

Мы прощаемся.

На следующий день, как условились, едем к ней. Поднимаемся на скрипучем лифте, а она уже встречает нас на пороге, сияющая.

– Проходите.

Мы проходим, но присаживаться нет времени.

– Вы торопитесь, я знаю. Вот, это Вам.

Она протягивает мне листок – письмо, отпечатанное на машинке.

– Что это?

– Предисловие к Вашей будущей книге стихов.

Вот это да! Об этом ведь и речи не было! Я беру, совершенно ошеломлённая, не зная, что сказать.

– Читайте, тут немного.

Беру листок из её рук, читаю… Поначалу трудно собраться с мыслями, буквы никак не складываются в слова. Наконец-то прорываюсь через их лес к первому предложению.

Я не скучаю по своей молодости и радуюсь молодости других – мне не хотелось бы провиниться перед ними… Время, когда начиналась моя литературная жизнь, обнаруживало и поощряло новые имена и предавало их быстрой и шумной огласке. Кроме общих обстоятельств времени, мне сопутствовала пылкая доброжелательность старших маститых коллег. Энергия этой безукоризненной благосклонности и хранила, и опекала меня, как бы для своей надобности добывая мои первые успехи. Лишь много позже я поняла, что видимая поблажка судьбы на самом деле была важным и суровым испытанием. Меня любили липы Тверского бульвара, многие люди взяли на себя труд сочувствия и соучастия, но некая строгая неусыпная звезда следила за мною с тревогой и уже сожалением – хорошо, что я успела заметить и понять этот заботливый укоряющий взор.

– Я тут всё о себе да о себе, – говорит она, поглядывая на меня с усмешкой, пока я медленно вчитываюсь.

Тех, кто щедро и расточительно помогал мне, да и всем, кто попадался на добрые их глаза, – давно нет на свете. Сумею ли я посмотреть их любовным и охраняющим взглядом на тех, кто молод, на Веру Зубареву, например?

Сначала я увидела её стихи, воображение соотнесло их с морем и побережьем, с бликами, с хрупким чередованием блеска и тени. Прихотливый, независимый и несомненно ранимый мир открылся мне, явилась мысль о возможном обидчике воздуха и моря. И сама милая Вера очень понравилась мне! Я верю, что она слышит голос своей звезды, предвещающей удачу, но оберегающей от суеты, вздора, поспешности.

Её стихи – изъявление ясной и суверенной души, грациозно существующей в осознанном пространстве. Я мечтаю и надеюсь, что у Веры Зубаревой выйдет книга. Чудесно, что это будет в Одессе! Само имя города кажется мне неопровержимо счастливой приметой.

Я держу драгоценный листок, в котором очерчен весь мой путь – от заповеди до благословения. Впереди – годы жизни, труда. Годы становления.

– Теперь я должна всё это оправдать, – отвечаю на её немой вопрос о том, что я думаю по поводу предисловия.

Она обнимает меня на прощание, и я уношу с собой её свет.

Понравилась статья? Поделиться с друзьями:
Добавить комментарий

;-) :| :x :twisted: :smile: :shock: :sad: :roll: :razz: :oops: :o :mrgreen: :lol: :idea: :grin: :evil: :cry: :cool: :arrow: :???: :?: :!: