Виктор Качалин

ВИКТОР КАЧАЛИН

ЖИЗНЕСНЕЖЬЕ

ЖИЗНЕСНЕЖЬЕ

* Над яблочным Спасом Пчелой гудит Симеон:

«Растает храм От огня любви, Словно сон восковой».

* Преображение — Пира брожение, Успение — уст пленение, А третий Спас — Нерукотворный лик: Внесенный в нас.

* Сады-распады, Мир без ограды — И в звёздной слизи Сияй, Элизий! Разгадка света И нежность плена — У Вифлеема. 2005

* Я не верю Ни Босху, ни еврею. Лягу да засну — От мира отдохну! Жгу во сне Чучело века. Ищу, небоявь, человека. Часы часую, С терна смоквы сдирая вчистую.

ЛАОЦЗЫ (Посох)

Дао Раздао дэ. Если есть Дао, Ему не до Дао. Посох прост, Однако пробьёт Кривые тропинки. Когда срублены ветви И обглажены раны, Трудно стоять. Дао бежит-покоится, Идет налево-направо Вверх и вниз Вдоль бегущего неба Небо идет ли навстречу Дао? Таит ли иней тепло Земли? Чист, бесстыден и прост… Отражает он скрип Поднебесной. Дао неизыменно, Иначе над ним Будет новое Дао. Иначе над ним не смеялись бы, Не будь оно да из нет. Да и нет — уводящие в Дао! Дар вдет в людиво Нитью сметливой, А Дао не устает Стачивать устья двух Незакрытых миров. Вот и посох — Но негде взяться: Остр, неуловим И высок, Выше неба. Таково это Дао.

15.7.2000

УСТЬЕ ДОНА

Мир подсвечен Вечер пуст Тростник шелестит: «Танаис… Синаит…» Кто б ни пришел Для него найдется чуть слышное имя Воздуху не угадать — Радостный ли? Ясный? Тихо бредет Воитель —

20.9.01

ПУТЕВОДИТЕЛЬ

Платон со узниками на дне пещеры бодрясь сновидят бытие, и подзеркально — небо, подсудно Солнце. И поступью Христа разверзнута Земля — распались цепи логик прикосновеньем Логоса; а образы — бегут: взаимообраз рождает брата. И близнецы разят друг друга.

Вардзия — пещерный град на правом берегу Куры, а левый брег — амфитеатр блаженных зрелищ. лицо — разрушено: открылось сокровенное — не улей и не лабиринт, а многоокий свет во тьме, убежище нетленных благ, творение Георгия и Тамар — оплот архангелов, идущих на Рук-эд-Дина и Иран — чтоб уберечь исток Успенья: бодрствованье в славе. А мир — война. И тайный, круглый водоём царицы —

для омовенья, а не для узренья нагого света.

УСТЮРТ

Для тайных жертв Единому — сжигали в лампадах жир, пустив гулять по свету сей символ навсегда, да приносили на алтарях быков и агнцев: всё в огне. «Взакрай пещеры — смерть. а мы — внутри, исполненные жизни. Единственное круглое отверстье — над самой головой. Через две тысячи и триста лет великим суфием Ахмедом Ясави обращены в ислам, мы заменили имя Ахура-Мазды на Аллаха. А прочее – осталось как всегда».

Зарыться в созерцанье. Там, в горе — найти иные небеса, прекрасней Божьих: будь то в Аджанте, Эллоре, Дуньхуане иль Бамьяне. Украсить лёгкими цветами нерассказуемую суть – духов играющих, безбедных, бессмертных и пустых. Добраться до Платона его безликим благом.

Есть ещё в краю благочестивейших и мудрых эфиопов Дэбрэ-Табор, гора Преображенья, в отшельничьих пещерах — вся как в устах, поющих Свет. Есть Тана-озеро: там сорок островов плывут ковчегами бездвижно вдаль: есть там укрытье от любых набегов — святым, народу, зверям и царям там хорошо. И ибис ловит, как в сказке, крокодила, покинув Нил.

24.11.05

РАЗРУШЕНИЕ

Время подвигать облака И время одеваться лишь воздухом До упаду обнимаясь с землёй – Из подожжённого дома Да Дерга Время бросаться Мак Кехту за тремя каплями стужи — Время отрубленной голове короля Конайре Оросить своё нёбо И прошептать пять непонятных слов: «Великий… напоил… И снова… совершает… деяние». Время — суровая вещь: Или ты — или век! Время — странная старица С волосами, текущими От затылка с лобка до пят, Требующая приюта — Не пустишь её — потеряешь честь, А пустив — восприемлешь гибель. Впрочем, что горевать — ведь вся уцелела дружина, Кроме девяти самых юных; Одноглазый, с тремя зрачками, И мои вероломные молочные братья Получили тройное возмездие: Ведь я — обезглавлен, Сожжён и развеян. Для одних — Месяц-Мрак, Для других — Листопад. С тихим клёкотом клён сражений Разрывает заклёп отражений — Слов неистовый лад.

15.11.05

*

Анне Ахматовой

На куполах Средней Азии Сидели и плакали мы. На веках у Средней Азии Сидели, молчали мы. Из пьяных речей Средней Азии Низали, грешные, мы, Стихи о предвечных розах, Сожжённых жаждой любви. Кости нетронутой арфы Доверяли мутной воде. Умирали и воскресали, Грезя о Страшном Суде. От Европы до пасмурной Азии — Жемчугом бурая нить, Нежная кровь ребёнка, Взбитые краски времён. На челе у последней Азии Яснится смерти число. Погибших и озарённых Щедрым песком напоив — Неисчислимой Азии Есмирнисменым вином, Жгучего Самарканда Жую посмертную гроздь.

5.3.05

* Солнце, стань над Гаваоном, А Луна — над Айалоном: Ведь, покуда мир стоит, Мир войной всегда живит. Иисус бросает связням Свет земной в долину грязи, И облита кровью Божьей Вся Голгофа до подножья. Иисус вещает с неба Сиду вместе с Венцеславом, Соломону с Ярославом: «Пообедал я плодами — Золотыми городами, А теперь стою Я нищий В мире нового творенья: Кто приемлет, кто разыщет Белый камень удивленья?!»

8.11.05

*

Эфиопия, Перу и Афон — По звуковью я даю вам колофон. Ой, Перу, ты — вечная Руфь, В сарафаны гор одел тебя Вооз, А Эфиопия — мощная грудь, Храм пещерный, ключиками гроз Приоткрытый едва-едва — Да на озере Тана сорок веков острова Крестятся в Ниле Голубом, Глядят: где сердце? Где голова? Где Афон? Где убеляются любовные силы? Ты — крепчайший хребет на ветру: Эфиопия, Афон и Перу! Позволь твой стон соткать наощупь: Так будет проще слепцу на юру. Насущное дело Увидеть свой сон захотело — А мои созерцанья Вне прорицанья.

7.11.04

ЯЗЫК

Полночью или днём, в беспамятстве или нет — в воображенье своё осторожно впуская свет, я увидел свой стол и скатерти смятый «ять»; нищий зашёл со Знаменки — то ли повечерять, то ли исследовать рыбу и ощутить вино; хлебу — не до улыбок: зубы вонзились в дно плоти, которой все мы движемся и есмы, то умирая смело, то проявляя сны. Так в обратном порядке из полноты бытия двигались мы к разгадке — Аристотель и я, но я прозревал сквозь фюзис нескончаемый пыл — и внезапно речью без улиц спящий заговорил: «Беден же твой язык! От духновенья — сух. Кровью пиши, не пиши — только расщепишь дух. Если из мирнеты захочешь дух свободить, или век — или ты: кому-то из вас не жить. И, напротив — смеясь, дабы мреял мираж, разлагая язык на за- поведи, знаки, вязь, ты без слов даёшь бытиё Пустоте, взбегающей вспять; но можно распять Христа — Кровь невозможно распять. Надо слова — от плеч. Надо Платона в печь. Надо — семь раз отрежь! — с Богом в пещере лечь. Первым воскреснет Он. Жизнь — это просто гон. Легче восстать в покой, мир закрестив строкой».

Рекомендуем:  Некрасова, Васякина: «Отсутствие границ — то, что мы хотим…»

16.11.05

ГОД-ПЕТУХ

Книгу грязную разгни, Глину тонко разомни: Из-под пальцев прыг Петух — Он не Ангел и не дух, Да обронзовел внутри От зиждительной Любви, А в сердечке — безживоть, Улья огненная плоть.

«Ты — искусник, мим, шахтёр! Феникс, прыгай в свой костёр!»

В декабре он изордел И запел — да как запел! «Из меня выходит мозг, Из меня польётся воск. Если в доме скудоум — Хум! Жизнь ушла себе на дно, Я ищу её одно. Полно плакать и рыдать, Если можно мир раздать».

3.12.05

ЛАЗАРЬ

Жизнь упрощена — Духом рождена, Кровью крещена. Вышел Лазарь вон — С четырёх сторон Лишь лазурь темна. Побывал в огне, В бедной глубине Провалился ад, И из трёх времён Чист, неослеплён — Иисусов взгляд Видит Лазарь з   д   е   с   ь. На Голгофе лес Содрогнулся весь. Бог неутолим — И с утра взойдёт Сын в Ерусалим.

22.4.2000

ПУСТЫННИК

«— Кто ты? — Залётный воробышек, царский властелин».

Был я бесподобен, а теперь я нищ: сколько сердобств, столько и днищ. Старое вино да для новых битв — протекает сквозь меха сон молитв. Снова мерцает меч. Втрое укоротясь, я — язык, а не речь! — мчусь по краю чаш. Ставлю имена вместо голода, умягчаю сталь сказкой молота. А на крылах у серафима исколоты все глаза! И единственная его искренняя — сухоблёсткая стрекоза. Крылышек кленовых не ищи в обновах, с разбегу — не жги Бога, в омеге — не жди аза. Свиток мой — развеян, а Воскресший — верен, а золото — лоза.

27.11.05. Москва.

УЗКОЕ

Свет сторожит бесцветное небо. Узкий путь утопает в клёнах. Будто поползень, полдень бежит стремглав. Винноликие листья летят с лозин; у озёр, у огня больше нет имён. Серебро затмевает блеск. Из раскрытого лона каштана рождается длинновласый Иоанн Богослов. Бег разорванных откровений — ветер ловит сетями дубы, а ветви играют в изумрудного змея: «Пусть издыхает в пустыне… Земля выпила горькие реки, излитые из его уст». Вечер процвёл одёжей Жены, облечённой звёздами, дымом и светом — там, напоённое мёдом и молоком, в небо взнеслось Дитя. Очи ума умыты.

9.10.2000

ГРУЗИЯ

Без обеда — в животе Безобдал, Но зато растёт из смерти Самтавро.

А в Атени олени пьют воду Из колодезя крестных эонов,

А на стенах чудес Ананури Мир клюёт виноград, не отрываясь.

23.11.05

ГЕРАКЛИТ

Я вещи учуял носом Без запаха упоила воспламенённость мира

Сраженье — Отец всего И Царь-Молния правит прибытием бытия

Логос — единоогнен А всякий струит свой лог и думает, что владеет спиралеобразным дымом закутываясь спросонья

Гармонию лука и лиры испробовал я сначала — и замолчал что есть силы

Так растерял во сне я сгорающие драгоценности — И разыскал себя

1.7.2000

СИМЕОН НОВЫЙ БОГОСЛОВ

Для очей нет ничего неощутимей сути вина — кровь проливая в землю, небо я отмываю от распылённого света. Раз — и лоза срезана, два — и земля пожата. Спасённый от раздвоенья, мир предстаёт зерном неумиримого Бога — рожденье и вновь рожденье! — а третье Рожденье у смерти смертей разрешенья не спросит. Точило не вертится больше — а сверху Дух ниспадает последним, легчайшим камнем. И чисто вино — без меры. Для Духа нет ничего ощутимей сути нового меха, в который вино вливает Сам Себя умаливший. А пресотворённый мир — грубее, чем чистый хлеб, поднесённый к Его устам: ведь проклятого нет — т   а   м.

10.10.2000

ТРИ ИЗРЕЧЕНЬЯ

Е.С.

1. «Целовал ли я руку мою, Втайне думая, что создал Солнце, луну и твердь,» Что молоком облита?

Или сей красомир Не создан никем из богов И никем из людей? Еще горше рыдаю, Вслушиваясь в Гераклита.

Стала чистою моя кожа, Ведь в вихре — Бог Говорит со мной О действительном, всеневозможном: «Ты тогда ещё был рождён, И число твоих лет весьма велико…» Что ж, Иов — изначально встревожен,

Непокоен. Ни творения мне, ни сна. Безутешен, как продувной тростник, И прям, словно камень Меру. Я тогда уже был рождён, когда Сущий, Предузнав меня и восстав, Проводил меж землёю и небом веру.

23.9.08 Москва.

2. «И когда насмеялись над Ним, Сняли с Него багряницу, И одели Его в одежды Его», Повели на распятье Чрез все века и границы, Чтобы люди не вспомнили ничего.

И раскачивается крест На краю обрыва в Татеве. Я там не был. И ты никогда не была. Там палящее солнце На злых и на добрых в гневе. А название места: «Дай мне крыла».

17.10.08.

3. «О, кто даст главе моей воду И очам — источники слёз, Кто уготовит приют мне Для странников средь пустыни?» — Человек не вечен, Пока его не занёс Снег удельный, слепой и искренний иней.

А пока я знаю одно: Лето — осень, зиму — весна Колесуют, танцуя, Не думая о страданьях Иеремии. И смоковная ягода, Словно вьюга, темна, Пока в сумрачном храме Угли не раскалили.

20.10.08. Москва

* Я встал посредине Неузнано-горького мира. Во сне, наяву? Если истину видит безглазый — Средина везде, И паломничать больше нет силы. Я — в теле? Вне тела? Язык уничтожился разом.

Над Ерусалимом раскинулось панцирем небо — и кто-то снимает с смоковницы сладкой Иуду. А Ты говоришь Богослову: «Марии поведай, Как земли вскачнутся, Распятые сюду и сюду».

И что есть язык, Если Слово — страдает в избытцех? И что — красота, Если лик Твой избит и изъязвлен Сильней всех живых? Посмотри в эти вечные лица: Они ожидают Конца затянувшейся казни.

Излита вся кровность Твоя Для спасенья людского, Истерзано тело — А Дух беспредельно бесстрастен. И, если алмазного зла Распадутся оковы — Я тотчас узнаю, Что я удалиться не властен.

Твой век не наступит, Покуда я сердца не справлю, Мутящего свет сокровенный Средь радостной пади — И Царство Твое, Раз его я не вижу, затменный, Настигнет меня Без спомина о рае и аде.

Я буду Голгофой, Скалой безрассветной и древней, Откуда раздастся Твой крик нестерпим: «Тетелестай». И буду я белым. И буду поморской деревней, Откуда летят по волнам С Неневестной Невестой.

Я прахом не стал. Но я стану пустыней, мой Боже, Да снова увижу Тебя При распятии мира. На свет и на тьму — Так делить невозможно, негоже. Делить не пришел Ты, Премудросте, мире и сило.

И вот я проснулся: «Что есть воскресение, Боже? Страданья бессмертны Твои? Мои страсти — не вечны?» Ты смолкнул, Благий. И расцветились бурей бездрожной Текучие камни, Власы Магдалины, нетленные речи.

Рекомендуем:  Дмитрий Бавильский. Роман с коронавирусом

12-26.11.06

ТЕТЕЛЕСТАI (ГРЕЧ.) — «Совершилось».

* В миру или не в миру — Ты один на пиру С теми, кто пригубил Твою жизнь — а затем, Прозрев, погубил и свою, Причащаясь Тебя, жизни вечной. Без слов Ты один — вечно звучен и нов. А другим — нужно слово. Метнись Младенцем и Рыбой сквозь слизь откровений — Света чудных мгновений Не трогай — Богом им уготован сон В Тебе самом, Бодрствующим на кресте Сквозь мировую стень.

28.11.05 – 26.10.07

*

М.Шагалу

Сладко есть издалеча Море позоровати Сладко есть у Синая Людям озоровати, И Моисей покуда В Огне принимал скрижали, С согласия Аарона Люди друг с другом летали. Горестно Моисею Слова Твои разбивати — Горько, вдвойне ему горько Играющих каменовати. Пусть телец золоченый В прах сожжен под водою, Все упились, словно мустом, Свободолюбивой слюдою. Сладко и откровенно — Видеть в божественной ране Кротчайшему Моисею Землю обетований — Но на вершине Нево Нет гробницы его. Вот почему облегченно С тех пор мы пространство нижем — От рек — и врат — Вавилона До влюбленных Парижа, И цвет наших милых скиний Неумолимо синий.

26.4.04

*

Андрею Тарковскому

Сеется год-снегоед,                        Спелый слепец,                                               Лет жаркий креститель, А осенью – житель Зимнезеленых лесов.                         Тесен и нов Войн студенец. Благовонья несет ко гробу —                         Иоанна, зрящая в оба.

29.12.05.

СЕРБСКИЕ ПЕСНИ

1. Красоту ли, чистоту ли Я узрю за глубиной?                             В узко горлышко июля                            Пролит пурпур ледяной.

А быть может, прилучится Золотая нагота?                             И влетит земля, как птица,                             В раскаленные врата?

2. Воскипело Солнце, Да Земля тиха: Нард и крокос — Другу Жениха!

А вот сам Жених, Солнце праведное, Жжет леса И болота рамедные —

Обливает духоплоть, Унося Иоаннову милоть.

1-7.7.06

ВИКТОР КАЧАЛИН на СЕРЕДИНЕ МИРА

Дождь перед Рождеством. Цикл стихотворений. Поэзия: стихотворения Жизнеснежье. Стихотворения Преддверие. Стихотворения. Художник. Эссе.

О поэте Василии Филиппове O стихах Екатерины Соколовой

соцветие на середине мира новое столетие город золотой корни и ветви литинститут Озарения: эссе

Свет сторожит бесцветное небо. Узкий путь утопает в клёнах. Будто поползень, полдень бежит стремглав. Винноликие листья летят с лозин; у озёр, у огня больше нет имён. Серебро затмевает блеск. Из раскрытого лона каштана рождается длинновласый Иоанн Богослов. Бег разорванных откровений – ветер ловит сетями дубы, а ветви играют в изумрудного змея: «Пусть издыхает в пустыне… Земля выпила горькие реки, излитые из его уст». Вечер процвёл одёжей Жены, облечённой звёздами, дымом и светом – там, напоённое мёдом и молоком, в небо взнеслось Дитя. Очи ума умыты.

        Москва 9.10.2000

Виктор Качалин: «Поэзия остаётся при удивлении»

Говоря о поэзии Виктора Качалина, критики сходятся на её двух главных свойствах – культуроцентричности и приверженности той магии, что превращает стихотворение в столь же внеличностный, сколь и универсальный способ высказывания. 

«С акмеистической точностью воспроизводя окружающий поэта предметный мир (во многих стихотворениях друзья Виктора в лицо узнают вот тот камень с моря, или эту тарелку с орнаментом и сколом на боку) или сплавляя личную мифологию с общей (важнейший мотив множества стихотворений – любовь, которая возвышает жизнь, делает её чем-то окончательно универсальным), Качалин с безупречной интуицией выносит движущие стихотворение главные событийные узлы за границы читательского узкого поля зрения, и читатель из наблюдателя превращается в жителя обозначающегося вокруг него шара бытия», – откликается Василий Бородин, а Наталия Черных считает, что «поэзия Виктора Качалина несомненно культуроцентрична, даже – литературоцентрична. При знакомстве с ней читатель оказывается в некотором недоумении – нужно очень много знать не только из современной поэзии, но из истории религии…» Родившийся в 1966 в Москве Виктор Качалин действительно сочетает разные виды деятельности, становящиеся в его поэзии частями крупного целого: философ, художник, его рисунки и рукописные книги находятся в частных собраниях России, Швеции, Японии.

На сайте «Полутона» о Вас написано «поэт, философ, художник». Какая из этих ипостасей Вам ближе? Расскажите, как они влияют друг на друга.

– Конечно, мне ближе художник. Я не помню времени, точнее, помню очень смутно, когда бы я не рисовал и не читал. В три года мне захотелось нарисовать книжку, и я её сделал как мог, сказка, придуманная мной про ворону и волка с лисой, не отделялась от самого рисунка. Я думал рукой и сердцем и не думал об этом. Затем прекрасная учительница в интернате Ирина Вячеславовна Сивухо (сама ученица Константина Юона) открыла во мне дар акварелиста, однако, каюсь, я забросил акварель и увлёкся черчением. Мне нравилась точность. Стихи я тогда не любил, увлёкся философией и историей. Думал тогда, что художество и поэзия взаимопроникают друг в друга, а философия даёт крылья. В МГУ на философском я начал одновременно читать самую разнообразную поэзию – и услышал дальневосточный взгляд на вещи, что искусство – само себе философия. Тогда я начал писать сам, не оглядываясь на то, что мне вообще-то надо осваивать философию, а не поэзию. В моих глазах они не противоречили друг другу, а противостояли, как две горы. Корни у них одни: слово и бытие. А художество, в частности, графика и монохромная живопись (я рисую в основном гуашью, тушью и разноцветными землями) это способ молчания. Сердце и рука в согласии выводят мир, где слов нет – есть белый лист. Впрочем, молчание хранится словом, а белого листа не было бы без языка, без его согласия.

 

Ваши стихи производят впечатление бережного перебирания неких сокровищ, путешествия в их суть (помню строки «засыпая под утро, твержу: “Иов, железо, ключ”»). Наталия Черных говорит о том, что Вы избрали путь аутентичности в поэзии. Согласны ли Вы с этим и как для вас соотносятся понятия аутентичного и драгоценного?

– Аутентичное? Это подлинное, это трудно. Драгоценное можно пересыпать равнодушно, ради игры. А можно бережно, можно страстно. Я стараюсь.

В отклике Василия Бородина на Вашу книгу «Письмо самарянке» звучит мысль о соотнесённости в Ваших стихах одной эпохи с другими. Стремитесь ли Вы в своём творчестве к синтезу разных миров, культур? Как и насколько, по Вашему мнению, возможен такой синтез?

– Да, сначала я пробовал сопрягать «эпохи, миры» ради какой-то самоценной игры. Гераклит говорит, что «вечность – это дитя играющее», я ощущаю себя вечным, почему бы мне и не поиграть, не попробовать. Стихи я писал для себя и не стремился их никому показывать, кроме трёх-четырёх близких друзей. Сейчас можно всё сопрячь – методов (и не-методов) очень много. Меня до сих пор привлекает сопряжение далёкого, несоединимого. Удивляет, как далёкое (и, на первый взгляд, «не своё»), вдруг становится близким. Когда я пишу о каком-то мире, или времени, я не спрашиваю, вымышлен он или нет, доступно то время или нет. Соединить ничего на самом деле невозможно, время уже всё давно вышло и «система мировых эпох» дала полный крен. Сейчас мне важно только ближайшее. Но оно может быть и наидальнейшим, слово само по себе приносит его и говорит: «Не тронь». Теперь мне важно вот такое неприкосновенное прикосновение вместо соединения разных эпох и стилей. А об эрудиции речи нет – никогда не хотел написать в стихах или верлибрах «путеводитель по культуре». У других это получается лучше.

Рекомендуем:  Обзор литературной периодики (первая половина октября)

В ваших стихах часты слова, обозначающие явления природы: вода, дождь, снег, солнце. Имеет ли отношение к этому поиск античными философами до Сократа первоэлемента бытия? И есть ли природная стихия, которая для Вас стоит особняком, к которой у Вас особое отношение?

– Природа. С неё всё началось. Первые стихи были написаны в природе и с ней заодно. Какие-то вспышки, озарения произошли именно там – в горах близ Цейского ледника, в Подмосковном лесу, в песчаных пещерках под Сигулдой. Но я не искал сакральную стихию, одну я выделить не могу. Другое дело, что Фалес, Анаксимандр и Гераклит меня и впрямь потрясли. И захотелось написать о том, что у них главное всё же не стихии. А что? Дух, логос, точка, порождающая мир.

Вы начали писать стихи в середине 80-х. Помогло ли время как-то сформироваться Вашему дару, каким оно было для Вас? Что было побудительным толчком для целенаправленных занятий поэзией?

– Видите, я немного уже ответил на Ваш вопрос. Пожалуй, если бы в детстве я не прочитал отрывки из Гомера, Гильгамеша, Лермонтова, Эминеску, всё было бы иначе. Затем очень мощным импульсом в 15-16 лет оказалась рок-группа «Визит вежливости». Они пели свои композиции на стихи Шекспира и Омара Хайяма, и я был просто заворожён. Середина 80-х была, на мой взгляд, временем полного безвременья. Твори что хочешь. Появлялись в печати всё новые и новые тексты, написанные или переведённые ещё в 60е-70-е. Я начал с лирики и верлибров. Затем открыл Хлебникова – и на много лет замолчал. Хотелось открыть своё, а не жить переводной поэзией. Из зарубежных поэтов меня тогда очень потряс Уильям Карлос Уильямс в переводах Натальи Сидориной.

Вы тепло и с благодарностью отзываетесь о Геннадии Айги. Расскажите, каким он раскрылся Вам как поэт и человек. Есть ли в современной российской поэзии прямые наследники его традиции?

– А знаете, в молодости мне совсем не полюбились стихи Айги. Во-первых, я по уши сидел в Хлебникове и футуристах – мне виделось, что после них продолжать в том же духе бессмысленно, они уже всё совершили. А затем в 2001 мне подарили японцы «Тетрадь Вероники», и я очень, очень был потрясён. Его видение и соприкосновение с миром, его юмор и боль, – всё отозвалось. Для меня Айги вне направлений. Вижу у него огромные мотивы позднего Андрея Белого, которого он сам терпеть не мог (так бывает). Мир как красота, как прощание, как блеск ритмов, а не рифм, мир как мечтание и провокация, мир как тихое прикосновение. Виделись с Айги очень редко, однако подолгу. Беседовали обо всём – есть такая свобода, говорить обо всём и не пустословить, а больше слушать. Слушать вместе мир. И вот сейчас, если я скажу, что кто-то следует путём Айги, это будет не то. Совсем не то. За ним невозможно следовать. Его гостеприимному отчаянию нет предела. Можно просто идти на пределе и искать то же, что искал он. Скажем, Вася Бородин и Ася Энгеле ищут, пока идут.

Для всякого ли поэта занятия философией – хорошая школа? В течение Вашей учёбы на философском факультете МГУ менялось ли у Вас отношение к этой дисциплине? Что значит быть философом для Вас?

– Философия это выбор. Порой философы начинали с поэзии – Новалис, Хайдеггер. Для меня поэзия вещь более строгая на самом деле, чем философия. Думаю, не каждый разделяет этот взгляд. Что-то рано или поздно перетянет. Невозможно усидеть на двух стульях сразу.

По Данте, «фило-софия» это применение мудрости с любовью. Их союз. Современная философия далеко ушла от этой мудрости. Философия есть наука. Для философа важно удивляться простым вещам – и идти дальше, от простого к сложному. А поэзия остаётся при удивлении, где строгость к слову потрясающая.

Временами Вы проводите в доме Пастернака в Переделкино совместные вечера с молодыми авторами. Насколько Вам важно следить за состоянием современной поэзии? Намного ли отличаются Ваши творческие поиски и их? Фигуры каких из современных поэтов вызывают у вас интерес (или, быть может, что-то немного большее) и почему?

– В Доме Пастернака я недавно, с осени 2015. И это никак не оформлено, просто мне кажется скучным читать одному; попробовав пару раз в одиночку, я решил непременно читать вместе с теми поэтами, кто пишет для себя, но хотел бы быть услышанным (и увиденным вживую, это важно). Первый такой вечер был с Татьяной Злыгостевой, и я полагаю, он до сих пор был самым лучшим. На контрасте получилось хорошо. И Татьяна очень глубоко выражает в своей поэзии то, над чем бьются философы. Глубже многих поэтов, я бы сказал. Современная поэзия настолько огромна, что смыслы потеряны, их заменяют языковые игры (не лишённые остроумия) или концепты разного рода (тоже, по сути, языковые игры), или радикальная трансляция всего, что пришло и ушло. Вот последнее мне интересно. За последние десять лет не могу выделить кого-то, кроме Татьяны Злыгостевой, Fulgur Conditum и Ильи Лапина. Есть совсем молодые имена, но о них пока умолчу, чтобы не перехвалить.

Вы переводили на русский язык стихи Шеймаса Хини. Расскажите, что Вас привело к нему. Что значит поэтический, да и вообще любой перевод для Вас, как он должен «прикасаться» к оригиналу?

– С Шеймасом Хини история очень простая. В середине 80-х мне попалась в букинисте на улице Качалова его книга «Север». Она меня так потрясла, что я за лето её прочитал по нескольку раз и осенью, осенённый переводами Фроста (там совсем другое, гораздо сложнее, но я тогда не понимал) начал переводить. Затем вернулся к переводу «Болотной королевы» Хини – в Киеве, в 1990 году, и неожиданно её напечатали в журнале «Киевский круг». А с Фростом я не справился. Ещё пробовал переводить Рильке. Я совсем не переводчик, и не могу сказать, как должны «соприкасаться» перевод и стихотворение. Методов довольно много. Мне ближе, когда переводчик старается максимально передать смысл. Шеймас Хини не повлиял на меня никак, и перевод мой, случайно удачный – это чистое удивление, благодарность поэту.

Понравилась статья? Поделиться с друзьями:
Добавить комментарий

;-) :| :x :twisted: :smile: :shock: :sad: :roll: :razz: :oops: :o :mrgreen: :lol: :idea: :grin: :evil: :cry: :cool: :arrow: :???: :?: :!: