Человек без свойств, но с немалыми акциденциями

Стихотворению о рассеянном, проживавшем на улице Бассейной в Ленинграде, исполнилось девяносто лет, но до сих пор критики не задумались – о чём оно, и каков этот самый персонаж, останавливающий на ходу трамваи и натягивающий перчатки вместо валенок.

Художники искрошили карандаши, обтрепали кисти, делая иллюстрации в тон истории, выдуманной стихотворцем. Никакой истории, собственно, нет. Как нет и сюжета, в пределах которого действует персонаж. Да и сам протагонист, хотя и есть, будто отсутствует. Он неуловим, он лишён черт характера, деталей фигуры, лица, образа, в том числе – и образа мыслей. У него не имеется свойств, кроме единственного, свойства поступать странно и последовательно. А среда, в которой он обитает, люди, вещи, предметы, объекты непонятно как становятся его акциденциями, не проясняя сути характера, не добавляя свойств, никаких. Поначалу его изображали как ветхого днями старца, отмеченного всеми признаками глубокого маразма, а заодно и учёности не от сего мира, вроде какого-нибудь сумасшедшего профессора, фигуранта, столь популярного в искусстве XX века на дистанции огромного размера, каковая начинается от фильма «Кабинет доктора Калигари» и устремляется вплоть до трилогии «Назад в будущее», эксцентрика и холодного эгоиста. В дальнейшем таинственный персонаж значительно помолодел, что отнюдь не прибавило ему определённости, даже ни чуточки не изменило соотношение внутреннего и внешнего. Оказалось, быть эксцентриком, холодным эгоистом совсем не учёная привилегия, для этого не стоит кончать университетов. И возраст тут не помеха, как и не вспомоществование. Коли судить по внешней канве событий, протагонист этого стихотворения великий путаник и почти имбецил, действия его косны и неуклюжи.

Сел он утром на кровать, Стал рубашку надевать, В рукава просунул руки – Оказалось, это брюки.

Надевать он стал пальто – Говорят ему: «Не то!» Стал натягивать гамаши – Говорят ему: «Не ваши!»

Тем не менее, на секунду задумаемся: так ли он прост, так ли открыт для читателей? Когда человек проснулся, он садится в постели, затем спускает ноги на пол, берёт со стула, что придвинут к изголовью или к изножью, кому что привычней, части своего гардероба, не щеголять же по коммунальной квартире в исподнем. А что квартира-то коммунальная, и доказывать глупо, нашлись различные доглядчики и востроглазы, проследили – фигурант уводит чужие вещи, и успели заявить о том во всеуслышание. Только вот персонаж сел не «в» постели, а «на» кровать. Будто бы краткий предлог, зато определяет и устремлённость действия, и сокрытый его контекст. Где спал протагонист – неведомо, может, и под столом, однако ж не в этой кровати. Он подошёл и сел, так что и штаны, напяленные вместо рубашки, очень и очень возможно – тоже не его. И какой же он имбецил, ведь хватко надевает чужое пальто и натягивает гамаши, часть обуви весьма сложной конструкции, чего стоят пусть бы и штрипки. Кабы не соседский глаз да глаз, и пальто, и гамаш поминай как звали. Он ловок, и в коммуналке ориентируется превосходно. Сковорода, что надел он заместо шапки, не висит на вешалке рядом с пальто и потрёпанным зонтом. Её можно захватить, проходя через общую кухню, где дровяная плита, керосинки, чад, к выходу на чёрную лестницу, по которой притерпелись спускаться во двор жильцы многоквартирных домов (о, эти доходные петербургские дома, много пережившие своих владельцев), парадные долго были забиты наглухо досками (памятка о холоде и опасностях пореволюционных лет, добавлю, и память генетическая – люди кухонь, угольных лестниц, подсобники, кухарки, пильщики дров обвыкли приходить оттуда, с чёрного хода, и сделали его, привычный и словно более надёжный, главным, что и хранил тепло, и защищал). Протагонист запредельно сноровист и ухитряется диктовать свои пожелания вагоновожатому, даже ему.

Рекомендуем:  Ксения Букша

«Глубокоуважаемый Вагоноуважатый! Вагоноуважаемый Глубокоуважатый! Во что бы то ни стало Мне надо выходить. Нельзя ли у трамвала Вокзай остановить?»

Вожатый удивился – Трамвай остановился.

Что столь поразило вагоновожатого, не причудливые же словеса в эпоху Главсоцвоса, Всерокомпома и Межрабпома, сказано в другом сочинении и другим автором, повторяться нет смысла, ибо это чересчур далеко заведёт. Тема данного опуса – степень рассеянности персонажа с улицы Бассейной, индивида, который отправился в буфет, чтобы купить билет. И ведь купил, потому что на перрон не впускали, пусть бы и без перронного, билета, а он попал, с узлами и чемоданами. И сомневаться, что бутылку кваса он приобрёл в билетной кассе, тщетно. И физической силой индивид одарён в достатке, отверг помощь святогоров-носильщиков с бляхами на груди, влекущих чужие сумы и баулы, самочинно занёс чемоданы с узлами, и тех, и иных, по крайности, пара да пара, а рук только две, и рассовал под мягкие диваны спального вагона, в обычном-то деревянные лавки. И мнимая рассеянность вдруг оборачивается внезапным – для читателей – здравомыслием протагониста, чуть размытым, глядел-то в окно спросонья.

Увидал большой вокзал, Почесался и сказал:

«Это что за остановка – Бологое иль Поповка?»

Вокзалы бывают малые, средние, большие и крупные. Это классификация, а не череда разнообразных прилагательных. И станция «Бологое», и станция «Ямская» имели большие вокзалы, потому что относились к станциям первого класса. «Поповка» же и «Дибуны» – обычные платформы с незначительными по размерам строениями и, кажется, из классификации выпадают. Но в том ли заключается классификация, предложенная этим персонажем? Станции упоминаются попарно: большая и малая, большая и малая. Станции «Поповка» и «Бологое» расположены на линии Октябрьской железной дороги, между Ленинградом и Москвой, тогда как «Дибуны» между Ленинградом и Выборгом, совсем по иную сторону, а уж «Ямская» и вовсе около Курска. Персонаж, разумеется, мог перепутать Октябрьский вокзал в Ленинграде с Октябрьским же, но в Москве: архитектура зданий схожа, различаясь объёмами, что не сразу и заметишь, если находишься рядом с ними. Строения впору спутать, но вероятно ли спутать направление езды, когда у поездки имеется цель? Можно отправиться в Москву, в Курск или в Выборг, но как ехать и туда, и туда, и туда одновременно? И как, определив цель и конечную точку назначения, всякий раз засыпать, услышав ответ, что вагон находится под дебаркадером ленинградского вокзала? Художники, оказавшись в тупике, ведь персонаж, и так его задумал автор, не обладал какими-либо чертами и приметами, силы и внимание отдавали вещам, предметам, что клубились вокруг загадочного протагониста: гамашам, брюкам, пальто. По сути, житель улицы Бассейной напоминал выдуманного гениальным Г. Уэллсом человека-невидимку, что состоял из перчаток, шляпы, пальто, башмаков, очков, и вещи, предметы были и частью его внешнего облика, и оформлением сути, оболочкой, что является сразу и формой, и формообразованием, отливкой. Жонглируя вещами (чем не цирк, второе из важнейших для нас искусств?), иллюстраторы боялись утратить связь с действительным вещным миром, тогда потеряется всякий смысл происходящего. Так мучился В. Конашевич, оформлявший первые издания книги, так маялся В. Лебедев, пока не придал герою некоторые клоунские черты. Не впрямую, но было заявлено: что, если это не характер, натура персонажа, а клоунада, в центре которой манипулирует предметами и обстоятельствами бездушный клоун, без возраста, без цели, без сострадания, одна эксцентрика, один эгоизм? Тогда возраст не важен, валять дурака способен и молодой человек, не отягощённый ни знаниями, ни глубокими раздумьями. Это художественное решение оказалось универсальным. Невсамделишность, клоунада, розыгрыш обыгрываются в иллюстрациях всех художников, оформлявших книгу о фигуранте с улицы Бассейной после: самого В. Конашевича, доработавшего рисунки, А. Каневского, М. Скобелева и А. Елисеева, С. Калачёва. Но это на страницах книги для детей, а как в действительности? Исподволь, неминуемо изменялся ритм человеческой жизни, смещались её этапы, это смолоду был молод, это вовремя созрел, это в двадцать лет был франт иль хват и далее по тексту, вплоть до печального, но закономерного и внуки нас похоронят, из другого произведения, из той же размеренной череды. Войны и революции определяли нормы частного существования: и потомством мог обзавестись не каждый, и хоронили не любого, поставят к стенке, потом свалят в яму, и весь разговор. Чудачествовать со временем стали не только профессора, одежда, соответствующая возрасту её носителя, положению его и полу, теперь подбирается из личных предпочтений, главное требование – удобство. Не враз поймёшь, какого пола и какого возраста перед тобой человек, люди подвижны, мобильны, юрки. Какой-нибудь правоверный пастафарианец фотографируется на водительские права или паспорт в дуршлаге, лихо сдвинутом набекрень. Теперь легко отказываются от свойств ради акциденций, теперь все состоят из предметов, вещей, деталей. С. Маршак, писавший стихотворение о чудаке, схожем с героем английского лимерика, и представить не мог, что грянет срок, и чудаком станет казаться тот, кто последовательно и усердно будет следовать этапами человеческой жизни, от рождения до смерти, со всеми потребными остановками, ничего не минуя (и здесь Ямская на противоположном краю вселенной от Дибунов). Экий иллюзионизм бытия.

Рекомендуем:  Санджар Янышев
Понравилась статья? Поделиться с друзьями:
Добавить комментарий

;-) :| :x :twisted: :smile: :shock: :sad: :roll: :razz: :oops: :o :mrgreen: :lol: :idea: :grin: :evil: :cry: :cool: :arrow: :???: :?: :!: