«Тихий праздник» Наталия Черных

Стихи из книги «ТИХИЙ ПРАЗДНИК» М., «Колона», 2001.

СОН

А как мне спалось, никому не спалось. Сна янтарная гроздь. А как мне спалось, никому никогда не спалось. Сон проходит душу насквозь.

Поезд уходит, поезд под сырыми и теплыми облаками. Лишь едва прихватил морозец, снова — небеса с талыми островками

Снились горы и дивный дом, терем с кровлею золоченой. Что проснулась я на одре моем, что меня одевают в чёрное.

Боль моя, любимая, нерешенная! О судьба моя, острым плечиком! В облаках чужих отраженная. Как из рук чужих — крупным жемчугом.

Помоги доехать и пережить в жизнь длиною, Господи, искус. Вот, пришли меня напоить, у вина — остро-кислый привкус.

Стали сладко меня качать, словно люлечку, мое ложе. Разобрали кров, чтоб узнать потом пахнущий дух дорожный.

Спят тела людей, спит и боль, или мне это только снится? Вот — защитный окрас, контроль, терпкий чай, цыгане, граница.

Рассмеялись готские девы. Пусть смеются, так им и надо. Край — направо, и край — налево. — Расскажу всю жизнь мою, лада.

Только ты меня не спроси. О Русская земля! Уже за шеломом еси. Облепихи балтийской веткою. — Солнце мое, трижды светлое!

Поезд уходит, поезд, как мне в детстве далеком снилось. Сна дрожит озимая поросль, росою тонкой покрылась. Небеса — свежайшее молоко. О Русская земля! За шеломом ты далеко.

Сон — не сон: Смоленщины утро дымное, небо гулкое, неизвестное. И ворон бормотанье длинное, и грохочут путы железные.

Снилась дебрь при потоке Кисове, и скольженье саней по инею. Остановимся ли в Борисове? Дальше, к солнцу и морю синему.

Переделкино снилось: такие бывают сны. Конверт — на ту сторону, конверт — с той стороны.

В стене белой — зеленая дверь. Хочешь — верь, а хочешь — не верь.

РОМАНС О ЛИСЕ

Я научилась узнавать его шаги средь мира пестроты, средь пышной суеты. Охотники! В рога трубят враги, но в чаще виноградника спасемся я и ты. Он выскользнул из тайной двери робко и вместе умно — золотистый снег. Потом стал подходить чуть-чуть поближе, и я теперь узнаю лапок легких бег. О поезда, и люди в них, и дети, и самолеты, летчики-поэты! Пустыня роз, и пригороды пыльные, и странные, глубокие квартиры! Мир этот лиса несколько пугал. Однако он, текуче, осторожно, вскользь — улицы его пересекал. Его поймать казалось невозможно.

Мы подружились дружбой церемонной, однако, очень доверчивой. Он приходил во снах ко мне, казался несколько печальным и приносил фруктовый сок. В глазах под очками — как будто слезы; усталая спина под вылинявшим черным одеянием.

Он замерзал среди зимы чужих скорбей, и шубка на плечах не так блестела. От холода он плакал. Песен соловей в душе замолк. Но лис держался смело. Он был почти сожжён чужою болью, так, что струился пепел вместо слез. Его слова с живой казались кровью; в нем было все чудесно — и всерьёз. Он знал, что человек не по природе — странный; старался всё прощать — конечно, раны. Он иногда рассказывал о винограднике — о! Это были лучшие его воспоминания. Надо было видеть, как преображался его вид! Шубка начинала бриллиантово светиться, белоснежные лучики расходились веером. Он рассказывал об охотниках, вздыхал и радовался, когда я понимала его.

Он говорил, что главного глазами не увидишь.

А жизнь? Что в ней? Обед, поезд, кофемолка. И вещи гораздо более привлекательные. Виноградник, например. «Но только ты всегда наблюдай, с кем твое сердце,» — просил он. «Зло приходит к нам под видом хорошо знакомого и приятного когда-то человека; начинает рассказывать забавные истории, спрашивать. И мы очень часто не замечаем, как соглашаемся со злом. Видишь этот пустырь? Я не могу без слёз смотреть на него. Это напоминает мне сердце, покинувшее Бога. Так что очень важно, с кем хочет дружить твое сердце». Сердце лиса, должно быть, стремилось к Божьему винограднику.

Я до сих пор не могу выполнить такой простой его просьбы; сердце ходит, как часы в пустой комнате — по кругу. Среди теней покинутой гостиной, которой уподоблю жизнь мою, в которой только высохшая роза в тяжёлом хрустале волнует чувства, я рада видеть белоснежный нос и слышать несколько болезненные песни, однако же, приятные для духа. Но лис уже давно нездешний житель, он так свободен, как не снилось мне.

Рекомендуем:  Борис Рыжий. Дивий Камень

КОГДА ХОЛОДНО

слово в ране дрожит ледком взрезанные края болестей семья солнца бадья плавится в ране плавится в полынье слово кажется ново

Как ни было тебе, лапочка, холодно, все равно ты выглядишь молодо. Это — вам, страницы бегут бегом. Напишите о ком-нибудь другом.

Я в свои эн столетий вижу мир, как дети. Отчего так? А потому что. Я забыла все, что не нужно.

ОТТЕПЕЛЬ

Будто солнце идёт по улице! И на сердце — оттепель, оттепель! А в глазах рябят капли радости, и походка скользит, вальсирует.

Я танцую на снегу, может быть, и не танцую. Я танцую на снегу и псенку пою, все равно, какую.

Мне бы сани, словесные сани, древних книг, да в новом издании. Рассудить — много ли надо ли? Смотрят все, как Божии Ангели!

Крови капли на снегу, на снегу, у лазурной лужи под пятном солнечным! Выросли охапкою маков. Нынче память празднуем сорок мученик.

А вот девочка из провинции дочке куклу за триста рублей купила. Город мой! Возьмет и немилых. Нищета, ты — страшная сила.

А танцую на снегу и пою песенку, соразмерно своим размерам. Хочу «Лествицу» — взять бы лесенку, в пику дня различным химерам.

Солнца жар золотой и синий, снега холод синий ознобливый. А на сердце, на сердце — иней, сердце — опрокинутой колбой.

На снегу, на снегу вырастали маки, жаркий цветок, холодной ночью. День склонился к вечеру. Паки, слышу, как поют: Объятия Отча.

МОТИВ

Тучка теплая златая — ты! Дождь прошел — как облака персты.

Попрошу, пока не ешьте яблок! Пусть они живут и золотеют в тех садах, где лепестки кружились; яблокам на ветках слаще и милее.

По Ордынке к Мариинской под дождем я иду, и вот, с тобою мы идем, мы втроем — и Ангел мой, моя душа. Правда, песня хороша?

Дождь атласный, теплый, из небес. Из дождя — и душ, и жизней лес. А потом, через ручей по доскам — как? Золото на листьях, капли — кап!

Падаю весь день, и вновь лечу. Улицы июльской чесунчу и походку моряка заметь. Золото, каникулы и медь.

Справа — вход, у запертых ворот. Кто живет еще, кто не живет? Дождь, роса, слезинки! Не о том: родилась я в городе другом.

Только здесь таинственная клеть, золото, каникулы и медь. Волны — колыхание листвы; листья горьки и теперь чисты.

Попрошу: пока не ешьте винограда, это все, что в мире нам осталось. Эта радость, сладость — и не сладость, капля — кап! Люблю, my love, — я рада!

ПОСВЯЩЕНИЕ

Памяти Булата Шаловича Окуджавы

Надеяться на местное бессмертие не нужно мне. Парады, розы, ливень! Какой-то фильм на черно-белой пленке, всего на свете кажется красивей.

Отнюдь не потому и не за что-то, отнюдь не для чего-то или ради. Я вышла нынче в новых туфлях, туфлях, несу шпаргалки — только не в тетради.

Диск памяти очищен и проветрен, упрятан ловко в новенькой подкладке. А ты, моя любовь, как парус в море, и эта песня кажется мне сладкой.

О ЗНАКОМОМ ЧЕЛОВЕКЕ

Из вагона метро — прочь, потёртый строительный прёт полушубок. Седина малолетняя — вон, под мохеровый шарфик. — Ты, что ли, папаша, монах? Седина с рыжиной, борода над цыгейкой из нефти,

локтем прикрывается сумка.

До конечной билеты. Автобус в поселок, и три километра пешком.

Он был славный студент-литератор, здесь жил, эту станцию помнит. Это — точка исхода для действия, время и место — условно.

Как девицы теперь разукрашены — режет глаза.

Словно вывески — лица, одежды!

Вот — константа гранита, вот — вектор состава. Как прежде здесь вишневый и кобальт, и будто бы солнце — скажи! Пассажиры как пчёлы: кто вышел, а кто лишь вошёл,

только в каждом — значенье надежды.

Видеть вас — подходите, ребята, да только упрячьте ножи.

Обернулась. По темному синему полю сутулой куртенки Известковыми брызгами — знаю! — досужий и нервный мой взгляд. Я хотела спросить: почему все мои долгожданные люди меня покидают? Может, вы растолкуете? Слышу в ответ: не пророк.

Рекомендуем:  Сергей Ким

Что-то давит на сердце, и уши заложило до глухоты от напора событий. В нас Христос поселяется, чая обитель свою. Но хотим ли мы этого? Как захотеть, объясните! Слышу: я лишь свидетель. Здесь радости йот — по рублю.

Было — ночь просидели на кухне в беседах о Блоке. Казались умнее и старше. Оказались беспечнее. Мира мелькнула змея. Но желанною вольной, которой и чудно и страшно: Се, Господня раба! Боже, буди ми воля Твоя.

Я люблю вас. Мы возле вас — винные мехи. Как я рада: навстречу, маяча подолом, изволит идти! Это повесть. Или элегия о знакомом мне человеке. Это ода ему. Ангел скрыл километры пути.

ПАЛОМНИЦА

Крестным знамением хранима, молитва с губ сочится. На сердце перестрелка, словно битва у ворот. Раздала копейки: нате! Христа ради! Здесь — монашенки-монахи, тётки-дядьки. — Простите, мало денег на сей раз. Монашенки-монахи из обителей различных, отовсюду налетели: — Сколько ангелов, гляди! Рядом ангелята, тут же цыганята: — Денег нету, на сухарик, не скули. Пока идёшь по арке, всюду чудные картины. На картинах Преподобный: рубит лес, ведро несёт. Тут же дядька бородатый из охраны, видно строгий: — Что, стрелец, нашёл местечко? Кормилец-монастырь! Дальше вниз, гляди направо. Надпись на кресте: Антоний. Был наместник, нынче мощи в храме Духовом лежат. — Зайдём к мощам, любезный, помолиться-поклониться! Он усопший — Ангел Божий, он живой — Господен друг. Дальше, дальше! — Как хотелось написать поэму, где приходят на беседу души в Троицкий собор! Там так радостно и страшно, так томительно и сладко! Я не раз еще приеду; теперь обратно в путь. Дверь как раненое сердце, душа моя разбита: — Помогите, отче Никон, Исаак, Симон, Михей! Вы у Царского престола. С разрешения Царицы бородатый и смиренный помолиться к вам позвал. Он здесь ходит как послушник, он полы здесь моет что ли. Сторожит сокровищ бездну, кресты да имена. Я игумена просила, Преподобный чудно слышит! Чудно спутника послал мне к древней келлии своей! Напоследок поклониться. Да и как не поклониться? Как припомню, так заплачу: — Отче Сергие, родной! Дивное веселье, радостей всех радость! А теперь — к отцу Варнаве, в Гефсиманию, скорей!

В ДОРОГЕ

Он вспомнил, как хоронили Высоцкого на полдороге к Москве из Козельска. Сам он — водила, себе на уме; москвич, живет на Подбельского.

Автобус ломался три раза подряд; пассажиры выстроились в наряд.

А он вспомнил цветы и свечи, как их принесли ко гробу. То, что видел один, вспомнили оба.

Тогда ему было лет двадцать: словно, скальпелем вскрылось бедствие. Только воспоминания — как о детстве.

Жалость шелком струилась прочь: дождь из смятых букетов тесен! Без родимой звезды — что за ночь? Никогда не видел столько цветов — и песен.

А Ваганьково золотилось старушечьим золотом. Сколько видело! Помнит о всем. И молодо.

Он вспомнил, как ставили свечи, и, возможно, по-своему помолился. Это единственная была встреча. Автобус поехал; еще полчаса до столицы.

А до Оптиной пустыни дороги — всего полдня: он вспомнил, как хоронили Высоцкого, посмотрев на меня.

ДВАДЦАТЫЕ ГОДЫ

Я из лондонской бедноты, с блошиного рынка. Леди искренной красоты — пальцы торчат из полуботинка.

Я из лондонской бедноты, юго-западные черты, характер — нордический стойкий! Нынче — туфли, а завтра — койки.

Нынче ж туфли, а завтра — стулья. Сторожа московского улья, мягче нравом, да не совсем. Никого из людей не ем.

А как батюшка запоет первым голосом: — Спаси, Господи, люди Твоя! Я, хотя не вторым, а шепотом, повторю слова из рая.

А как батюшка — первым голосом, все коты бегут, кто куда. Милицейские бродят полосы: врёшь, нахал, не любовь — беда.

Что — в словах: москвичи, семья? — Спаси, Господи, люди Твоя!

Поменяй мне шаль на перловку; я не зря меняю обновку! — Кто в гостях? — Родная сестра! Духового страшней оркестра.

А как батюшка — первым голосом, так все черные кошки — прочь! Пряник клюквенный — бодрым колосом. День посеял, отыщет — ночь.

А моей любви еще будут кланяться! Я так счастлива, как никто. Пусть слова мои и не нравятся, это слово, а не пальто.

У Нечаянной Радости звон! Белая Армия, Черный барон.

Рекомендуем:  Камилла Томини

АНГЕЛЫ ПРОКУРОРА

Ему нравилось пение Брайана Ферри, он любил всякие символы непонятные. Мы искали рекорд с музыкой группы «Двери», и не могли найти его многократно.

Мы гуляли осенью по Москве, обувь — в соли и песке.

А потом его отправили в спецприемник, ни за что, если не вспоминать прошлое. Жизнь оказалась настолько объемной, что катилась я по ней, как горошина.

А после, допустил Господь, увиделись снова, и он рассказал замечательный случай. Такие известия подаются штучно. Он сам назвал происшествие: Ангелы прокурора.

Он валялся на нарах, и мог еще несколько лет валяться. Стал читать книги — соседи стали смеяться.

Соседи попались в своем роде людишки опытные, он показался им фигурою странной. У каждого, кто там был — мысли хлопотные. Так вот, он читал Евангелие от Иоанна.

Соседи цыкали, мол, дурилка! Ну, типа, надо и жизнью двигать. Мол, что тебе эта вот опилка, как ты говоришь — книга?

А он потихоньку читал и читал. К ним в камеру новый чувак попал.

Оказался вором в законе, или как у них там называется. Соседи перед ним шустрить начали. А он, приглядевшись к тому, кто на нарах валяется, сказал как-то тихонько: — Мальчик! А ну-ка садись и пиши заявление.

Перспектива открылась в одно мгновение.

Сказал, на чье имя надо писать, дал бумагу и пишущий прибор. — Самое главное: твое дело должен узнать прокурор.

Так и случилось. Через недельку же выпустили на улицу горемычного. С туберкулезом в душе и с видом на жительство личным. Подруга моя сказала, узнав: — Господь прокурору Ангелов посылал.

А герой — все тот же. Вроде, жив. А жить, как и все, не может. И не то, чтобы пил, не то, чтобы куролесил. Временами бывает разговорчив и весел.

Давно его не встречала. Пластинка «Дорз» была нами записана не сначала.

Вот еще что вспоминается так старательно: он любил образ и часовню Иверской Божией Матери.

ВОСПОМИНАНИЯ

Я не умирала, только очень пить хотелось, с этой жаждой и жила. Про нее писала я и пела, и еще не все сожгла.

Я не умирала, но и жизни не узнала, мне б увидеть радости лицо! Мне все меньше оставалось, и не много, и не мало, ровно на одно кольцо.

Нас, немилых, пропасть было, жили-были в трех сосенках. Куда нам — в люди! Но — звало, вело, так живо, словно голосок ребенка, вдохновение, дышало полной грудью.

Я люблю тебя, лес сосновый, с полувзгляда и полуслова, встреч нечаянных Божьи искры и песок твой небесный, чистый.

А пойдем со мною, мой спутник, ты душе моей будь заступник. Здесь каждый пьяница знает, что бывших хиппов в Оптину пустыньку допускают.

А в то время что у нас было? И могила, и не могила. И своей полголовы. Если бы, отче Амвросий, не вы.

Нет, не рассказать и не поведать эту тонкую печаль, но можно спеть. Ты звони, за все прости, не жаль, что тебя не увижу впредь.

До сих пор не могу привыкнуть к тому, что уже есть икона. Портрет остался. Все мы чем-то похожи, близко и отдаленно, почти что братство.

Где-то пение из лесной глуши, или из хоромы Амвросия: — Елицы во Христа крестистеся, Во Христа облекостеся!

МЫЖИТЕЛИ ЗЕМЛИ

В небе, небе высоко и хмурится кто-то. Помню, жили за городом, возле станции — болото. Здесь была моя Шотландия, здесь была моя Ирландия.

Только тополя — как в Подмосковье, только сны родные в изголовье. Тополя, тополя, тополя высоки! До небесной достают строки.

Собрались увидеть стольный град. Курская, через одну — Арбат.

Отчего ты плачешь, мое сердце? Негде притулиться и согреться! Мысли отпечатались заборные. Что грустишь, мой друг? Гляди задорнее!

Вспомни, как цвели и пенились яблони, а ты смотрела ни них сверху вниз. Это ведь хорошо и правильно: не оступись!

А потом села в поезд с друзьями: Кто хочет, поехали с нами! Пить ночной китайский чай, наливай!

Спутник устал и головой поник. Откуда в Ирландии русский язык? Объяснять можно и не стараться: жили наподобие иностранцев.

Десять лет как школьный год прошли. Вместе пишется: мыжители земли. Как во сне, из радостно купленных книг: русский язык!

Понравилась статья? Поделиться с друзьями:
Добавить комментарий

;-) :| :x :twisted: :smile: :shock: :sad: :roll: :razz: :oops: :o :mrgreen: :lol: :idea: :grin: :evil: :cry: :cool: :arrow: :???: :?: :!: