Елена Тулушева

Елена Тулушева написала очень важную книгу. Более того — смелую книгу. Определённо необходимую в это странное, неисправное время.

Но сначала знакомиться. Елена из тех, кого принято называть молодыми авторами. Хоть и определение это весьма условно, так как чаще всего связано с возрастом писателя. Но в таком случае можно ли было называть молодыми авторами Франсуазу Саган или Раймона Радиге, написавших свои главные книги в юношестве, но сделавших это ярче, глубже, чем многие более возрастные авторы? Та же история и с Тулушевой. Стиль её письма узнаваем, он сложился. Да, не всегда совершенен, да, местами слишком публицистичен и простоват, но в целом — это рука мастера. И подтверждения тому — публикации в знаковых «толстых» журналах, премии.

Главное, впрочем, не это. Главное — то, что в самой Тулушевой есть глубина, есть первооснова. Лев Толстой говорил, что все писатели делятся на две категории: одни как личности выше того, что ими написано, другие — ниже. Так вот, пока Елена Тулушева находится в первой категории, и я очень надеюсь, что со временем она перейдёт во вторую. Уверен, это неизбежно случится.

Пока же «Чудес хочется!» — первая книга автора (совсем недавно вышла вторая — «Виною выжившего»), это сборник рассказов, и сильнее всего в нём те, которые имеют под собой плотную реалистическую, возможно, даже документальную основу. Она как фундамент всего будущего построения. И фундамент важный.

Елена Тулушева работает в московском бесплатном реабилитационном центре помощи трудным подросткам. Работает с теми, от кого отказались едва ли не все — малолетними наркоманами, алкоголиками, бродягами, жертвами насилия. Каждый день она видит банальность зла, всю его жуткую безвоздушную повседневность, где, несомненно, легче воспитать в себе насмешливого, отстранённого циника, нежели травмировать душу. Меж тем, Тулушева выбирает нелёгкий путь. Путь тернистый, болезненный, но единственно честный. Тем более — для русского писателя.

А рассказы Тулушевой — это, безусловно, продолжение классической русской литературы с её болью и состраданием к человеку. Человеку, оставленному, забытому, брошенному. Во многом такому же, как и мир вокруг. Но в этой оставленности расчеловеченного бытия нет сугубого мрака, довлеющей черноты, хотя, казалось бы, и атмосфера безрадостна, и герои больны, и ситуации непросты, но нежное касание стоит за всем этим, касание, передающее знание, — передающее, к слову, через очень тонкие психологические черты — что всё это страдание не просто-так, что оно путь, и идти по нему надо, зачастую вопреки многому; главное — встретить того, кто будет рядом, кто поможет, когда споткнулся, упал.

Это не тот реализм, что так культивировали и воспевали в последнее время, противопоставляя его торжеству постмодернизма, где — и тут хрестоматийным примером будут мощнейшие «Елтышевы» — убийственной социальной мглой всё затянуто как упаковочной плёнкой, и она душит. Нет, в мире Тулушевой дышат, надежда здесь не погребена, не умерщвлена окончательно; вот-вот, да и проскользнёт лучик, укажет на того, кто «в последний момент, когда тебе никто не поверит, возьмёт и укроет тебя под плащом», как, например, сестра Марина из рассказа «Виною выжившего». Тулушева умеет добавить теплоты в, казалось бы, и, правда, вечную мерзлоту человеческого равнодушия. Хотя ведь вполне могла бы и как автор, и как человек озлобиться, очерстветь.

Рекомендуем:  Олег Зоберн: «Я православный писатель и животновод»

Но худшие моменты в книге, как раз-таки те, где герои начинают злорадствовать, ёрничать, как, например, в рассказе о молодых писателях «Липки», напомнившем мне «Тщеславие» Александра Снегирёва и «Премию» Анатолия Крыма. В такие моменты автор выглядит неубедительно, словно — впрочем, почему словно? — не его это. Проседают в сборнике «Чудес хочется!» и те моменты, где Тулушева уповает, похоже, более на фантазию, нежели на собственный опыт, из которого уже затем вызревает текст. И опыт этот, прежде всего, не практический даже, а главным образом эмоциональный; как аккумулятор накапливает заряд, так Тулушева по-писательски умеет интерпретировать переживания, свои и чужие.

И это подкупает, хотя бы потому, что вопреки многому звучит смело. Да-да, именно так — смело: ведь там, где другие боятся показаться чересчур серьёзными, старомодными, архаичными даже, Тулушева говорит с читателем бескомпромиссно, снова и снова апеллируя к проклятым вопросам — старого и нового времени, — отвечая на них, но делая это без навязчивости, дидактизма. А ведь делать это непросто сейчас, когда текст превращён либо в игру, либо, наоборот, в манифест, и даже попытка говорить о добре — тем более, говорить в голос — вызывает протест, раздражение, как образ Бога у юного алкоголика и рецидивиста Славы из одноимённого рассказа.

Но ведь именно о Боге — осторожно, умно — и пишет Тулушева, о Духе, который дышит, где хочет, порой в самых странных, отталкивающих вещах, и вот подняться над этим, преодолеть ощущение упадка можно лишь через милосердие, через отзывчивость, оставаясь человеком в его божественном понимании. Неслучайно герои рассказа «Когда я умру, я стану собакой» смотрят экранизацию — она не называется, но узнать можно — «Дороги» Кормака Маккарти, где отец и сын бредут по уничтоженной катастрофой земле, среди руин и пепла, среди обезумевших каннибалов. И эта антиутопия, перерастающая в образцовую притчу, отвечает на тот же главный вопрос, что и Тулушева: «Для чего оставаться человеком, если в этом, казалось бы, нет никакого смысла?»

Потому что, да, вокруг, по большей части, антиутопия, болото надежд, и мы вязнем в нём, утопая в суете и разрушении, и чаще легче — так, собственно, делают многие — сбежать в те редкие земли, где ещё можно надеяться отыскать живую, чистую воду, но ведь истинный подвиг — и Тулушева через свои истории являет это — заключается в том, чтобы спасти как раз-таки своё болото, дабы затем отыскать в нём воскресшую рыбу.

И вот эта попытка — подчас робкая, подчас уверенно-ёмкая — привлекает в рассказах Елены Тулушевой прежде всего, заставляет сопереживать и проходить путь вместе с ней, с её героями. В основе данного пути лежит документальное зерно, подлинная история, но из него часто — жаль, что не всегда, но это придёт с ростом уровня мастерства — вырастает побег большего, настоящего. Того, на что есть отклик и что в конечном итоге рождает сострадание и желание самому быть лучше, потому что главное чудо, в том числе и в рассказах Тулушевой — это чудо преображения, и вот его нам по-настоящему хочется.

Когда-то, в далёком уже детстве, во время волшебных летних каникул, где-нибудь в пионерском лагере, собравшись с друзьями у костра, мы пели нестройными голосами щемящие такие строки: «Ребята, надо верить в чудеса». И верилось, верилось, что в жизни каждого из нас даже самые серые будни однажды обязательно окрасятся алыми парусами мечты, надежды, верной дружбы и сказочной любви. Что каждая Ассоль обязательно встретит Грея, что у каждого Д’Артаньяна обязательно будут верные друзья-мушкетёры, что добро непременно всегда побеждает любые козни зла. Ах, как хотелось нам чудес, как хотелось, чтобы все вокруг были счастливы, потому что мир добрый, потому что «спасибо, любимая Родина, за наше счастливое детство!». И вдруг…

Рекомендуем:  Мария Бушуева

 

«Мир потихоньку идёт к концу,

И чудеса больше не встречаются».

Габриэль Г. Маркес

 

Вдруг закончился вместе с детством и юностью рассвет. Но алых парусов на горизонте мы так и не дождались, Грей за повзрослевшей девушкой из Каперны так и не приехал. А будни наши из беспробудно-серых всё чаще превращались в чёрно-траурные. И вот уже, включив на автопилоте телеящик, слышишь ежедневно и ежечасно: боевые действия… террористическая атака… кибервойны… Сирия, Донбасс, новые обстрелы… площадь лесных пожаров за минувшие сутки… число пострадавших от наводнения… И вплывают из памяти Евангельские строки: «восстанет народ на народ, и царство на царство; и будут глады, моры и землетрясения по местам» (Матфея 24: 7). И полная безысходность, полная безнадёга кругом и во всём: в политике, в экономике, в быту, в семье, со здоровьем. Господи, зачем жить? Как жить? Как выжить? Что делать?

«Ему не хотелось никого утешать, он же никому не плакался. А начнёшь утешать – от тебя отвернутся и станешь ещё более одиноким и жалким… но тошнота уже подступила к горлу, вязкая истощающая. Тошнота от жизни, от этой скуки, необходимости как-то существовать, даже если совсем не понимаешь зачем» (Е. Тулушева. Когда я умру, я стану собакой).

Но даже в этом беспробудном танце скуки, безнадёги и чернухи есть ещё что-то, что страшнее и трагичнее всех катастроф и стихийных бедствий. Лена Тулушева пишет именно об этом. Её проза – это стон, ибо кричать уже почти не осталось сил. Стон об изгоях, о тех, кто не нужен нам, каждому из нас, обществу нашему, увязнувшему в битве за экономическое благополучие. Её стон о детях. И есть от чего стонать, есть от чего крошить друг о друга зубы в бессильной ярости на самого себя, зная, что ничего не изменишь. В самарской больнице медики запирали детей-сирот в тёмных палатах, чтобы не «доставали своим рёвом». «Вот такое у нас ЧУДО косоглазое», – шипит за кадром сахалинская медсестра, снимая на телефон надрывающегося от плача ребёнка.

Рекомендуем:  Особый статус: Иосиф Бродский и его место в истории ХХ века

А няни? Времена Арины Родионовны бесследно испарились. Имена милейших и добрейших нянь-садисток сегодня звучат в одном ряду со ставшими зверокличками именами Чикатило и прочих маньяков, и не только у нас, в России, по всему миру: Лариса Ульянова (Челябинск), Надежда Шаповал (Турция), Эмалия Ковачева (Болгария), Эрика Камази (Уганда), Гюльчехра Бобокулова (Москва).

Как же так получилось? Почему вместо доброй рождественской сказки и «обыкновенного чуда» в нашу жизнь обыденно просто ворвались и властвуют жестокость и злоба? Тулушева едко примечает в одном из рассказов: «Не удалось ПРИЧИНИТЬ добро!». И даже образ мамы, самого дорогого, самого близкого человека, с коим был связан единой пуповиной, чьё молоко давало тебе силы выжить и стать человеком, вдруг, в некий чёрный миг становится образом чудовища: «Образ матери вторгся в сознание: руки в боки, ноги расставлены, как у мужика, голова приподнята, готовая обрушить череду возмущённых претензий на каждого, попавшего в поле зрения её бегающих глаз… паук заметил остатки теплившейся жизни в первой жертве и поспешил закончить миссию» (Е. Тулушева. Виною выжившего).

И вот маленький человечек, ангелочек, коим все так восхищаются, зовут золотцем и счастьем, погружённый в омут обстоятельств, бюрократии, ювенальной педагогики, и иже-иже, вынужден отвергнуть от себя образ Божий и примерить личину зверя. «Он пытался жаловаться, но становилось хуже. Правда уже не били. Мстили по-другому: наливали воду в кровать, могли и помочиться… Детский дом? Да он ничем от приюта не отличается: народ там такой же, и лупят так же» (В хорошие руки). «Три года кадетства – три года тоски, унижения, бесконечной борьбы за выживание»; «Чтобы выжить нужно было драться. Он дрался с яростью… он с недетской жестокостью бил в лицо, под дых…» (Слава).

Лена Тулушева пытается дать ответ на все эти вопросы. Пытается. Ей кажется, что виной всему наше с вами безразличие. «Начиная с безразличия внутри семьи, и дальше – безразличие соседей, учителей, коллег, просто людей на улицах, проходящих мимо, безразличие государственных структур… А за безразличием приходит жестокость» (Зачем им жить?). Наивная попытка ответа на извечные русские вопросы? Но ведь хочется, хочется, не смотря ни на что, чудес, волшебной сказки, алых, леший их дери, парусов. Хочется просто в них верить.

Понравилась статья? Поделиться с друзьями:
Добавить комментарий

;-) :| :x :twisted: :smile: :shock: :sad: :roll: :razz: :oops: :o :mrgreen: :lol: :idea: :grin: :evil: :cry: :cool: :arrow: :???: :?: :!: