Обзор литературной периодики (первая половина октября)

В фильме «Бёрдмэн», который некогда обещал стать культовым, но со временем несправедливо подзабылся, есть яркий персонаж – театральная критикесса, неумолимая и неподкупная, одно слово которой способно решить судьбу премьеры: провал или триумф. Наверное, всякий, кто мыслит себя критиком, хотел бы быть столь же влиятельным, как эта дама. Написал о книге – и люди тут же побежали её читать. Похвалил автора – и наутро он проснулся знаменитым.

На современную ситуацию в русской литературе этот идеал никак не натягивается; времена Белинского, Добролюбова и Писарева, «властителей дум» из наших школьных учебников, давно позади. Если говорить о критике прозы, о критике большой премиальной литературы, то все сразу назовут имя Галины Юзефович. Напряжение вокруг этой фигуры столь велико, что ее и саму периодически «критикуют» всяческие злые люди, так называемые «хейтеры», такие как Александр Кузьменков и Вадим Чекунов. Но в реальности Юзефович – не столько независимый арбитр художественного вкуса, сколько оракул коммерческих решений, принимаемых определенным издательством. В самом деле, многие ли помнят, чтó именно она говорила о той книге или о другой? Главное же не в том, насколько точен и обоснован её анализ, а в том, что ее похвала, какими бы словами она ни была выражена, безошибочно предвещает книге будущие тиражи и грядущие престижные премии.

Что же касается поэтической критики, то в ней невозможен даже авторитет такого рода, как Галина Юзефович. Понятно, почему это так. Премии в поэтическом цеху, как правило, победнее, а о тиражах вообще лучше не говорить: хоть соловьем залейся, а с базара ни Веденяпина, ни Гронаса, ни Айзенберга не понесут. И напротив, можно сколько угодно ругать в печати Ах Астахову или Солу Монову, но это никак не помешает им собирать залы. Ничего удивительного, ведь критика поэзии публикуется ровно в тех же узкоцеховых изданиях, что и стихотворные подборки. Аудиторию этих изданий в основном составляют люди, которых не требуется вводить в контекст, при этом критика стихов оказывается в ещё худшем положении, чем сами стихи. В самом деле, стихи коллег современный поэт ещё более-менее читает – надо же в очередной раз убедиться, что «всё-таки я не так плохо пишу, как этот мытарь», – а вот зачем ему читать рецензии на чужие творения, не всегда понятно.

Хотя один из возможных мотивов чтения критики – посмотреть, как же эта самая критика сегодня делается и какие ходы, приемы, интонации носят в этом сезоне, ведь сегодня ты – предмет чьего-то отзыва, а завтра – автор рецензии, предисловия или даже обзорной статьи. Критика не вчера стала делом поэтов: журнальные и книжные новинки не гнушались обозревать и Гиппиус, и Брюсов, и Блок. Но на сегодняшний день в ряду критиков поэзии заметнее и активнее всего именно те авторы, которые сами получили признание как поэты. Можно назвать Данилу Давыдова, Андрея Пермякова, Евгения Абдуллаева, Наталию Черных, Льва Оборина. А вот критики, не публикующие своих стихов, такие как Эмиль Сокольский или Ольга Балла, встречаются реже.

Рекомендуем:  Ольга Балла романе поэта Тимура Кибирова

При такой интенсивности цехового самообслуживания, когда поэт, за год не написавший ни одной рецензии на коллегу, выглядит как лентяй и эгоист, поразительно, что недостаточность, нехватка поэтической критики и в целом компетентного и заинтересованного разговора о стихах остро переживается цехом. Об этом пишут статьи в критических рубриках журналов, этому посвящают круглые столы. Это интимное переживание достигло столь высокого градуса, что даже смогло воплотиться в реальные действия. В прошлом году появилась уральская премия «Неистовый Виссарион», открытая для авторов, пишущих о стихах. Хорошие деньги за работы о стихах обещает премия «Поэзия». Не первый год существует премия «Московский наблюдатель», которая в основном рассматривает отзывы на поэтические мероприятия, но и они тоже своего рода критика. В Вологде уже три года существует конкурс для критиков под названием «Эхо». Новый сайт «Формаслов» уделяет критическому сопровождению публикаций особое внимание. В том же направлении мощно работает Telegram-канал «Метажурнал», организатор которого Евгений Никитин проводит чёткую и радикальную линию: стихотворение нельзя считать состоявшимся, если о нем никто ничего не сказал.

Но куда нас ведет тотальное нагнетание разговора о стихах, не выходящее за пределы того же самого узкого круга? Открывает ли оно нам тучные пажити новой, невиданной медийности? Или, напротив, возвращает нас в атмосферу советских ЛИТО и творческих семинаров с регулярным «обсуждением товарища»? Мы давно уже усвоили, кто напрямую из Маклюэна, а кто через третьи руки, что the media is the message. В данном случае среда обсуждения формирует его содержание, причем порой самым причудливым образом. Новые виртуальные ЛИТО могут напоминать как деревенские посиделки с семками, так и катакомбы первых христиан.

Вот пример разговора о стихах из упомянутого «Метажурнала»: «Тексты <…> примечательны беспардонной интерференцией квир-дискурса – в рафинированных, кричащих и демонстративных формах – в (пост) колониальную реальность современной России с её тотальной эксклюзивностью, перманентно конструирующей Другого из уязвимых субъектов». Ещё в ту же лузу (но от другого рецензента и про другие тексты): «Именно пересечение буддийско-тенгрианских мотивов и семантической и синтаксической неоднозначности создают особую постколониальную и деколониальную интенцию поэтики <…>, не приводящую, что важно, к самоэкзотизации». Этот удивительный язык приводит, однако, к «самоэкзотизации» того сообщества, которое им пользуется и члены которого, видимо, стараются перещеголять друг друга в деколонизации поэтических интенций.

Можно, впрочем, писать совсем иную критику, диаметрально противоположную по знаку, но идентичную, так сказать, по модулю тихого эскапизма: «Так остро чувствует идиллию в природе, в обыденности лишь тот, кто держит в уме всяческую невыносимость, которой полно в этом мире. И не устраняется от жестокости мира, а помнит о ней ежесекундно. Потому и пишет о гармонии, которая в нем тоже есть и дает возможность дышать». Перед нами языки разных птиц, но птичьим языком можно назвать и то, и другое.

Рекомендуем:  S-T-I-K-S. Зовите меня Форс-Мажор

Речь, впрочем, сейчас не о том, какой язык критики лучше. Наверное, всем бы хотелось, чтобы критика была разнообразной – как и её предмет. Речь об адресате критики, в роли которого по большей части выступает сам автор. Но и автору-то – зачем надобна критика? Мы уже упоминали, что критические отзывы никак не влияют на продажи поэтических книжек – даже тогда, когда они по устоявшейся моде, больше напоминающей карго-культ, помещаются на обложке. Для того, чтобы критическая статья создавала автору репутацию пусть не в обществе, но хотя бы в своем цеху, она должна быть как минимум прочитана, а ее автор должен быть объективно признаваемым авторитетом – а между прочим, стоит заметить, что современные «живые классики», как правило, довольно скупы на похвалы и никого благословлять не торопятся, не говоря уже о том, что и в гроб сходить не очень хотят.

В ситуации классического ЛИТО автору вменяется интерес к «литературной учебе»; предполагается, что стихотворец должен смиренно выслушать критику и учесть её в своей дальнейшей работе. Но «критика» такого рода выделилась в самостоятельное направление, причем коммерческое (всевозможные «школы хорошего текста»), а вот журнальная рецензия или краткий отзыв об авторе в проблемной или тематической статье уже никем не воспринимается как руководство к действию, хотя иногда поэт вежливо благодарит рецензента, якобы увидевшего в его стихах нечто важное, о чем сам автор и не догадывался.

Поэт, тем не менее, алчет рецензий. Поэт тревожится: уже три месяца как вышла книжка, а ни одной рецензии ещё нет. Поэт кичится: ещё книжка в магазины не поступила, а вот уже она, первая рецензия. Поэт сравнивает: вот на меня написали пять рецензий, а на Пупкина всего три. На что это похоже? На знамение. Иисус Христос говорил: «Род лукавый и прелюбодейный знамения ищет». Ну вот и поэты – часть этого рода. В изоляции от компетентного и заинтересованного читателя поэтам приходится гадать о своей значимости, о своей посмертной судьбе то ли по полету птиц, то ли по внутренностям животных, то ли по иным знамениям, посылаемым небом.

Скажем, книга стихов в наши дни чаще всего выпускается автором для самого себя: «подвести черту под этапом творчества». А если она издана не за свой счёт, то это уже знамение: раз посторонние люди вложили деньги в меня (а не в Пупкина), значит, я чего-то стою. То же и с презентацией свежевыпущенной книги: пришло ли пятнадцать человек, или двадцать пять, или пятьдесят – это очень важно для автора, хотя и то, и другое, и третье не есть аншлаг; не менее важно, кто именно пришёл: из уст в уста передаются легенды о том, как на вечере такого-то видели настоящего «простого читателя». Причем смысл такого публичного выступления совсем не в том, чтобы поэт проникновенно прочитал стихи, а публика получила удовольствие. Смысл тут предельно ритуализирован, редуцирован до голого знака, призванного сказать нечто о присутствии поэта в мире.

Рекомендуем:  Владимир Гандельсман

Столь же символическое значение имеют и внутрицеховые критические отзывы: неважно, о чем именно написал критик, важно, что он написал о тебе (а не о Пупкине). Это не он, это вселенная написала, подала тебе чаемый сигнал. Коллекция таких символов, отделенных от смысла, именуется в нашем обиходе символическим капиталом – прости, Бурдье!

Это вышелушивание смысла типовых телодвижений литературной жизни приводит к парадоксу: наиболее ценимыми становятся те знамения, которые исходят из внелитературной среды. Скажем, стихи Александра Кабанова хвалит Андрей Макаревич, а на выступления Амарсаны Улзытуева ходит Юрий Норштейн. Кому-то приходят письма от незнакомых читателей; кого-то неожиданно узнали на улице: видели вас мельком по телевизору. Знамения подобного рода могут оказаться более значимыми, более вдохновляющими, чем оценки литературных «профессионалов» или даже какие-нибудь второстепенные премии без денежного содержания.   Таким образом, бесконечное умножение тех критических текстов, которые пишутся сейчас, и их публикация в тех изданиях, в которых они сейчас публикуется – или в новых изданиях аналогичного рода – не решают проблему критики точно так же, как употребление пепси-колы или кока-колы не решает проблему жажды. Литературный критик, каким он должен быть – это не обслуживающий персонал литературных групп, а мыслитель и публицист. Ему неинтересно говорить с цехом о проблемах цеха. Ему интересно говорить с обществом о проблемах общества, используя художественные тексты как лабораторный материал – пример, иллюстрацию или модель. Как меняется общество, как эти изменения отражаются в литературе, какие можно сделать прогнозы, если положиться на провидческий дар поэтов…

Всего этого мы практически не видим в современной критике поэзии. А результат таков, что серьезные СМИ, рассчитанные на общество в целом, за редкими исключениями не желают видеть на своих страницах или экранах ни размышления о современной поэзии, ни те стихи, которых эти размышления касаются. Эта ситуация исправима, но сам критико-поэтический цех, вероятно, не очень хотел бы её исправления. Ведь в этом случае в центре внимания, чего доброго, оказались бы совсем другие, непривычные имена.

Понравилась статья? Поделиться с друзьями:
Добавить комментарий

;-) :| :x :twisted: :smile: :shock: :sad: :roll: :razz: :oops: :o :mrgreen: :lol: :idea: :grin: :evil: :cry: :cool: :arrow: :???: :?: :!: