Алексей Колобродов

  • Рич: Алексей Юрьевич, мы с тобой познакомились лет восемь назад, когда в одной известной компании я подошёл к тебе с гитарой и предложил спеть Майка Науменко. На что ты ответил что-то типа: «Это он мне будет предлагать спеть Майка? Это я ему предлагаю спеть Майка!» С тех пор ты стал для меня и другом, и учителем. Расскажи, как ты провёл сегодняшний день? Что читал? Что видел? Утром традиционный кофе с солью?
  • Алексей Колобродов: Было такое. Только по моему внутреннему календарю это было лет девять тому назад, а по внутреннему цензору — интонация не совсем моя. Но тебе так запомнилось, и всё дальнейшее излагаешь верно. Кстати, символично, Рич, что сегодня день памяти Майка (интервью было записано 27 августа — прим. ред.), масштаб которого парадоксально увеличивается через годы и десятилетия и уже перерос почетное, но нишевое звание «первого рок-н-ролльщика России». Очень русская история вышла с Майком, который, как до сих пор многие полагают, неуклюже косплеил Запад… Относительно кофе и всего последующего — не только соль, еще корица и молотый имбирь, дочитывал «Ополченский романс» Захара Прилепина (вернее, перечитывал наиболее яркие места — рецензию буду делать) и под эгидой «Есенин-центра», которого я куратор, готовил концерт в Рязани нашего друга Михаила Елизарова. В условиях нынешних вселенских бурь и запретов это, поверь, непросто.

    Читайте также

    Белорусская тюрьма, побои и утечка данных: Российский «ЧВКашник» рассказал, что с ним происходило в Белоруссии Российский «ЧВКашник» с позывным «Злой» дал интервью Youtube-каналу WarGonzo

    Алексей Колобродов: Книга многослойная. Захар почти в одиночку формирует литературный канон донбасской войны, прописывает не столько ее историю, сколько ее место в общей русской судьбе и особый героико-трагический стиль. Тут и книга публицистики, где он намеренно увел себя в тень, «Всё, что должно разрешиться», и экзистенциальный роман «Некоторые не подадут в ад» (за который ему особо прилетало именно от людей, глуховатых к контексту), и составленный им поэтический сборник «Я — израненная земля», который должен был сделаться событием духовной жизни страны, а сделался, увы, только событием в жизнях его авторов. Тоже, впрочем, немало… Ну и вот «Ополченский романс», как его Захар обозначил, «14 треков в разном ритме», типа альбом, а я бы по старинке назвал «романом в рассказах» — со сквозными персонажами (многих ты не то чтобы узнаешь, скорее угадаешь), нелинейной хронологией, отлично прописанными характерами, единым, по сути, сюжетом — война, и что она делает с человеком. В общем, такой извод «лейтенантской» или, скажем, «комбатской» прозы, которую создает не генерация авторов, а Захар в одиночку. Мне не раз доводилось говорить, что он черпает энергию в мощной русской послереволюционной литературе 20-х годов. Весьма любопытная аналогия — «Конармия» Бабеля. Не самый близкий Захару Прилепину автор, а между тем отзывается у него всё чаще. В страстности и одновременно отстраненности интонации, твердом сплаве ландшафта и действия, понимания войны как стихии, которая обнуляет привычные формы существования и задает иные жизненные стандарты. При этом нет бабелевской национальной кичливости, преобладания натуралистических сюжетов. Выдержан куда более строгий, черно-белый стиль, цветные вкрапления появляются ровно там, где надо.

    Рич: Заинтриговал. А ещё я слышал, что Михаил Гиголашвили что-то дико любопытное приготовил, ты же наверняка в курсе?

    Алексей Колобродов: Он мне прислал рукопись нового романа, строго-настрого запретив не то чтобы распространять, но и делиться впечатлениями. Потом снял запрет, и я с удовольствием скажу, что новый его роман — в определенном смысле, судьбой нескольких героев — продолжение великолепного «Чертова колеса» — мощная и бодрая вещь: приключения, странствия, сатира, очерк нравов, роман воспитания; европейские клиники, русские тюрьмы, наркота, воры в законе, нежнейшая ностальгия, евангельские глубокие мотивы — всё, как мы любим. Светло завидую ее будущим читателям.

    Рич: Круто!

    Алексей Колобродов: Вообще, Михаил — вроде как не про эпохи, а про буквы, про людей, пейзажи и характеры, но писатель он промышленного какого-то уровня, сильный и смелый, и потому дает выдающиеся художественные метафоры смутных времен. Так, о перестройке, я уверен, еще будут судить именно по «Чертову колесу», а о начале 90-х — по новому роману.

    Рич: Ещё немного о книгах. В прошлом году я стал номинатором книги Андрея Рубанова «Финист — ясный сокол» на премии «Нацбест», и мы, собственно, эту премию забрали. В этом году ты с Михаилом Елизаровым повторил этот нехитрый трюк. Я болел за вашу «Землю». Расскажешь немного о своих впечатлениях и о том, почему это, пожалуй, главная книга года?

    Алексей Колобродов: Конечно, главная. И даже насторожившие меня метаморфозы «Нацбеста» в ковидном году не смогли повлиять на эту объективную реальность. Дело, может, не столько в «Земле» со всем ее 800-страничным объемом и кучей смыслов и чисто литературных достоинств, сколько в самом Елизарове. Я уже говорил, что он прежде всего мстительный воин поруганной Традиции. Берсерк возмездия с мексиканской гитарой, похожей одновременно на индейский томагавк и русскую балалайку. А сейчас такая фигура чрезвычайно востребована, общество пока этого не осознает, но уже интуитивно чувствует. Я, вообще, что называется, вангую расцвет жанра, в который вместе с Елизаровым поворачивают наиболее тонко и сложно устроенные наши писатели, — хтонического реализма. Вот и «Уран» Ольги Погодиной-Кузминой, тоже фаворит «Нацбеста», похожими мотивами пропитан. Да и упомянутые «Некоторые не попадут в ад» Прилепина. Помимо эсхатологических настроений — это хмурая такая ответка на поглощающее всякую осмысленную реальность хохмачество, хейтерство, «ржаку» (о, ненавидимое мной слово), камедиклабовщину. Пошлость и ранее принимала форму утробного, животного смеха, но сейчас это тотально и гибельно.

    Рекомендуем:  Илья Риссенберг

    Читайте также

    Русский мир — мир социального равенства и справедливости Герман Садулаев о том, почему русский мир сейчас легче найти в «лукашенковской Белоруссии», чем в «путинской России»

    Рич: Заметь, мало кто переживает по этому поводу. Да и «Уран» с «Некоторые не попадут в ад» не востребованы должным образом. Особенно мне смешны претензии прогрессивной общественности, которая обвиняет Захара в том, что тот слишком сильно одеяло перетягивает на себя как в прозе, так и в жизни, хотя это абсолютно западная фишка. Очевидно же, что он это делает, чтобы эту самую хтонь высветить наиболее ярко и, не побоюсь этого слова, стильно.

    Алексей Колобродов: Относительно «одеяла» — я же говорю, надо понимать его донбасский корпус и контекст — где он совсем себя прячет, а где выходит на открытое, простреливаемое место… Я, если ты помнишь, давно Захара так и определил в одноименной книжке — как вполне западный тип, the artist, который современным продвинутым инструментарием и высокотехнологичным оружием, воюет за Традицию (в этом они схожи с Елизаровым) и подлинный набор ценностей. А наши западники — да, очень провинциальный и тусклый народ, застрявший в 19 веке и перестройке одновременно, — они эту фишку не секут совершенно. Очень знаковый парадокс, кстати. То, что из всего сюжета западной жизни они восприняли моду на комиков, обывательской природе которой еще Есенин ужаснулся, и не он один, — момент показательный.

    Рич: Я недавно посмотрел совершенно замечательный баттл Александра Дугина с писателем Бернаром Анри-Леви в рамках одного иностранного симпозиума. В нём Леви говорит, что он фанат той России, в которой возможен писатель Солженицын, что он, мол, солженицынский ученик. Невероятные дебаты, где Дугин выглядит крокодилом, а Леви оленем. Как ты понимаешь, я подвожу к твоей книжной новинке «Об Солженицына», которая собралась и издалась во многом благодаря твоим заездам в Питер. Расскажешь о ней? И стоит ли ещё ждать от тебя подобной публицистики в книжном формате?

    Алексей Колобродов: Сборник литературных очерков, в котором мне кажется удачным почти всё — от названия с аллюзией на Хармса (отличная находка издателя Вадима Левенталя) до, уж прости, содержания. Там не только заглавный персонаж, по поводу которого я, кажется, сделал пару небольших, но веселых открытий. Первое: Солженицына сформировала как идеолога антисоветская среда в послевоенном ГУЛАГе — власовцы, бандеровцы, прочие коллаборационисты, а их, в свою очередь, идейно окормил не кто иной, как доктор Йозеф Геббельс. И второе: юный Солж мечтал стать актером, в Ростове поступал в студию впоследствии знаменитого Ю. Завадского, но тот его не взял — дескать, все данные есть, но голос подвел — слишком визглив. Так вот, Александр Исаич потом актерствовал всю жизнь и мстил за незадавшуюся актерскую карьеру. Сочетание взрывное при незаурядном-то характере и даровании. Ну и доигрался — в том числе до краха собственной идеологии… Так вот, там масса советских фигур и талантов — Алла Пугачева и Владимир Богомолов, Светлана Алексиевич и генерал КГБ Филипп Бобков, Александр Галич и Фенимор Купер, Высоцкий и Александр Дюма… Что касается «ждать» — ну мы совершенно точно с Левенталем еще одну симпатичную (на уровне идеи) книжку задумали, половину ее я написал. Это не публицистика будет, скорее, уроки истории через книги литературы. Есть и более глобальные, но пока менее реальные замыслы. А вот опять, заметь. Наши либералы воспринимают Бернара Анри-Леви как сталкера самых продвинутых, провозвестника сверхновых миров и этик, а он молится на вполне архаичного (кстати, и в либеральных глазах прежде всего) Александра Исаича. Чудно.

    Читайте также

    Утверждённая латвийским кабмином концепция обороны готовит Республику к войне с Россией Журналист Вадим Авва приводит доказательства того, что Латвия готовится к войне

    Рич: Кстати, твоим фирменным стилем является откопка самых разнообразных аналогий буквально ко всему, что ты читаешь, слышишь и видишь. У тебя с чем-то неожиданным срифмовались белорусские события и их герои?

    Рекомендуем:  В шорт-лист премии НОС вошли Полина Барскова и Евгения Некрасова

    Алексей Колобродов: Ричард, это же классический сюжет из «Золотого теленка» — «охмурение ксёндзами Адама Козлевича». Аналогия на поверхности — может, кто-то ее уже отметил, но мне не попадалось. Здесь ведь поразительное сходство даже в деталях — «кондукторские усы», «сладкий лепет мандолины», «кроткие звуки фисгармонии». А шоферская профессия Козлевича и белорусское машиностроение! А фамилии ксёндзов — Кушаковский и МорошекПаниковский, который ксёндзов побаивается, но приветствует возвращение Козлевича в команду Командора. Вообще, пророческий дар Ильфа и Петрова поразителен — собственно, все современные оппозиционные движухи можно понять через экипаж «Антилопы-Гну», «союз Меча и Орала», ну и фигуру Лоханкина, конечно. Да-да, вот эту слюнявую риторику светлоликих, весь слащаво-фальшивый стиль Ильф и Петров зафиксировали удивительно точно.

    Рич: То есть упомянутый апологет либерализма писатель Леви, встретившийся с Тихановской, — это встреча ксёндза и Козлевича? Лукашенко — Балаганов, а наш либеральный брат — Паниковский?

    Алексей Колобродов: Леви — определенно, а вот Козлевича я бы понимал сильно шире, в нем и Лукашенко иногда угадывается. Аналогия эта тем и хороша, что может свободно перемещаться, трактоваться и интерпретироваться. В том числе и с изменениями ситуации в Белоруссии.

    Рич: Лёш, я, может, не совсем в теме, но даже сверху видно, что литературная критика, впрочем, как и кинокритика, не пользуется особой популярностью у читателей. Есть парочка известных имён, которые работают на «Медузу», но, честно говоря, они не выглядят хоть сколько-нибудь убедительно. Мы вернём времена, когда тексты Алексея Колобродова о литературе будут искать так же, как, скажем, тексты Михаила Трофименкова о кино? Или настоящая критика осталась в толстых советских журналах?

    Алексей Колобродов: Критика в серьезном кризисе, основных причин две. Первая: страна (не государство, тому вообще по хер) может позволить себе одного критика, который получает за это получку (не гипербола). Остальные работают главным образом на чистом энтузиазме, а он имеет свойство заканчиваться. И вторая причина где-то рядом: производство это реально вредное, умственная мускулатура и реакции быстро изнашиваются, а даже молока за вредность никто не предлагает. Ну, организм подает тревожные сигналы, как с похмелья, люди уходят в другие сферы. Яркий пример — Лев Данилкин. Кто-то остается там навсегда, кто-то перекумаривается, чтобы вернуться. Ситуация эта общая для всего литературного дела и уповать на толстые журналы — иллюзия. Там, собственно, даже последний важный стимул отсутствует — увидеть свой текст напечатанным, пока он свеж и актуален.

    Читайте также

    Сергея Фургала могут включить в партийный список ЛДПР на выборах в Госдуму А в Хабаровске прошел 50-й юбилейный митинг в его поддержку

    Я так нескромно знаю, что да, мои прошлые тексты (благо, практически всё есть в сети) люди ищут по разным поводам, но это слабое утешение. Мне кажется излишним говорить, что у государства еще есть шанс, почти призрачный, выстроить вменяемое литературное хозяйство, более того, это, может, одна из самых актуальных задач в смысле даже и политическом. Но ведь такого же толка идея, как про «толстые советские журналы»… потому что не только государство, но и интеллигентные идиоты заговорят про рыночность и рентабельность. Мало кому приходит в голову, что литературное дело должно быть у государства и страны — и всё, точка, не обсуждается.

    Рич: Может, отчасти из-за того, что государство наше в какой-то момент решило не заниматься идеологией, в том числе литературным развитием граждан, мы имеет то, что имеем? Хабаровск? Вопли по поводу отравления Навального? Все эти проблемы с постсоветскими странами, на которые наши молодые люди реагирует вполне однозначно?

    Алексей Колобродов: Для меня это — дважды два четыре, совершенно четкая логическая и смысловая цепочка. Только под «литературой» мы с тобой, натурально, понимаем не только книги, премии и писателей, а куда более широкие явления.

    Рич: Конечно. И что делать будем?

    Алексей Колобродов: Делай что должно, и будь что будет. Работать, говорить, сопротивляться.

    Рич: Лёш, даже в таком полуофициальном формате говорить с тобой — одно удовольствие. Верю, что наши скромные потуги не канут в Лету. Давай заканчивать, а то может наступить то самое утро, о котором мы слышали что-то вчера.

    Алексей Колобродов: Я ставлю Майка. Всё-таки не «Выстрелы» и «Прощай, детка», а «Лето». Да, оно, собственно, у меня рингтонит на телефоне.

    Самыми популярными словами в 2020 году в РФ стали «самоизоляция» и «обнуление»

    Россияне перечислили черты «русского характера»

    Disney заменяет аттракционы на фоне протестов против расизма

    Рекомендуем:  Лев Ларский

    Названы обладатели госпремий в области литературы и искусства

    Шкурный мужицкий интерес

    Назвать Алексея Колобродова «литературным критиком» язык не поворачивается, он про что-то другое.

    Хотя внешне – именно про это: точные и точечные высказывания чаще всего о книгах, реже о фильмах и музыке, но даже если про эти соседствующие сферы искусства, все равно с литературной точки зрения.

    «Я – по самоощущению – в литературе дилетант», – признается Колобродов, и он не лукавит.

    Такое самоощущение дорогого стоит. Оно позволяет каждую книжку читать с искренним, почти детским чувством первооткрывателя: а вдруг будет чудо? – а не с тем вот тошнотворным скепсисом, характерным для ряда «профессиональных критиков»: «Ну чего тут еще? Опять понаписали какую-нибудь галиматью? Никакого покоя от вас нет, мерзавцы!»

    При своей, скажем так, строгой, не слишком падкой на развернутые комплименты интонации Колобродов доброжелателен какой-то внутренней, физически ему присущей доброжелательностью. Он доброжелателен не к определенным авторам, а в целом к литературе, просто потому, что чтение для него – форма осмысления мира и радость. На кого ж тут злиться?

    С подобным подходом и не самая удачная книжка не станет помехой или раздражителем.

    В другом месте Колобродов употребляет по поводу своей читательской заинтересованности забавное определение: «шкурный интерес». Ну да, именно.

    Дабы хоть как-то отблагодарить мир за свой реализованный «шкурный интерес», Колобродов пишет литературно-философские очерки, периодически перетекающие в социальную диагностику. Следить за течением его мысли – дело увлекательное само по себе. Это как следить за движением шахмат: ход пешкой, ход пешкой, а потом вдруг стремительный перелет через все поле офицера, неожиданный рывок конем – и картина уже иная.

    Особый эффект при чтении этой книжки создается еще вот почему. Колобродов при всем своем, конечно же условном, «дилетантстве» отлично владеет всем профессиональным филологическим инструментарием, однако использовать его не слишком торопится.

    Литература здесь в кои-то веки рассматривается не с точки зрения прекрасной филологической девушки или дамы, не с точки зрения старого филологического брюзги или пусть даже и не брюзги, а умудренного филолога – но с точки зрения пожившего мужика, к тому же из провинции, который вообще другими вещами занимается, но обладает, как часто водится у русских людей, какими-то совсем неожиданными талантами.

    Этот вот сменивший сорок работ трудяга, выросший на заводских окраинах, не понаслышке знакомый с криминальной средой и т. д. и т. п. – всю жизнь много читал. Я о Колобродове. О конкретном человеке Колобродове.

    Такие мужики как тип есть и сегодня, а в Советском Союзе их были миллионы. У Колобродова от них маленькое, но весомое отличие – он может отлично порассуждать на тему прочитанного.

    . Не просто порассуждать, а еще и записать свои рассуждения. «Вывести мораль». Причем зачастую вывести эту мораль туда, куда рассматриваемый Колобродовым автор даже не предполагал ее выводить.

    Но выводит ее Колобродов, руководствуясь исключительно здравым смыслом. Понятиями нормы! В наши смутные дни, когда за каждым вторым пишущим подозреваешь явные признаки психической деформации, которая к тому же используется как навязчивый прием, здравый смысл стал товаром дорогим и долгожданным.

    Отдельное наше честное совпадение с Колобродовым: интерес к одним и тем же фигурам. На меня, как и на него, определяющее – даже не литературное, а человеческое – влияние оказали, как минимум, два наших современника: Эдуард Лимонов и Леонид Юзефович. (Причем с годами опыт второго становится для меня неожиданно важнее опыта первого.)

    Или, опять же, мы с Колобродовым с удивлением и смешанным чувством долгое время смотрели за разнообразными движениями Дмитрия Быкова. Я вот уже насмотрелся, а Колобродов еще нет.

    Леха, он добрый. Как всякий сильный русский мужик.

    По крайней мере, до какого-то последнего непростительного момента.

    Но этот момент, видимо, еще не наступил.

    Понравилась статья? Поделиться с друзьями:
    Добавить комментарий

    ;-) :| :x :twisted: :smile: :shock: :sad: :roll: :razz: :oops: :o :mrgreen: :lol: :idea: :grin: :evil: :cry: :cool: :arrow: :???: :?: :!: