Евгения Вежлян. Ангел на Павелецкой

Одним из поводов к прочтению книги Евгении Вежлян «Ангел на Павелецкой» iМ.: «Воймега», 2019. стала почти корыстная цель — попытка опровергнуть мысль, изложенную в Фейсбуке известным литератором и культуртрегером Анной Голубковой: «И скажу я вам еще раз, ибо истина не тускнеет от повторения: друзья мои, ресентимент крайне непродуктивен». Как человек, пишущий именно из ресентимента, я надеялся найти контрдоводы.

Есть наихудший вариант критики: связывать поэтику и личную жизнь автора. Есть вариант хуже наихудшего: сопрягать поэтику автора с его политическими взглядами. Тем и займемся: поскольку Евгения Вежлян некоторое время назад довольно активно высказывалась в поддержку всего хорошего и прогрессивного, а победила, как известно, противная сторона, основания к говорению из ситуации проигрыша у нее были.

На первый взгляд, доказательства нашему предположению в книге найти несложно. Вернее, их легче было найти до книги. Евгения как поэт известна давно, и переход от грустно-умиротворенных стихов, вроде очень хорошего нарратива о фотографе дяде Хеме, к новой нервной поэтике был заметным. Социальные сети имеют свойство выделять крайности. Потому хождение получили прямолинейные декларации о горящей двери Павленского, о делегировании права на протест от умученных преподавателей дальнобойщикам — дабы те все сказали властям предержащим. У людей иного круга, у тех, кто ощущает с дальнобойщиками классовое родство одновременно с кастовой ненавистью, такие предложения вызвали страх. Использовать водителей для перевозки тяжестей и автостопа хорошо и правильно, но вот насчет права голоса есть вопросы.

Словом, новые стихи подпадали под характеристику, данную Максом Шелером в книге «Ресентимент в структуре моралей». В них был «очевиден пафос отмщения — такого ресентимента, как у Ницше, когда месть становится источником энергии, основной мотивацией к действию» (курсив А. П. – Ред.).

Но вот в книге «Ангел на Павелецкой» этот пафос почти мистическим образом исчез!

И на уровне отдельных текстов при внимательном их прочтении многое довольно непросто. Стихотворение о дальнобойщиках завершается так:

Скажите им…Господи, да что ж попросить-то…

И передавать запрос бессмысленно, и чего пожелать — неясно. И многоточия в финалах строк говорят о многом. Значительная часть стихов книги завершается этим знаком препинания или вообще обрывается на полуслове и полумысли. Это не пресловутое снобистское «если надо объяснять, то не надо объяснять». Это, скорее, аналог трех дефисов, которыми завершал свои опусы Мирослав Немиров: «—«. Дескать, можно еще говорить на заданную тему, но зачем? Жалко ж времени!

В сбережении времени заключена суть. Времени жалко в двух смыслах: время как категория подлежит жалости, поскольку невосполнимо, и себя, бездарно расходующего ресурс, жаль. Отсюда и остановки разговоров, уходящих в никуда. Рассмотрим наиболее часто встречающиеся темы и образы сборника:

  • Смерть и все, что с ней связано: воспоминания об ушедших, старение, умирание, потусторонние сущности;
  • жабры и фотокарточки;
  • время как феномен.

Отчего второй пункт сдвоен и звучит необычно? Тут просто: упоминаний фотореальности в «Ангеле» больше, но жабры ярче и оригинальнее. Собственно, они тоже — про время,

…где дышит, все в жабрах, сырое лицожильца номер ноль из породы жильцов,который выходит из ванной,от холода весь деревянный.Где смерть измеряет его раменаи чресла, насколько линейка длинна…

Зачем посмертно измерять плечи — ясно. А чресла? Видимо, ради подчеркивания бессмысленности меряния оными при жизни. Скажем прямо: автор относится к людям без особого снисхождения. Цикл «Бедный поэт», который Денис Драгунский называет гениальным и рекомендует «читать с карандашом, разбирать, учить наизусть», — представляется довольно жестоким. Персонаж, «бедный поэт», осмеян за беспомощность, за подчинение внешним обстоятельствам, за бытовую неприспособленность. Мягонько так осмеян. С выжиманием из образа всего, что только можно выжать.

Рекомендуем:  Владимир Гандельсман

Снова попробуем объяснить подход внешними обстоятельствами. Быть на стороне проигравших — аморально. Вежлян сама это знает и надеется, что рано или поздно победят

все равно какиелишь бы наши.

Однако сейчас приходится говорить в ситуации поражения. Тут действительно не до морали. Тут приходится думать о себе. Вернее — о своем шансе успеть. Надо узнать и сделать очень многое. В условиях, повторим, довольно ограниченного времени:

То есть время — оно не везде.Оно приходитк каждому,кто дождетсясвоей очереди.Будто врач участковыйили слесарь-водопроводчик.Нас-то много.Оно одно.И на всех его не хватает.

Война идет за будущее. Прошлое более-менее надежно и устойчиво. Прошлое — это история,

А история — это забытаякарамелька в машине, оставленнойна Садовом кольцена съедение едкой пыли и снегу соленому.Там, наверное, заперт в салонедвадцать лет как не дышанный воздухна проспекте Калинина, ночью —темный-темный, безлюдный, пустой…

В прошлое можно отступить, ты там уже есть, а в будущем тебя нет. Зато будущее ты можешь творить и определенным образом контролировать. Тут автор естественным образом вступает в противоречие со множеством людей. Признавая в чем-то их правоту: 

Жизнь бесконечна, если включить в нее сны.Смертность недоказуема.Человек — многогранник или кастрюля.Потому что сколько людей, столько и измерений.Пространство натягивается на шляпу…

Формально у каждого из этих людей есть право Управлять Вселенной / с помощью маленького магнитика. Но в реальности магнитики меж собой несовместимы, поскольку однополярны. Править, хотя бы в своем личном мире, может только один. И мир, где поэт творит собственное будущее, активно противопоставлен миру нас: тех, кого существующий порядок вещей более чем устраивает. А поэт мечтает переменить мир, отвергая даже помощь ангела, как в стихотворении, давшем имя книге. Гордыня? Возможно. Но точно не ресентимент. К моему личному сожалению. Но кому какое дело до моего личного сожаления?

ЕВГЕНИЯ   ВЕЖЛЯН

Родилась в 1973 году в Москве, где с тех пор и живу. Стихи начала писать лет с девяти или восьми. Серьезно озаботилась своим литературным будущим — с четырнадцати, вдохновленная, с одной стороны, потоком «возвращенной» поэзии, а с другой — Ждановым, Парщиковым, Еременко, и — отдельно, но очень сильно — Бродским. Потом училась в МГПИ им. Ленина (он теперь МПГУ). Там в это время можно было встретить многих небезызвестных теперь гуманитариев и литераторов. Потом, уже учась аспирантуре РГГУ, я сблизилась с группой «Междуречье», которая собиралась в домашнем салоне Алексея Корецкого. Это и была моя подлинная инициация в литературу. Тогда же начала печататься как поэт (мои подборки — в альманахе «Окрестности», журналах «Арион», «Черновик», «Крещатик», «Новый мир»), несколько позже — как критик. Стихи, представленные в этой подборке, написаны с разбросом в 10 лет. То есть уже в XXI веке. Многие из них до сего времени так и не были нигде опубликованы, так и не стали никому известны. Просто потому, что я не пыталась ничего сделать для этого, а ещё потому, что читатель для поэта — фигура, скорее, трансцендентная, созидаемая подобием веры. Даром он не даётся. Его нужно придумать и — оживить. У меня — не получается.

Надеюсь, что, несмотря на залежалость, эти стихи еще дышат. Но многие из них я — увы! — уже не могу почувствовать своими.

ПОСМЕРТНЫЙ   КИСЛОРОД

Рекомендуем:  Сергей Баталов

РУКОПИСЬ, НАЙДЕННАЯ НА СВАЛКЕ

холодно… темно…

……….отвратительна

боремся за расширение частного

общее побеждает со счетом от 0 до бесконечности

мертвые начинают и выигрывают

живые расходятся по домам

разум спит время идет

на этом рукопись обрывается

* * * Чтенье есть путешествие глаз по крючкам, закорючкам и палочкам… Вышла затемно. Надорвалась. Речь моя, спотыкалочка…

ГОВОРИТЬ

тёмная составлена кое-как собственных согласных кусая мякоть речь моя родная без языка и прописки сердце моё царапать продолжает согласно кому-чему только вот не пойму моему уму не даются карты её истоков значит и не добраться черпнув рукой не поцокать от счастья разок-другой будто лампа накаливанья дугой попирая цоколь.

* * * А правда, в общем, в том заключена, Что я — частично Лотова жена, Которой сны, как пряничные черти, Напоминают о внезапной смерти… Которой соль как вечность настаёт. Ей самое себя не достает. И алчет жить И грезит убежать Но нечем пить И зренья не разжать….

МЕДУЗА

И никто не видел: как на манер Птицы, в небе распластанной, цепенел Голый голос, чье мокрое «горячо» Отдавалось в мое плечо…

И никто не слышал: как он дышал, Когда у него в горле огненный шар Перекатывался с клекотом, и беда, Словно поршень, ходила туда-сюда…

И никто не помнит: как, вот она — Студенистая трескалась глубина На песке от солнца. И как над ней Становилось дышать больней.

Выйдет утром с сеточкой за едой. Тень помашет веточкой голубой. И посмертный нюхая кислород. Никогда уже не помрёт.

* * * …а может быть все мы превращаемся в ту хреновину которую показывали по телеку вроде безобразного насекомого только медленно вот… поэтому по утрам зеркало натурально плюется… и не дает проснуться пока всплывет из глубины как младенец со дна колодца наша душа… и подступает к глазам… опознаешь себя по скорлупкам взгляда… живородящая рыбка попробуй сам сам оказаться внутри тумана облака снегопада мысли соседа по комнате мысли о том что тебе не хватает покушать места и разогнаться времени ничего выдался день сделанный из такого теста слоеного теста…

2002

КОРОБКА

Одна мне коробка от прошлого века В наследство досталась, да два — человека. В коробке — скелеты столовых приборов. Их известью чистил старик кистепёрый, Ко мне выползая на берег. И сети, Которые память грядущих столетий Сплетала себе и ему — из корысти, Трещали, не выдержав тяжести кисти.

А после — балконного моря болтанка: Пейзаж был расстелен внизу как изнанка Его телогрейки, и стёршейся ткани Я дыры латала своими руками. А два человека на мягкой фланели Коробки — озябшие пальчики грели Меж тонких ворсинок, мечтая на вырост, Чтоб я появилась. И я — появилась.

* * * Вертится чья-то на кончике карандаша, В общем, довольно бессмысленная, душа. Клянчит, канючит, всплывая с глазного дна: «Что это значит — Я все одна да одна… Вспомни меня, отомкни подвечную клеть, Дай мне снаружи глаза твои рассмотреть. Те, на кого они смотрят, В конце концов, Тоже ведь носят внутренних мертвецов, Слушая песни, жидкий глотая свет…»

Я отвечаю: «Нет».

* * * День обнажил свое ржавое дно. Природа во все глаза — Зверей, насекомых и птиц — за мной Подглядывает из-за Себя же самой. Из своих щелей, Дыр и шунтов сквозных. Миру во мне умирать веселей, Чем вне меня. И глазных Яблок поймает густая сеть Все, что на донце дня Бог не позволил мне рассмотреть, Спрятав внутри меня.

* * * Девочка N была глупая платьице в пятнышках супа… девочка N сиротка — ходила в грязных колготках… Девочка N выходила голодной из-за стола девочку N побили портфелем из-за угла… девочка N стала бабой…. девочку родила девочка N свою дочку в дом ребенка сдала… она говорит там няньки она говорит уход а я вспоминаю санки и семьдесят пятый год холод воронье утро ветер и гололед девочку N на санках мама в детсад везет…

Рекомендуем:  Некрасова, Васякина: «Отсутствие границ — то, что мы хотим…»

2001

* * * …Где дышит, всё в жабрах, сырое лицо Жильца номер ноль из породы жильцов, Который выходит из ванной От холода весь деревянный. …Где смерть измеряет его рамена И чресла, насколько линейка длинна, И глаз её смотрит из слива Блестящий и мягкий как слива. Она — по хозяйству, а он — просто так, По жизни. А жизни сквозь медный пятак Не видно ни решки, ни тушки, Покуда соседи в орлянку играть Садятся, чтоб вычесть, кому умирать На шаткой её раскладушке.

* * * Заткнулся и умер в себя самого. Снаружи не видно, любил ли кого… Но ангелы топчутся с краю… Чтоб выдавил окостеневший язык — Ещё к заскорузлым словам не привык — Тяжелое «я умираю»….

И больше не значат внутри темноты, Телесной и мокрой, шмели и цветы, Но атомы речи Солёное мясо покинув своё Небесное вдруг обретают жильё Становятся легче…

* * * Я уже дошёл до ручки. Мне б теперь дойти до точки. Почерк сеет закорючки, Будто мелкие цветочки. Прочерк кажется просветом Между веками, откуда Кто-то смотрит человеком неопределенный вот паскуда не поймать его не выгнать в колбе слёз дугой не выгнуть не увидеть изнутри!

Глаз закрой и мир сотри…

* * * I Во мне растёт дыра. В меня — глядят. В просвет дыры люминисцентный яд Просачивается, и чётче зренью — До рези вплоть — на мелкое глядеть. Моя телескопическая клеть Не дастся тленью. В ней предлежит зато — как некий плод И даже видно как оно растёт — Немое, новорожденное слово. Созревшее, исчедие ума, Не для произнесенья и письма.

II А как же листики? А полуфабрикаты пластмассовых цветов? А тыквенные семечки маршруток? А горький воздух метрополитена?

Куда всё это денется, пока Художник слова, чуть согнув колена, Налёт счищает с языка, И рожу полотенцем вытирает, И чай горячий залпом выпивает И выбегает, глядя на дисплей мобильника

И в опустевшем месте Его житья, Как на степном погосте — Ничто не тикает, А только пыль да боль.

III Я спрашиваю: нет, на самом деле, Прочистив горло и надев очки, Зачем н здесь, в своей сырой постели Играет с мирозданьем в поддавки? Зачем перед светящимся экраном Он молится, не видный никому? Себя ощупывает жестом странным, Как будто в пальцах разминает тьму? И чьё лицо поверх бегущих знаков ему кривится? Он не узнаёт. Себе всей кожей нем и одинаков, Идёт на кухню и лекарство пьёт….

* * * Спиралью раковины пробирается речь… Выдохни глубоко, произвольно — следовательно, никого не любя… Возьми ракушку, маленький завиток, из серванта. Хлопни дверью, дребезжанием стекол разбей тишину…Чтобы костяное ушко, лежащее у тебя на ладони, перестало притворяться неживым, и стало бы розовым, нежным, как те свиные ушки, те маленькие цветы, что росли в большой комнате, так называемой большой, в доме бабушки — и которые каждое утро поливали из детской лейки — уточки, чьи пластмассовые утята стояли в ванной…. А теперь все окостенело, даже звуки… Их вместить не может ушная раковина, но зато они с легкостью просачиваются сквозь игольное ушко, но зато ракушка размачивает их на дне своего невидимого, но прибоем шумящего моря.

Понравилась статья? Поделиться с друзьями:
Добавить комментарий

;-) :| :x :twisted: :smile: :shock: :sad: :roll: :razz: :oops: :o :mrgreen: :lol: :idea: :grin: :evil: :cry: :cool: :arrow: :???: :?: :!: