Егор Фетисов

Егор Фетисов Невский экспресс

Поезд идет почти бесшумно. Двери купе прозрачные, за ними – темно-красная в черную крапину ковровая дорожка, потом бежевая, как в самолете, стена, и в ней окно наподобие иллюминатора, только гораздо шире. Мы словно разгоняемся по взлетной полосе, только не взлетаем, и будем разгоняться так до самого Питера. Я сижу у самой двери, хотя мое место у окна, но там жарко, последнее осеннее солнце слепит глаза, не в силах уже подняться высоко над горизонтом. В стеклянной двери отражается наше купе, не все, какая-то его часть. Молодой человек в ярко-желтых брюках, улегшийся босиком поперек трех сидений и видящий уже третий по счету сон, красный чемодан старушки, едущей в Питер к внукам, как я понял из ее застенчивой попытки завязать разговор. Она живет у дочки недалеко от Китай-города и ездит к другой дочке в Петербург почти каждый месяц. Полюбоваться на внуков. Я предлагаю ей убрать чемодан на верхнюю полку, но она после видимых колебаний отказывается: он может упасть ей на голову. А ногам нужно не так и много места, поясняет она.

Еще в свежевымытом стекле отражается ее увеличительное стекло. Старушка почти ничего не видит после операции, пытается сквозь лупу разглядеть отдельные слова в газете с кроссвордами, купленной на вокзале перед отходом поезда, но заметно, что она делает это скорее по привычке, как бросивший курить человек нет-нет да и вытащит из пачки сигарету: мышечная память. Наконец она убирает газету и, уставившись невидящим взглядом на лес, который бесконечно тянется за окном, перемежаясь телеграфными столбами, грунтовыми дорогами с переездами, редкими полями, речушками и производственными зонами, спрашивает меня, что я читаю.

Я читаю Леонида Цыпкина, «Лето в Бадене». Рассказываю ей, как удивительно и трагически сложилась его судьба. О запрете на выезд из страны, о крахе уже сложившейся карьеры врача после эмиграции сына, о выходе за границей романа, который я читаю, и последовавшей вскоре после этого смерти автора. Роман родился, а он умер.

Детство

 

I

 

Учусь считать года неделями –

Особый счёт.

И что бы мы сейчас ни делали –

Она растёт.

И на УЗИ почти не вертится,

Спокойный плод,

И хоть пока не очень верится –

Она живёт.

 

II

 

«Ну хорошо, пойдём смотреть “ав-ав”!

Доешь творог». Ищу её ботинки.

Она жуёт, игрушки и картинки

Обвив собой, как маленький удав.

 

«Коляску взять? Ты будешь в ней бай-бай?»

Тут нужно быть сто лет как дипломатом,

Чтоб в этом лексиконе небогатом

Понять ребенка. Допиваю чай –

 

Он всё равно давно уже остыл,

Как, впрочем,  поутру остыла каша,

Они на остывание легки…

 

Ну вот, я сам вперёд неё заныл!

Даёшь «ав-ав»! Победа будет наша!

Осталось только завязать шнурки.

 

III

 

Тоне

 

Ведь между нами три десятка лет…

И эта бездна между мной и мною

Мне кажется, как и бедняге Ною,

Вполне преодолимой… Или нет?..

 

Потоп неумолим, и каждый год

Всё уже и темней полоска суши…

Нахлынет время и ковчег разрушит,

Ведь ясно же, что он не доплывёт.

 

А, может, детство – это он и есть?

И Арарат давно остался в прошлом?

Тогда не нужно никуда и плыть…

 

Но где же голубь? Где благая весть?

Всё стало предсказуемым и пошлым.

Мне этого тебе не объяснить…

 

IV

 

Ноябрь как прививка, как противоядье зиме

По сонным артериям парка в преддверие стужи

Проник в моё тело. Те птицы, что были в письме

От Господа Бога – быть может, заблудшие души –

 

Отосланы прочь – адресатам из стран, где теплей.

Лишь голуби и воробьи остаются в шкатулке –

В них дочка играет. Она у меня Водолей,

И щёчки похожи на пухлые свежие булки.

 

Знобит от осенних прохожих, от стылости рук.

Прививка на то и прививка, чтоб в мизерных дозах

Зараза бродила в крови и брала на испуг

Тем, что в организме присутствуют метаморфозы,

 

Тем, что по-осеннему стало вдруг голо кругом:

Листы выпадают из старых своих переплётов.

Спи, спи Водолей, мы когда-нибудь всех их найдём –

Разосланных птиц, и расспросим об их перелётах.

 

V

 

Я «агукаю» больше, чем дочка,

Призывая её к диалогу.

Крохотуля. Такого росточка,

А уже говорит понемногу,

Комбинируя всё, что придётся:

От мяуканья кошки до хрюка.

Эта смесь у нас песней зовётся.

Жаль, что мне не понять в ней ни звука.

Так мы с ней в разговоры играем,

Если мы нагулялись, поспали.

А ведь я никогда не узнаю,

Что мы с ней в эти дни обсуждали.

к списку

НЬЮ-ЙОРК, 10 января. /ТАСС/. Двукратный олимпийский чемпион, двукратный обладатель Кубка Стэнли Вячеслав Фетисов, который также является послом доброй воли ООН по Арктике и Антарктике, в апреле и мае намерен провести в рамках программы The Last Game («Последняя игра») благотворительные хоккейные матчи на Северном и Южном плюсах. Об этом он сообщил в пятницу ТАСС перед матчем команд Гарвардского и Йельского университетов.

Встреча, которая пройдет в нью-йоркском комплексе Madison Square Garden («Мэдисон-сквер-гарден») в субботу, как и другие мероприятия в рамках программы «Последняя игра», призвана привлечь внимание мировой общественности, политиков, спортсменов и болельщиков во всем мире к вопросу изменения климата на планете.

«В Гималаях будем играть через пять дней, потом на Южном и Северном полюсах, в Монако, — сообщил Фетисов. — Еще играем в Японии, Гонконге — в тех местах, где проблема с климатом будет ощущаться особо».

По его словам, матч на Северном полюсе предполагается провести 20 апреля, а на Южном — через две-три недели. «Играть будет сборная мира, — подчеркнул он. — Это не только хоккеисты, но представители других видов спорта, политики, бизнесмены, это люди, которые считают, что климат является сейчас главным вызовом для всех для нас, живущих на планете». «Проблема климата требует серьезнейших решений», — подчеркнул он.

Мероприятия в рамках программы «Последняя игра» ранее прошли в Финляндии, Кении, ОАЭ, Израиле, Нью-Йорке в рамках Саммита ООН по проблемам климатических изменений, Сингапуре и на Красной площади в Москве.

***

Спас медовый, чуть позже яблочный, Очищаться и жить пора, А над городом хмуро, облачно, Льёт по-прежнему из ведра. Мы какие-то малахольные, Хоть и Господу – господа. Выбираем стихи окольные, Не ведущие никуда. Так и будем над всем куражиться — Современность с приставкой «пост-» – Пока ангелы не покажутся, Пока всем не накрутят хвост, Пока отзвуки колокольные Не спугнут последних ворон… Пока мысли и чувства сольные Не сольются в последний звон.

***

Хоть и бабье, а всё-таки лето. Закружило в листве и меня. Все оттенки осеннего цвета – Янтаря, желудей, ячменя, Шкурок беличьих, яблок сушеных И каштанов с какой-нибудь рю – Переплавлены в листья и кроны И в наследство даны сентябрю. А сентябрь, легковесный кутила, Всё, что есть, всю наличность – на кон. И беспомощно капля застыла На коре потемневших икон.

Мыльный пузырь

Растёт, колышется боками – Как бы смеётся тяжело. Он на тончайшее стекло Похож. Притронувшись руками, Разрушишь форму навсегда И воссоздать её не сможешь. И только влажный след на коже Оставит мыльная вода. Не прикасайся, отпусти – Пускай летит к небесной вате, Ведь у судьбы на циферблате – Пусть и без стрелок – без пяти. Так стих дробится без следа На миллионы многоточий. Казалось бы – он так отточен – И только мыльная вода…

***

Хрупкий перламутр зимы В городской черте неярок, Чернотой промозглых арок Весь изъеден. Тон размыт. Ворожит воронья пара – Чёрен их цыганский глаз – Может, накликают кару, Может, молятся за нас. Проступают всюду лужи, Весь щербатый и рябой, Иногда приют жемчужин, Дом моллюсков – наш с тобой.

Снег

Он не порхает – липнет к лицам, Как рой беззвучных комаров. Он ищет, где бы приземлиться, Он заползти всегда готов За ворот, в тёплые подмышки, Проникнуть в самое нутро И делать там свои делишки. Всё так задумано хитро, Что раскусить его проблема: Личину запросто сменив, То лирику подкинет тему, То улыбнется в объектив, То снежной бабы облик примет, То ласково обнимет ель, То новое примерит имя: пороша, наст, сугроб, метель… Он от весны бежит, играя, В лесных оврагах кое-где Белеет до начала мая. И душу отдает воде.

***

Бывают редкие звери: Динозавры, морские коровы, снегоуборочные машины. Думали – зима будет теплой! Верю, Но нельзя не заметить странность такой причины Неуборки снега, торжества сугробов, Опущенности лиц водителей и возимых – Колею откопать – поди, попробуй! Хорошо, наверное, для озимых Такое количество снежной массы. Но вряд ли будут сеять на Петроградке, Рядом с Петром и Павлом, не отходя от кассы. Хотя эти могут, у них с чувством юмора всё в порядке. Ведь скажут потом: «Старались, мол, для народа, Чтоб где на лыжах, а то зима-де». Историю города преподает природа – Так, кажется, было в семнадцатом в Петрограде! Бабушка с сумками перемотнулась через сугроб – Бац! И полпенсии в снежной каше… Теперь хоть понятен Блок: вот едет какой-то жлоб На джипе, он точно «белый» и не из наших! Не дай Бог оттепель. Будет такая жижа, Что все мы потонем, и тот на джипе здоровом, И бабка с остатками пенсии, и Пётр, и Павел, и иже С ними. Останутся динозавры. И морские коровы.

***

Седые тростники залива — В белёсой дымке ноября. Мужские спины терпеливо Ждут клёва — да, похоже, зря. В карманах согревая руки, Брожу по берегу зимы, Беря у осени взаймы Её желтеющие звуки…

Сизиф

Бог по тебе отмерит боли, Даст счастья – глубины предельной. Он знает, выдержишь доколи, Он знает, что твой крест нательный Не для Голгофы — знака ради, Его неся к своей вершине, Мечтаешь тихо о награде: О деньгах, славе, о машине. И путеводный твой клубочек Отныне Google или Yahoo — Игра в соединенье точек, Уход от боли и от страха. Ты и не Авель, и не Каин — Всего лишь тень за чашкой чая. Из года в год свой тащишь камень, Его уже не замечая.

Выставка

В Эрмитаже выставляют Прадо – Сурбарана, Гойю и Эль Греко… И душа, не чувствуя распада, Хочет в шкуру влезть чужого века: Ведь у Сурбарана Агнец Божий На баранов наших непохожий. Что-то вроде временной примерки — Туалет австрийки Маргариты. Женщина со взглядом пионерки, Только что в металле не отлита, Созерцает платья и причёски  – Тех эпох живые отголоски. Медичи – холёная матрона, В черном вся, как вдовам и пристало. Перед полотном, как перед троном, Что-то любопытствующих мало. Вот же агнцы, вот же это стадо! Но душа не чувствует распада… Дама, перешедшая на локти, Чтобы передвинуться поближе, Шепчет: «Посмотри, какие ногти. Маникюр, как у мадам в Париже» — Это про Иисуса у Эль Греко. Боже, посмотри на человека — Это ведь и вправду Агнус Деи. Не орёл, парящий всемогущим, Не киты, не львы, не орхидеи, Даже не травинка в райских кущах. Только незнакомец на портрете Дюрера за нас за всех в ответе…

***

Дождь проторённым шёл  маршрутом, А нас обоих бес попутал Забраться за город сюда, Когда кругом текла вода — За шиворот, куда попало, И что-то в небе грохотало Несовместимое со сном, Сосновым запахом пахнуло, Два старых колченогих стула Со скрипом приютили нас, И бесы били в медный таз И фейерверки запускали По случаю своих торжеств. И столб кренился, будто шест, Под тяжестью небесной стали, Но провода его держали… Потом всё стихло, влажный пар От мятых листьев поднимался. И мир, хоть был ужасно стар, Ужасно молодым казался. Моложе даже нас с тобой, Хотя наш возраст неизучен – Мы рождены такой же тучей, Свинцовой, тёмной, грозовой…

Рекомендуем:  Виталий Пуханов: «Ты помнишь, Алёша...»

Рождество I Звезда упала. Я видел первым. Разверзлись недра, дымились жерла, И, как рукой, всё бесшумно стёрла Ночь.

Прошли волхвы, понукая мулов, Во след с востока пески задуло. Их голоса отдавались гулом В ночь.

Потом убили младенцев многих. С небес спокойно взирали боги, И засевала быльём дороги Ночь.

Быльё взошло, забивая веру, Закрылись жерла, но пахнет серой, И пусто смотрят миллионеры В ночь.

Раскаты грома, круги салюта, Сопит младенец, текут минуты… Ещё не знает всего маршрута В ночь.

II

Погасли гирлянды на ёлочных лапах, И винный бокал чем-то жирным заляпан, И утро – опять непомерная плата За веру в богов. Уже убирают игрушки в коробки, Вернулись на улицы толпы и пробки, всё вынесли вновь за привычные скобки Зубов и рогов. Убрали с бульваров вертепы и ясли. Задули все свечи, и звёзды погасли. Не видно того, кто нам машет, так счастлив, С других берегов…

Пасха

Пасха прошла как-то тихо, спокойно, бесцельно, Уток стрелял на безлюдных весенних заводях, Но не убил ни одной, и дело отнюдь не в заповедях, — Просто промазал. Немного побыл отдельно

От куличей, жирногубых: «Воскрес! Воистину!» Словно мы все обручились какой-то тайной. Я же хотел бы, чтоб этот ковчег случайный Прочь отвалил и оставил меня на пристани…

***

Так вот какой он, Ад – Инсульт, кровать, горшок, И взгляд покрыла сетка мелких трещин. Почти беззвучен ранний листопад, От дерева оторван лоскуток – Без боли, без страданья – вещь от вещи. Так вот какой он Рай — Собачки хвост и нос, И сушки с маком, и с песком ведёрко. Когда взаправду существует край, Где в шутку жизнь, а чудный сон всерьёз, И в травке кем-то выкопана норка. Чистилище… Как знать, Быть может, это ты. Так ясен ум, и сил еще телега… Но сдал отец, и постарела мать, И с приближеньем вечной темноты Всё явственней отсутствие ночлега.

Детство

I

Учусь считать года неделями – Особый счет. И что бы мы сейчас ни делали – Она растет. И на УЗИ почти не вертится, Спокойный плод, И хоть пока не очень верится – Она живёт.

II

Их стало двое. Вместе с кошкой Теперь три пары женских глаз За мной следят. Я понемножку Стал разбираться в сосках, ложках, В намёках булькающих фраз.

И мысль, что я уже стал папой, Не взмыла в небо, не парит. Она, к девчушке косолапой В кроватку юркнув тихой сапой, Лежит, любуется, не спит.

III

«Ну хорошо, пойдём смотреть «ав-ав»! Доешь творог». Ищу её ботинки. Она жуёт, игрушки и картинки Обвив собой, как маленький удав.

«Коляску взять? Ты будешь в ней бай-бай?» Тут нужно быть сто лет как дипломатом, Чтоб в этом лексиконе небогатом Понять ребенка. Допиваю чай –

Он всё равно давно уже остыл, Как, впрочем,  поутру остыла каша, Они на остывание легки…

Ну вот, я сам вперед неё заныл! Даёшь «ав-ав»! Победа будет наша! Осталось только завязать шнурки.

IV                 Тоне

Ведь между нами три десятка лет… И эта бездна между мной и мною Мне кажется, как и бедняге Ною, Вполне преодолимой… Или нет?..

Потоп неумолим, и каждый год Всё уже и темней полоска суши… Нахлынет время и ковчег разрушит, Ведь ясно же, что он не доплывёт.

А, может, детство – это он и есть? И Арарат давно остался в прошлом? Тогда не нужно никуда и плыть…

Но где же голубь? Где благая весть? Всё стало предсказуемым и пошлым. Мне этого тебе не объяснить…

V

Игрушками заполнен дом — как сад Опавшими плодами перегружен. И детство так и просится наружу, И взрослости так хочется назад –

Пусть комнаты пустуют в этот час — Песочные часы перевернулись, Мы все бы в эти комнаты вернулись — В другом обличье – но не в этот раз.

Всегда не в этот раз, всегда потом, Когда на сходке звёзд сойдутся масти, И кто-то подтвердит: «Да будет так!» —

Вновь время перекинется мостом Через всю жизнь – назад, обратно в счастье, Чтоб можно было сделать первый шаг.

VI

Ноябрь как прививка, как противоядье зиме По сонным артериям парка в преддверие стужи Проник в мое тело. Те птицы, что были в письме От Господа Бога — быть может, заблудшие души —

Отосланы прочь – адресатам из стран, где теплей. Лишь голуби и воробьи остаются в шкатулке – В них дочка играет. Она у меня Водолей, И щечки похожи на пухлые свежие булки.

Знобит от осенних прохожих, от стылости рук. Прививка на то и прививка, чтоб в мизерных дозах Зараза бродила в крови и брала на испуг Тем, что в организме присутствуют метаморфозы,

Тем, что по-осеннему стало вдруг голо кругом: Листы выпадают из старых своих переплетов. Спи, спи Водолей, мы когда-нибудь всех их найдём – Разосланных птиц, и расспросим об их перелётах.

VII

— Папа, что такое птицы? А куда они летят? Почему у них на лицах Не носы, как у ребят?

Почему у птички, папа, Сбоку расположен глаз? А у птички – это лапы Или ноги, как у нас?

А зачем у птички лапы, Знает дядя наверху. Дядя всем нам тоже папа, Хоть сродни и пастуху.

 Ну а мы бредём отарой, Знай нагуливаем вес. Кто был молод, станет старый – Вот и весь, считай, прогресс.

Догорает папироса, Оставляя пепел, дым. Задавай, малыш, вопросы – Мы куда с тобой летим?..

VIII

Я «агукаю» больше, чем дочка, Призывая её к диалогу. Крохотуля. Такого росточка, А уже говорит понемногу, Комбинируя всё, что придется: От мяуканья кошки до хрюка. Эта смесь у нас песней зовется. Жаль, что мне не понять в ней ни звука. Так мы с ней в разговоры играем, Если мы нагулялись, поспали. А ведь я никогда не узнаю, Что мы с ней в эти дни обсуждали.

***

Короткое лето на вес изумруда – Лишь часть завета Из ниоткуда. Как крик совиный В ночном партере, Как привкус винный, Что в каждой вере. Намёк на дали, На ветры в поле… Дожди достали… По чьей-то воле.

Утро после болезни

Все спят. Температура спала. Бреду на кухню, пилигрим. На улице так снега мало, Как будто в небе кризис с ним.

Как будто выдают по пачке, И только серый, городской. Махнуть бы в лес, тряхнуть заначку – С деревьев легкий белый рой.

И он роился бы, искрился И на ресницах оседал, Чтоб мир на время изменился, Чтоб он неузнаваем стал.

На этом снежном карнавале Деревья – в белых масках крон, Там мы бы заново узнали Друг друга, белок и ворон.

***

Есть женщины, похожие на тростник, качаются на ветру, как мунковский «Крик». Есть женщины, похожие на коров, тучно лежат и стадно приходят с лугов. Есть женщины, похожие на старинную мебель — В них есть стиль, но нет жизни. Есть женщины, что твой фельдфебель — Страшно поднять глаза и лучше укрыться в строй. Есть женщины аппетитные, как бутерброд с икрой, Строители-женщины, строящие карьеру, мужа и шефа. Женщины-мифы, женщины бубны и трефы, Женщины-червы, была одна даже пик, Женщины-стервы, носящие модный парик. Женщины-сфинксы у Лейтенанта Шмидта, Женщины, срочно желающие корыто… Другое, новое… а лучше машину и виллу, Есть агрессивные женщины, вроде Харибды и Сциллы, Есть женщины, пьющие водку, другие – шампанские вина, Есть женщины с наркозависимостью от магазинов. Есть тонкие женщины, тонкие — в смысле натуры, Есть женщины, понимающие литературу, Есть женщины-сны, которыми спать беспробудно, Есть женщины чудные или смотрящие чудно. Есть женщины – воплощения тьмы или света, 90-60-90 и в форме, простите, буфета. Есть женщины в шубах и женщины неглиже, Есть женщины… и есть женщины… и есть же…

Аутотренинг

Я сильный, я сильный, я сильный… Пишу на двери в туалете. Двуядерный и семижильный, Практически в бронежилете. Но взглянет судьба иcподлобья — Слегка только зубы оскалив, И сразу покорность воловья В моём недопитом бокале. В моих недописанных циклах Загадочны и сексапильны Брюнетки на топ-мотоциклах. Я сильный, я сильный, я сильный…

Подземка

Это мир кротов, Сотни тысяч ртов Выдыхают мрак И вдыхают мрак. Поцелуй без губ – Тут квадрат, там куб, Треугольный нос, Треугольный глаз. Ниагарой тел, Что белы, как мел, Эскалатор вниз, Стойте справа, плиз! Фонари горят Посерёдке в ряд, Освещают путь, Не дают уснуть. Это мир кротов, Это тёмный склеп. Я сойти готов, Да Вергилий слеп.

***

Машины замело, как ромовые бабы, лопаты в магазинах скупили впопыхах. И мир нам всем назло Unter dem Schnee begraben , И зимняя резина, Как розы, вся в шипах. Так тихо, и светло, Встается веселее, За окнами рычит, Буксует грузовик. Деревья занесло В единственной аллее. И во дворе торчит Как в детстве снеговик. И я на этот раз Не еду в мегамаркет, А медленно бреду Туда, где продают — Хоть что-то из колбас, На Новый год подарки, Да и вообще еду, Порядок и уют.

Канал Грибоедова

Слепые львы, без выраженья, Мост натянули над каналом, И в этой позе, без движенья Проводят дни, в канале вяло Течет вода, почти застыла, А Чацкий так и не приехал, И всё, что здесь когда-то было, Как ряской, затянуло эхом.

***

Латунь заката, медь Петра, Чугун решёток и оград, И деревянное вчера То тут, то там ласкает взгляд.

Угрюмость бронзовых царей И золотой кораблик-шпиль. И каменных монастырей От взглядов скрывшаяся быль.

Небес нечастый лазурит, Улыбок воск, мостов металл, Соборов мрамор и гранит, Львов белый гипсовый оскал.

Зимы потёртый мельхиор, Хрустальный тоненький ледок. И непонятный до сих пор О чём-то с кем-то диалог.

Окна

Нагромождение этажей – Стёкла, бетон и сталь. Чужие стали еще чужей. Окна выходят в даль.

Родные стали еще родней: С возрастом это так. Окна уперлись в глазницы дней, Окна выходят в мрак.

На пустыри, на забытый склон Чьих-то ушедших лет. Окна выходят на чей-то стон, Эхо былых побед.

На кладбище, на могильный холм, Где сгинули чьи-то сыны. Окна выходят в Валхаллы холл, Окна выходят в сны.

Окна выходят в ложь и страх, Окна выходят в миф. До боли, до темноты в глазах Мы смотрим и смотрим в них.

Ждем, что из страха, из сна, из лжи — Пусть в неурочный час – Боги посмотрят на этажи. Может, заметят нас.

Город

Крохо-боры, Мини-бары, Буры слов Уходят в мозг. Беры в логах, Капибары Спят в логинах, Спрятав нос. Крохоборы Прячут строки, Ритм в карман, И стих – в рукав… Мини-бары Прячут стоки, Алко-стоки Всех канав. Беры ничего не прячут, Спят в логинах капибар… Буры снов Мозги карячат, И оттуда валит пар. Гиго-хваты, Макси-домы, Кто-то матом, Кто-то ломом, Кто-то просто рот набив. Город-призрак, Тень Содома. И Гоморры негатив.

Промоутер

В предновогоднем вечернем свете Он выделялся в своем берете, И красно-синим отливом кожи, И безразличьем ко всем прохожим. «Художник». Сплюнул.  «Пишу картины». Обдал дыханьем уставшим, винным, Замялся, сунул мне руку – «Боря», И было видно, что было больно. И можно было не слушать дальше: В таких рассказах так много фальши, И в то же время живые слёзы. Пил, вроде, в шутку. Ушла – серьёзно. Потом не продал то, что писалось, И пить продолжил – что не осталась, Что не вернулась. Что часто снилась. Что к жизни в целом попал в немилость. «Не проходите! Окраска! Стрижка!» Я попрощался. Он, как мальчишка, Был независим, отставив ногу. Он был художник. И слава Богу…

Автопортрет

Язык обложен и коричнев – От кофе и от табака, И в почках северно-столичных Полно кислотного песка. В душе уверенность невежды, В мозгах – окрошка из цитат, И под изменчивой одеждой Всё то же сердце – в двести ватт.

Рекомендуем:  "Полный курс актерского мастерства (сборник)"

* * *

Тебя не пронимает это, Тебя не будоражит то, И только видимость поэта Фланирует в твоем пальто, Кряхтит: «Остановись, мгновенье!» С утра до вечера брюзжит И, прикрываясь вдохновеньем, Ничем уже не дорожит.

***

В небе снег, под ногами соль, Соль-минор Брамса, Баха, Шопена. Убираю на антресоль Бутсы, ролики, вновь надену Теплый свитер, колючий шарф — Вязки синей, добротной – в две толстых нити. Солнца красный холодный шар Чуть над кронами — не в зените. Да и летом оно не там – Наше солнце не любит своей театральной ложи. Достаю с антресоли хлам – Лыжи, санки – валяться ему в прихожей.

Августовское

На озере вечер. Скопа берега облетает, Как чайка, белеет – Похожи манерой летать. Порывистый ветер Лысух в тростники загоняет, И всё холоднее… Так август – пора холодать. Пора бить бекасов На влажных заросших низинах, Поднявшись пораньше, Часть сна перелескам отдав, Живя каждым часом, Который, подобно резине, Длиннее и тоньше, Прозрачнее, чем в городах. Простейшие вещи, Казалось бы, рябь, полнолунье, Дорожка по ряби Блестящим лежит полотном… Таинственно плещет Вода, эта вечная лгунья, То кажется явью, То чайкой, то светлым пятном.

Михайловское

Всё новодел и новострой, Лишь ели помнят шаг поэта И лип не поредевший строй В аллее Керн. И Сороть где-то В лугах к Тригорскому бежит. Он был здесь в ссылке и на воле. Стих в жарком воздухе дрожит И миражом висит над полем. А приезжал ли он сюда, Писал ли письма, жёг ли свечи? Лишь ели, липы и вода Хранят в себе с поэтом встречи.

***

То ли звери протоптали, То ли боги проложили – Чтобы люди не роптали – Чтобы люди легче жили,

Эти сонные дороги, Эти выходы и входы. Отчего тогда тревоги тут и там пробились всходы?

Отчего бреду я лесом – Не по тропам, не по нотам? Это знают злые бесы Или очень добрый кто-то.

За окном

Весь мир в окне – сквозь фикуса листы чуть Сереет солнце над каналом стылым, И голыми ветвями в небо тычут Два тополя, и голуби бескрыло

Вмерзают в снег, как светлые чернила — Водой разбавлены и выплеснуты сизым: Не пишется кому-то там. Ни силы, Ни образов, и частые репризы

Напоминают, как он ограничен, Недалеко ушедший от гравюры Мир заоконья. Ни полётом птичьим,

Ни цветом – грязно-серым, чёрным, бурым Неколебим, всегда во всем привычен – А создан ведь с божественной натуры…

Утро с Гюнтером Грассом

Встаю с утра, глотаю «Арбидол», Обратно лечь желанье нестерпимо. Но я твержу себе: «Давай! Пошёл! Пошёл!» Движеньями сома или налима

Перемещаю тело в коридор, Пусть сомья слизь течет ручьем из носа. На голове не про-, а перебор: Не сноп пшеницы, а росточки проса.

И зеркало не скажет: «Ты милей Хотя бы Грасса в кепке и с усами!» И я ползу за тысячу рублей Туда, где тенорами и басами

Склоняют как попало падежи… А Грассу уже восемьдесят с гаком! Собачьих лет минует рубежи И выглядит на семьдесят, собака.

Вот мне бы так – легко слагать тома Про жизнь собачью, выглядя моложе! Заманчиво, заманчиво весьма… Плести сюжеты, чтоб мороз по коже

Не у меня – у тех, кто дочитал Хотя бы до трехтысячной страницы. Эх, зеркало, печален твой овал. Такое может, разве что, присниться…

***

И в этот лес пришла пора Пилить стволы в два-три обхвата. Деревьев липкая кора Уже бугриста, узловата, Мельчайших трещинок полна, Жучков, любительских подсочек… Долбит невидимый желна, Как будто ставит многоточье. А за рекой колокола И сёл притихшие околицы. Смерть здесь давно уже жила, Но до поры считала кольца.

***

Фигуры все ещё на доске, ни одна Не съедена, не разменена себе в ущерб. И все-таки партия проиграна, и холодна Печальная пойма, пристанище сонных верб. Упрямо твердишь, что начало, что видит Бог – Фигуры все на доске, и ходы все впредь. Но время проиграно, и прорастает мох На наших камнях, даром, что это твердь. С дебютом было понятно, куда ходить – Всё писано в книгах, и с эндшпилем нет проблем. Осталось еще середину понять, прожить, Прочувствовать, наконец, как тяжело без схем. Отдать, что ли сердце, как пешку, сыграть гамбит… В обмен на её улыбку, и знает Бог, Быть может, здесь вовсе никто не победит, И там, на других камнях прорастает мох…

*** Г.Гампер Из дождя и под дождь, и на климат не спишешь никак Это пение струй, этот голос небесного рога. Где-то в линиях жизни таится незримый зигзаг – неуверенный росчерк пера или что-то от Бога —

белой молнии штрих, уходящий насквозь через смех – в пустоту пустоты, в беспредельную темень зевоты, и сгустившихся туч на мгновение прорванный мех, как на звере, убитом во имя забавной охоты.

***

Не смей печалиться, дружок, Когда дубы зазеленели. Ты, не прикованный к постели, Несчастлив, но не одинок.

Всего лишь смертен – гложет червь Такое молодое тело. Корабль, давно покинув верфь, Земли не видит – в этом дело.

Не узнает меридиан, Где так божественна прохлада, Где солнца желтая громада, Дымясь, ложится в океан.

На неизвестной долготе Средневековым мореходом – Ты чувствуешь, что всё не те Закаты, ночи и восходы.

А дни… не очень-то в цене. Чу, слышишь, птица в кроне пела – О жизни, страсти, о весне… Не слышишь? Может, в этом дело…

***

Поспите, граф, ваш Петербург уныл, А в Петергофе высохли фонтаны. По городу, не сняв своих бахил – Как небо, голубых и грязно-рваных, Гуляет сумасшествие, визжит Повсюду тормозами, курит в душу. Устраивает сходки, дележи И жрет на вид сомнительные суши. Глумится в кабинетах над людьми И каждый вечер празднует застолье. Поспите, граф, хотя бы до восьми, Вас ждет безрыбье, скука и безволье.

Арест Ореста

Арест Ореста был бы справедлив: Пятнадцать лет бы отмотал и точка! Потом родил бы сына или дочку, Убитое отчасти возместив. А так, простите, бабский самосуд, И имена здесь сути не меняют. Не боги мстят, не боги извиняют. А кто карает, кто решает тут? Арест Ореста – был бы верный шаг. А так – спускать на парня всех собак, Устраивать подобье травли псами, Меня увольте и травите сами! Арест Ореста был бы справедлив: Ведь был же и, в конце концов, мотив, Отмщение, все помним мы, за папу, Заколотого в ванне тихой сапой. А так теперь навеки прецедент, Хоть ты котенка в речке утопи, Эринии, как супер-клей момент, В затылок дышат и шипят: «Не спи…» Сейчас любой второй от них привит. Раскольниковы только подкачали. Залиты липкой кровью тонны стали, Не спит Орест. Один Орест не спит.

***

Когда-нибудь мы все умрем вот так – Как будто воск свечи заменит кожу, И то, что ты когда-то был моложе Не факт. Не в такт Коротким всхлипам комья грунта… «Кто бросил, отошел!» — три зрелых хари, В которых в каждой водки по три фунта, Засыплют гроб, как лужу на базаре. Но раньше — в церкви – с грохотом коробки, разгрузят, не заметив поминанья, И гости будут скованны и робки Перед лицом последнего свиданья. И мысли будут обращаться к богу, Пытаясь зацепиться за прощенье, Две тетки всю обратную дорогу Друг с другом будут обсуждать леченье И цены на квартиры – «это ж надо, Воруют, не стесняются греха…» Когда-нибудь мы все покинем стадо, Чтоб обрести другого пастуха. И будет не хватать какой-то точки, Стилистики трагедии конца – Она так глубоко во взгляде дочки, Что не украсит смертного венца…

Камни Сергею Ю. Камни, покрытые мхом, это мы, в самом деле. Мелочь пейзажа, кому-то ведь радует глаз. Были бы листьями, может, давно б облетели, Были б водой, протекли, прожурчали за час.

Мы же лежим, обрастаем и словом, и делом, Мох говорит на понятных ему языках. Были б стихами, и писаны были бы мелом, Если не вилами в чьих-то умелых руках.

Грея на солнце гадюку, шершавую кожей, Знаем, что время стоит, как в запруде вода. Были б детьми, мы на ангелов были б похожи. Лёгкое сходство. Исчезло б потом без следа.

***

Поздняя весна – Не в коня корм. В мире полусна Никаких норм, В мире полусна-половодья Не в коня подковы-поводья. Вроде заждались, Но часы врут, Как часы Дали, Да и стол крут, Вот уже и март Приказал жить, Вот и низкий старт И — рубежи. Можно свитер снять, Мир потеплел. И бежать, бежать… Пока жив, цел…

***

Так странно невесома тень собора, Вот-вот порхнёт и спрячется в листву, И дальше – вверх, в объятия простора, И дальше – к Богу, к свету, к торжеству. Но тень есть тень – ей просто возноситься, А сам собор останется стоять, Иконы в нем останутся мерцать, И люди – необъятному молиться…

Две женщины Гале и Грите

Мы не свидимся с вами после: Вы будете Бога возле, Для таких, как я, там нет места – Я заика и плут, вы – невесты. Пусть такие разные с виду, Любящие строить обиду Друг на друга в шуточной розни, Пока не уйдёт самый поздний, Самый последний гость… Дух от духа, от кости кость, От крыла крыло-оперенье, Ваши общие стихотворенья Не видны стороннему взгляду: За алтарь заходить не надо. Вот и мне отведенное место – Я заика и плут. Вы – невесты.

***

Богу – богово, мэру – мэрово, Заму мэра – простое замово, Миллионеру – миллионерово, Тутошним, тамошним – тутово, тамово, Лисам – норово, птицам – небово, Мне по списку – всё, что положено: Страны разные, те, где не был я, Карусели ещё и мороженое. Нам бы всем – всего, что так надо нам, Бомжу бомжево – не годится. Богу – богово, чёрту – ладана. И верёвочке – виться, виться…

***

Сплети мне рубашку из листьев крапивы: Я страшно устал от своих превращений. Порывы писать, как ненастья порывы, Как дикие крылья – предвестья крушенья Всего, что так близко, тепло и понятно. Растет ощущение смутной тревоги. На белых руках потемневшие пятна – От прежних рубашек остались ожоги.

***

Мы просто милые шуты На празднике царя Гороха. Да, да, мой друг, увы, и ты Комедианствуешь неплохо. Зачем-то давишь полный газ, По встречке обгоняя осень. Как будто это что-то даст – Другие начертанья сосен, Другие письма в пустоту, Что мы с тобой зовем стихами. Другую, может, немоту, судьбу с другими потрохами…

Разговор с отцом

В тот вечер спорили с отцом О роли университета, О том, чем жить, в конце концов – Семьёй? Идеями? Монетой? О том, что уровень страны, Пожалуй, важен не в футболе, О том, что все кругом равны, Как кильки в банке – слабой соли. Соседский пес – охрипший бас – Напоминал, что он в порядке. Единственный он слышал нас И возмущался взлаем кратким. «Тук» — совки бились о стекло, Оставив отпечаток влажный, И сколько времени прошло, Вдруг стало попросту неважно. Оно, как волны по воде, Казалось, не имело цели. Его оставив не у дел, Мы молодели, молодели… И канул университет, И вынырнули чьи-то байки – Про то, как чей-то там сосед Кого-то завалил без лайки, О том, что на калгане спирт Полезней, чем любые виски, О том, что с жизнью нужен флирт, А не казенная прописка. Так ночь прошла, не дав ответ На изначальные вопросы. Проснулись мы почти в обед, Взъерошены, хрипоголосы, Достав нам ряженки пакет, Сказал мне папа еле слышно: «И всё же университет… Хорошая по жизни… крыша». В окне — у озера камыш Старался гнуться и качаться. К чему нам столько лишних крыш? Навряд ли сможем разобраться…

Рекомендуем:  Сергей Морейно

***

Когда нет сил на ленты и цветы, У дочки третий день температура, И жизнь почти прошла – в литературу – Она со мной. Я говорю ей «ты», «тебя», «тобой», и очень редко – «дура».

Я никогда не говорю «жена», А дочка не болеет, слава Богу, И март пришёл оттаивать берлогу, Поскольку календарно он – весна.

Так хочется неясной красоты И смутного стремления наружу, И всё, что есть, так хочется нарушить, Как мартовские юные коты Затягивать весну на горле туже…

И только когда всё на волоске, Она не манит больше и не снится, Встречаются не губы, а ресницы, И говорят на птичьем языке.

***

Твой камень – сердолик, а мой – агат. Но мы с тобой – даст небо – неразлучны. Прожить бы так хотя бы пятьдесят, Чтоб дождь шумел и солнце жгло беззвучно, Чтоб дети превращались в детвору, Из школы приносили что попало: Оценки, шишки, новую игру, Обломки старой… Чтоб всего навалом. Чтобы не думать, в чем ты виноват, Едва остыв от ссоры и от крика, А просто знать, что бледный твой агат Без тёмного не может сердолика.

***

В тумане мутно-самогонном, Междумашинном, заоконном Тонул домов безликий строй, Мостов однообразный крой, И мой троллейбус серо-синий, Ходящий по одной из линий, И я, смотрящий в пустоту, И чайки прямо на лету… Столбы с назойливой рекламой, Родные лица, папу с мамой – Всё бесконечное боке В своём топило молоке. Троллейбус полз, в туманном сне Дорогу щупая усами, И постепенно всё в окне Переполнялось адресами. Так проявлялся негатив, И всюду проступали зданья, Так появлялись очертанья, К своей душе не подпустив…

Сизиф

Не кончается день, камень не так тяжел, может быть, в чужой огород кинуть через низкий плетень или просто чашкой об пол новый год. Или был вчера и прошел грудой серебра на столе. Камень закатился под стол, капля замерла на весле. Горизонт лежит на холмах, и на каждый нужно взойти. Чтобы там почувствовать страх Перед странным словом «лети». И лицом упав в пустоту каждый раз порвав в себе нить камень укатить за версту, укатить. Броситься к подножью горы, кубарем скатиться в траву, так и не взглянув на миры все вложив в трепещущий звук сломанной флейты. Где ты камень не скажет, камень хранит секреты. Под него и вода не течет, разве что дождь. Разве что чудовищный ливень. Чаша опрокинута в рот, сам себе вождь, сам себе камень.

Осень в карандаше

Пейзажных дел, увы, не знаток. Жаль: краски — Моне-Сёра. Но каждый сверчок свой шесток занял еще вчера. И вот он — мой вкопанный в землю шест, высшая точка сфер. Хотя это тоже красивый жест, саркастический взгляд химер. Пейзажных дел не мастер, увы. «Кодак» — не тот подход. Тень от упавшей вчера листвы камера не возьмет. Не угадает сплетенье жил в кленовых ладонях дня и то, чем я так всегда дорожил, и самого меня. Пейзажных дел не любитель, увы, Не вижу простейших черт. Мне лишь поворот твоей головы и чем тут не шутит чёрт. А если ничем не шутит, как знать… Химеры хранят секрет: будет ли осень страдать не знаю, я не эстет. И не ценитель пейзажных дел, я не замедлю шаг возле берез обнаженных тел, когда их ласкает мрак, когда от контраста света и тени можно сойти с ума… Но где-то в долине твои колени, похожие на дома, манят в свое между тем, нежданно, не открывая глаз, манят сорвать поцелуи с тайны, не удостоив фраз. Пейзажных дел, увы, не мастак. Жаль. Краски — Мане, Ван Гог. Растут деревья, замедлив сок, как мы замедляем шаг.

* * * Как ты? не простыла? не заждалась лета? факты говорят, что осень не будет долгой. Такты путает дождь. Вдоль по парапету несет листья своей дорогой. в Гану или куда-нибудь в чисто поле, странно, что с этим связано чувство грусти. рвано тянутся мысли. На антресолях преет зима в кислой капусте. пиво не выбивает из равновесья, криво, однако ложится кисть на краски, ты даже не знаешь, что красива, и часто ходишь без маски. как ты? я постигаю строй сонета, факты говорят, что это бесперспективно. но что-то должно быть достойно цвета твоих темно-синих, спонтанных и дивных…

Осенняя любовь.

Когда птицы собираются в стаи, Выхожу на берег реки. Чувствую будущий снег. Остаюсь. Руки в карманах. Сваи Это то, что забито навек: Ты. Ветер стучится в виски.

Напрасно само стремление в небо, Оторванность от земли Привлекательна, но бесполезна. Казалось бы — выпей, закуси хлебом, И вот она, твоя бездна, Сделай шаг, не скули.

Долгие проводы — лишние перья, Выпавшие из крыла, Необходимые для полета. Просто выдохнув дверью, Оставив пустоты, Ты снова ушла.

Птичий крик. Эхо сразу теряется где-то: Мы живем не в горах. Пустыри поглощают все звуки. Интересно, во что ты одета И не мерзнут ли милые руки Не в моих одиноких руках?

Одиночество

Одиночество неделимо, неделимо ни с кем, ни на что. Просто кто-то проходит мимо, запахнувшись в свое пальто,

и торопится в глубь туннеля, где повешен фонарь на крюк и мерцает так еле-еле и не требует чьих-то рук.

Одиночество неделимо на секунды, часы, минуты, мимо тихих развалин Рима пролегают его маршруты.

Мимо тихих развалин Рима в неизведанность пустоты. Когда кто-то проходит мимо, я все думаю: это ты.

Одиночество неисчислимо в листьях клена, в порывах ветра, когда кто-то проходит мимо, до него не хватает метра.

До него не хватает шага, до него не хватает крика, когда рвется листвы бумага, не найдешь больше места стыка.

Остаются лишь листья клена, римской цифрой ложась под ноги. Из-под низкого капюшона плохо видно изгибы дороги.

Среди тихих развалин Рима глухо рвутся чьи-то шаги, просто кто-то проходит мимо, не коснувшись ничьей руки.

Дедал

Ты ушла, Вечер пахнет цветком гиацинта И змеей заползает в мой мертвый стакан. Как дела? Эхо бродит в ходах лабиринта. Как дела… Я влюблен и, мне кажется, пьян.

Я влюблен в гиацинт, В его цвет темно-зимнего утра И в стакан, отдающий холодным стеклом. Лабиринт Это где-то вдали, в лепестках перламутра… Отчего же, скажи, Минотавр со мной здесь, за столом?

Нет числа Дням из ветра, из снега и ливней. Может, всё зашвырнуть — и в кино? Ты ушла. Может быть, я и стал чуть наивней, Только мертвый стакан — это мертвый стакан всё равно…

Жаль одно: ты не видела новые крылья. Всё на воске, как в давние дни. Чу… Окно Уже манит в себя эскадрилью… Извини.

Нет черты, за которой нет слез лабиринта. Можно строить его, можно просто сидеть у окна. Только ты Не забудь: вечер пахнет цветком гиацинта. Это значит — весна…

* * *

Солнце село за вершины вязов, И скамейку в парке затенило. Дилан Т. на томике рассказов. Ты в разъездах. Только б не простыла.

Верный друг мой в поисках алмазов, Верный конь мой на лугах под ветром. Дилан Т. на сборнике рассказов. Ты в разъездах. С каждым километром

От меня всё дальше, всё нежнее… Сердце? Или выжатая губка? С каждым днем становится южнее Стрелка компаса в душе моей, голубка.

Твои ботинки

Метафора ложится в руку и выскользает из руки как тень. Ни шороха, ни звука, ни зги, ни дальних стран, ни ветра в поле, ни расписанья поездов на юг, ни радости, ни боли, ни нужных слов, ни детских сказок, где картинки весь мир — а буквы — ерунда, ни счастья, чтоб твои ботинки не уходили никуда.

А ты говоришь — лето…

А ты говоришь — лето… На холод наложено вето, и словно в ветер одета та, которая читает с листа мои мысли, считает до ста, слонов, перед тем, как уснуть, чуть-чуть надувая губы. А ты говоришь — трубы… и ломит железом зубы, когда в тебе умирает горнист. Я — оптимист, софист, кубист в отношенье рисунка: одобряю еще две экспрессии Мунка и жирафа у Пиросмани. Все остальное — из расчета: money на квадратный метр изящной длани и за вычетом взора пугливой лани дает искусство. На душе пусто. Поверь мне — действительно пусто. Та, что читает с листа мои мысли, опять занята, и ее неразобранность снов, череда все тех же слонов это весь мой улов в этот поздний час. А ты говоришь — лето…

* * *

Слова не долетают по губам читаю смысл чеширский кот что скажешь мне перед дорогой? мур-р…ашки по спине от тишины хоть полстакана грога плесни в живот тоска пройдет но до весны так далеко ты в рукопись мою вписал свои слова мур-р-р…а ты скажешь, мне ж было дорого как мало что мне дорого теперь когда твоя улыбка догорит в моем больном воображенье скажи тем, кто придет ребенок спит он съел варенье перед сном и спит вы слышите дыханье? допей вот грог стаканы я помыл исчезнем оба по команде три но ты потом не говори что я когда-то был

***Л. С.

С губ сними поцелуй. Он, как снежинка, ждет твоего тепла, чтобы превратиться в каплю, не быть больше в себе, в себе одном. Виноградная гроздь не одинока, и все же спешит стать вином, потому что вино — это больше, чем просто терпкость. Оно раздвигает пространства, и близость юга протяни руку, с ладони отпусти мысли. Они выберут сами розу ветров, и ты вспомнишь, что в этом твое детское счастье: подставить щеку, и любовь побежит по ней, как капля дождя по стеклу с той стороны. С губ сними поцелуй. Он никого не ждет. Он твой, как и те города, которые я подарю тебе в самый будний из дней. Иначе в них мало толка.

В кафе

Никто не расскажет тебе о тебе И мне обо мне — никто. Я молча доем никудышный обед, Так и не сняв пальто. Мне будет неловко потребовать счёт, Как будто за чьи-то мечты. И время в стакане уже не течет, И я не теку, и ты. Никто не расспросит тебя обо мне, Меня о тебе — никто. Лишь тени в этом царстве теней, А это не то, не то…

Зачем всё это

Зачем всё это Скажи мне хоть ты. Колонны, аркады, сфинксы, мраморные киты, Хрустальные колокола — девятое чудо света… Резьба по резьбе Я больше не вижу граней декора. Какой-то безумец рисует Тибет На стенах вечного коридора, Я знаю, ты мне объяснишь Внутреннее пространство. Зачем это всё: Прага, Мадрид, Будапешт, Париж… Ведь есть постоянство Ветра, дующего на юго-восток, Влюбленного в зной и в восходы солнца над морем. Только и он одинок На цветном мониторе Космоса, живущего по законам Когда-то сгоревшей мечты. Зачем всё это — затерянная по чужим телефонам, Скажи мне хоть ты. К чему парапеты, гранит, абажуры в залах Подсвечники и мечи… Почему мое сердце стучать устало И всё же стучит. Стучит…

Дания

Да…ния. Да. Не я. И не ты, мой Горацио, будешь на тех площадях, где салют. Разводные мосты Никуда не ведут. Даже в небо, хоть кажется — это и так, Или это итог… Или это… и туго Затянута где-то петля. Помолчим. Я купил камертон, нота ля Так протяжно, красиво звучит.

Да…ния. Да. Не я. И не ты, мой Горацио будешь смотреть фейерверк Из вип-ложи зевак. Да, сегодня обычный четверг, Хоть и кажется — это не так, Или это итог. Или это… И туго Затянутый галстук. Мерси. Помолчим. Я купил камертон. Нота си Так протяжно, красиво звучит.

Понравилась статья? Поделиться с друзьями:
Добавить комментарий

;-) :| :x :twisted: :smile: :shock: :sad: :roll: :razz: :oops: :o :mrgreen: :lol: :idea: :grin: :evil: :cry: :cool: :arrow: :???: :?: :!: