Дмитрий Бавильский. Роман с коронавирусом

На днях Дмитрий Бавильский, автор книг «Едоки картофеля» и «Ангелы на первом месте», вышел в финал премии для литературных критиков «Неистовый Виссарион», а до этого — опубликовал новый роман «Красная точка» и завершил работу над итальянским травелогом «Желание стать городом». О том, почему «Красная точка» работает как машина времени, что такого современные писатели забыли в прошлом веке и как создавать путеводители в эпоху твиттера, Дмитрий Бавильский рассказал редактору «Литературно» Арине Буковской. 

Вы как-то назвали роман «Красная точка» главной книгой жизни — еще до того, как он был написан. Сейчас текст завершен и опубликован. Есть ощущение, что главная работа жизни выполнена?

Пока «Красная точка» опубликована частично. Отдельные фрагменты ее разошлись по разным журналам и сайтам, и читателю сложно все собрать воедино, поскольку разные части романа выдержаны в разном ритме, а общий замысел складывается только, если пройти весь путь вместе с персонажами и страной до самого эпилога, в котором дух Галины Старовойтовой, наконец, объяснит, что же, собственно говоря, с нами всеми происходило и происходит. Несмотря на то, что действие «Красной точки» происходит в 1978-1999 годах, написан роман для того, чтобы показать своим современникам, откуда растут наши сегодняшние проблемы. То есть у книги масса опций, но одна из важнейших — показать, как мы потеряли свободу, не успев обрести ее как следует. На самом деле, «Красная точка» — первая часть эпопеи, для которой я задумал еще несколько автономных книг, поэтому я до сих пор считаю, что, да, этот труд может вполне меня пережить и остаться свидетельством о времени, в котором мы все жили.

У книги масса опций, но одна из важнейших — показать, как мы потеряли свободу, не успев ее обрести

А какие еще опции вы имеете в виду?

Важнейшая функция «Красной точки», начинающейся как традиционный роман о «годах застоя», чтобы затем незаметно вырулить на оригинальные жанрово-технологические материи, служить машиной времени для моих соседей по поколению. Наш опыт — одной ногой в социалистическом прошлом, а другой — в псевдокапиталистическом настоящем — уникален. Поэтому многие мои сверстники постоянно оборачиваются назад — то ли в ностальгии, то ли из-за сильнейших проявлений стокгольмского синдрома, но прошлое для нас — важнейшая константа измерения настоящего, настолько все мы травмированы полной сменой жизненных координат. Травма стояния на голове не проходит и постоянно зудит в подкорке установками, какие в нас с детства вкладывала советская школа. Поэтому мне важно было построить «Красную точку» как вполне материальный аналог машины времени.

Как вы этого добивались?

Для этого нужно было не только собрать и выразить бытовой и жизненный опыт «времен застоя», который бы опознавался каждым как свой родной (для этого я проводил большую исследовательскую работу, растянувшуюся примерно года на три), но и с помощью некоторых технических и интонационных ухищрений создать внутри книги ритмические структуры, которые воздействуют на читателя не только как умозрительные, но и вполне физически ощутимые объекты. Я осознанно выстраивал роман, который бы пульсировал как нечто вполне материальное. Как музыка, забирающая нас своими волнами.

Многие мои сверстники постоянно оборачиваются назад — то ли в ностальгии, то ли из-за сильнейших проявлений стокгольмского синдрома, но прошлое для нас — важнейшая константа измерения настоящего, настолько все мы травмированы полной сменой жизненных координат

У «Красной точки» масса уровней и этажей — так вот на каждый из них я цеплял самые разные опции: от сугубо личных до творческих и технологических, когда одновременно заряжены и осуществляются десятки параллельных процессов — вот знаете, как кабели в тоннеле метрополитена, которые тянутся параллельно движению состава.

Публиковать «Красную точку» отдельной книгой планируете?

Я веду переговоры с одним издательством, но пока все под вопросом, поэтому говорить об этом преждевременно. Вдруг не срастется.

Есть мнение, что современные российские авторы пишут о чем угодно, лишь бы не о сегодняшнем дне — в основном о XX веке, конечно. Как вы думаете, когда мы отработаем травму прошлого столетия?

То, что нынешние писатели продолжают обращаться к опыту прошлого, причем как близкого, так и дальнего, говорит о том, что он еще не проработан. В нашем обществе нет инстанций, которые бы могли дать точные определения тому, что происходило с Россией и СССР в ХХ веке. С другой стороны, настоящее плохо поддается фиксации, особенно если это не жанровая литература — почти всегда нужна хоть какая-то временная дистанция, чтобы опыт прошлого отстоялся: даже великие тексты Достоевского и Толстого написаны с дистанции. Это теперь, вечность спустя, они кажутся выросшими из актуальной реальности, но можно легко посчитать, какой период миновал между наполеоновскими войнами и годами, когда Толстой складывал «Войну и мир». Ловить современность проще жанровой литературе, базирующейся на схемах. Именно поэтому ей все равно, что в эти схемы забивать, прошлое, настоящее или будущее.

Настоящее плохо поддается фиксации — почти всегда нужна хоть какая-то временная дистанция, чтобы опыт прошлого отстоялся

А литература нового времени есть всегда, она никогда не переводилась. Хотя, может быть, и не в виде художественно законченного произведения, но документального сырья, которым переполнены блоги и соцсети. Кстати, вполне возможно, что завтрашняя литература и будет большей частью произрастать именно на территории интернета. Время постоянно ускоряется, количество информации растет, внимания становится все меньше, оно все больше и больше рассеивается. Способы потребления словесности, безусловно, меняются. Они уже сейчас не такие, как в доинтернетовскую эпоху. Ну, а дальше «черты нового» будут только нарастать и радикализироваться.

Вы только что завершили работу над книгой об Италии. Расскажите о ней.

Для издательства «Новое литературное обозрение» я делал по просьбе редактора Галины Ельшевской, ведущей серию «Очерки визуальности», итальянский травелог «Желание стать городом». Две осени назад я проехал три десятка итальянских городов в Ломбардии, Венето, Умбрии, Тоскане, Марке и Эмилии-Романии. До этого у меня выходил «Музей воды», дневник, который я вел покуда осваивал Венецию, день за днем посвящая обходу ее церквей и музеев — принципиально описывая лишь то, что доступно любому туристу, были бы только время да желание. Теперь пришла пора других исторических и культурных центров Италии, позволяющих сделать такую многообразную, многоэтажную книгу — немного нон-фикшн, немного фикшн, слегка документальный роман, отчасти документ.

Рекомендуем:  Союз Евтерпы и Харона. Стихотворный Орск

Вот и еще один довольно необычный жанр.

Да, мне кажется, что самые интересные пути развития словесности лежат через смешение разнонаправленных жанров и дискурсов. Такие конструкции позволяют объединять прикладной интерес (мои травелоги можно ведь использовать в качестве субъективного путеводителя) и отвлеченные литературные материи, решая массу попутных вопросов. Люди прячутся за фактуру, когда им нечего сказать по сути. Мои травелоги, с одной стороны, оказываются частью единого информационного поля, добавляя к старым книгам, сайтам и путеводителям дополнительную правду одного, совершенно отдельного человека, а с другой — это жанровый и информационный эксперимент. Так как паломничество по общеизвестным достопримечательностям нужно мне не само по себе, но как игра, в которой можно сэкономить на объяснении сюжета — ведь все знают, что такое Венеция, чем славна Пиза и каковы особенности историко-культурного развития Сиены, выразившиеся в специфике ее живописной школы.  Для меня эти итальянские дневники ­— книги о восприятии действительности современным человеком, которое, на мой взгляд, имеет некоторые особенности.

В чем же тогда современность вашего подхода к травелогам?

У новой книги есть подзаголовок «Итальянский дневник эпохи Википедии и Твиттера». Наличие «Википедии» позволяет срезать с текста жир лишних энциклопедических сведений — любой современный травелог устраивает себя как дополнение к бесконечному количеству первоисточников и других медиа. Твиттером следует пользоваться для того, чтобы сохранить свежесть своих впечатлений — ведь чем меньше проходит времени между непосредственным восприятием и его записью, тем такой текст ярче, четче и оригинальнее. Впечатления имеют тенденцию к окаменению. Они теряют внутреннюю гибкость, схематизируются, бледнеют.

Наличие «Википедии» позволяет срезать с текста жир лишних энциклопедических сведений — любой современный травелог устраивает себя как дополнение к бесконечному количеству первоисточников и других медиа

Именно поэтому путевые впечатления в этой книге имеют три агрегатных состояния. Во-первых, немедленные записи в режиме «стоп-кадра» на месте. Во-вторых, вечерние заметки «перед сном», обобщающие маршруты одного дня и очередного города. В-третьих, это «аналитика» и «попутные песни», накапливающиеся к концу поездки или каждого конкретного периода. Из всех событий и достопримечательностей, которые валились на меня несколько месяцев, в количествах, превышающих любые человеческие возможности, я выбирал собственные «кротовьи норы», предлагая читателю выработать свои идеи для путешествия. В-четвертых, это позволяет соревноваться с предшественниками, которые посещали те же самые места много веков до меня. Это тоже интересно сравнивать — то, что возникло в наши времена с тем, что столетиями остается неизменным.

И какова же Италия Дмитрия Бавильского?

Первая фраза моего нового итальянского травелога — «Никакой Италии не существует»: конечно, любое путешествие оказывается вглубь самого себя. Для того и ездим, чтобы выпасть из привычки и актуализировать внимательность. Есть мнение, что весь литературный проект Льва Толстого вырос из одной ранней попытки описать один свой мартовский день. Описывать можно все, что угодно — Джойс взял и описал один день из жизни обычного Блума. Вопрос в том, для чего это делать. Например, в юности меня сильно перепахала феноменология Гуссерля, и мне до сих пор важна тема интенциональности, то есть направленности сознания на объект.

Первая фраза моего нового итальянского травелога — «Никакой Италии не существует»: конечно, любое путешествие оказывается вглубь самого себя. Для того и ездим, чтобы выпасть из привычки и актуализировать внимательность

Интенция никогда не бывает чистой и незамутненной: на картину в музее смотрит человек определенного пола и возраста, голодный или сытый, спокойный и здоровый, но, может быть, раздраженный дорогой до музейного зала, впечатлениями дороги, попутчиками, встречами с ними, съеденным бифштексом. Все это обычно в классических травелогах опускается, точно авторы едут паломничать ради каких-то безусловных шедевров или же описания карнавала. Муратов, на которого вынуждены ориентироваться все русские путешественники в Италию, подробно описывает историю средневековых городов и сияние сиенской школы, но почти не упоминает бытовых обстоятельств своих перемещений. Изредка, правда, он упоминает марку автомобиля, используя при этом местоимение «мы»… Муратов создает умозрительную и достаточно искусственную композицию культурного путешествия, как бы висящего в облаке.

У вас была другая цель?

В отличие от Муратова или Ипполитова, я даже не стараюсь сделать вид, что искусство интересует меня ради искусства: скорее, путешествия напоминают мне болезни, которые мы должны вылечить. Мне хотелось создать текст, который обволакивал бы читателя и переносил его зачем-то на Апениннский полуостров, который, таким образом, становится на время чтения местом конкретной человеческой жизни. Я знаю, что мои читатели обладают повышенной степенью осознанности. Они знают, зачем им тратить время на такую книгу, предпочитая ее всем другим. Поэтому одна из важнейших моих задач — соединить трепет сиюминутного с некоторыми типическими чертами сознания современного человека. Чтобы книга насыщала не только экфрасисами и экскурсиями по замкам и пинакотекам (художественный музей это всегда автопортрет города, поэтому портретная галерея итальянских городов оборачивается в книге чредой музеев), но и всем объемом переживаний моих соседей по времени — социальных, политических и, разумеется, экзистенциальных, раз уж любое путешествие — это попытка убежать от смерти.

Анализ впечатлений от чужой страны влияет как-то на восприятие собственной?

Это само собой. Любые русские книги — они о России, какой бы Марс с Венерой не описывали. Чем плотнее вгрызаешься в Италию, тем четче книга выходит о том, что ждет паломника дома. И чем хуже положение дел на родине, тем сильнее возрастает значение таких книг, способных вплетаться в интернет-серфинг, встраиваясь между поиском картинок, наблюдением за спутниковыми картами и какими-то своими культурными интересами. Утешение — важнейшая функция искусства, а мне своим травелогом хотелось дать людям лишний повод выпасть из повседневности. Заинтересовать читателя теми или иными картинами или коллекциями, городами или архитектурными комплексами. Тут надо понимать, что я не искусствовед и не историк — я восприниматель, дающий органы своих чувств в аренду читателю.

Рекомендуем:  Мифологические персонажи в системе мировоззрения коми-пермяков

Любые русские книги — они о России, какой бы Марс с Венерой не описывали. Чем плотнее вгрызаешься в Италию, тем четче книга выходит о том, что ждет паломника дома

То есть, если человеку не нравится в России, вы предлагаете ему почитать вашу книгу об Италии и утешиться?

Я пытаюсь выйти за рамки одномерного текста, чтобы восприятие книги стало объемным, физическим и физиологическим даже. Тщательное выстраивание ритма, выходящее в моей работе чуть ли не на первое место (при том, что я не пишу «ритмической прозы») необходимо мне как раз для «материализации сновидений». Не для каких-то там отвлеченных эстетских задач, но чтобы обеспечить читателю режим полного погружения в одиночное плаванье, понимаете? Тогда травелог не только утешает, но и насыщает, так как человек принимает его колебания и излучения, точно загар или же музыкальные волны, рассеивая их по своему организму. Вбирая их своим существом.

Присваивая такие тексты, читатель автоматически становится их соавтором. Я осознанно превращаю «Желание стать городом» в сырье, в подспорье для идей, вызревающих в чужой голове. Нужно превратить путешествие во фрагменты пазла, которые каждый может пересобрать в собственном порядке, ведь именно базовая демократичность является важнейшей особенностью современной литературы. Автор уже не нависает над своими читателями, подобно демиургам прошедших времен, но идет с ними вровень, а то и попросту обслуживает чужие интеллектуальные потребности. Для нынешнего писателя нет ничего слаще, чем умереть в своем собеседнике. Ну, или раствориться в чужом сознании так, чтобы читатель был уверен, что до сокровенных открытий дошел сам.

Коллаж: ГодЛитературы.РФ на основе фотографии из фейсбучного аккаунта Бориса Кутенкова

Журнал «Новый мир» публикует новейший «дневник писателя» — «записки из самоизоляции» Дмитрия Бавильского. Оперативность для толстого литературного журнала доселе неслыханная! И показывающая, что действительно «из самоизоляции мы выйдем другими». С разрешения автора и редакции журнала мы публикуем фрагмент этих записок. Полностью — читайте в «Новом мире» № 5/2020. А потом — и в № 6.

Дмитрий БавильскийИз-под маски. Коронанарратив

«Новый мир» № 5/2020

Во время мартовского дождя

Просто я не знаю, как надо писать о современности текущем моменте.

И никто не знает.

Главное делать строчки короткими и между абзацев пускать воздушок, чтобы глаз не уставал от цифровой ряби не экране (мало ведь кто теперь читает книги и тем более журналы на бумаге).

Просто теперь, когда появился вирус, все человечество подключилось к одной, общей на всех, сюжетной рамке.

Все сюжеты из традиционного каталога устарели, и мы теперь занимаемся кустарным изготовлением рам.

Внутри них любые материи автоматически складываются в наррации.

И я вижу, как многие коллеги в своих дневниках и блогах начинают заново изобретать хроникальные жанры.

Действительно ведь, общая беда, да к тому же имеющая не только пространственную, но и временную протяженность, мирволит сублимации массового сюжетонастроения.

Обычная жизнь обращается в рассказ, состоящий из значимых подробностей и деталей, подсвеченных опасностью.

Помимо прочего, это позволяет нам справиться со своими страхами или хотя бы растерянностью: не одно, так другое, сегодня или вчера, посещало каждого из нас.

Никогда такого не было, и вот опять.

Все боятся за себя или друг за друга, за родных, относящихся к повышенной зоне риска, куда теперь относят людей самых что ни на есть достойных да заслуженных.

СПИД тоже поначалу называли «раком для голубых», а в ситуации с коронавирусом человечество первоначально убеждало себя, что эта болячка прилипает лишь к китайцам, затем — что только к старичкам, постепенно осознавая, что этот колокол колотит по каждому из нас.

Сейчас я пишу эти полуночные строки, и он колотит и по мне тоже.

Хорошо писать хроники постфактум (а они обычно так и делались ведь, выжившими), когда все закончилось и сердце успокоилось общепринятой моралью, однако развитие средств связи и прочих технологий отныне позволяет плести паутину прямо из эпицентра, пока еще, правда, не осознающего себя таким.

Видимо, это такой, что ли, лексически избыточный SOS?

И раз уж зимы в Москве совсем не было, то объявить ее окончание можно будет только когда эпидемия иссякнет?

Еще из столицы писал самодовольно в Фейсбук, что, мол, не все из нас дотянут до весны, поэтому теперь в голове у меня путаница из времен года и всяческих опасений, которыми мы и роднимся внутри текущего момента, неожиданно проявляющего все свойства толщи с внутренним постоянным давлением.

Гречка vs колбаса

Возникло ощущение, что коронавирус — не столько про биологию, сколько про информацию, точнее, про их связь и мутацию, раз уж мы живем сегодня в «цифровую эпоху» (другие называют ее «пост-травматической», третьи — «пост-информационной»), постоянно затевающую шашни с разными подвидами глобализации, которая то с одной стороны подойдет, понимаешь, то с другой подкрадется.

Некоторым кажется, что главная защита от вируса — ничего не знать о пандемии, ну а иммунитет от заразы, соответственно, вырабатывать успокаивая собственную панику.

Не покупая гречку.

Не покупая гречку.

Не покупая гречку, которая стала продуктом-символом, каким раньше была колбаса. Символ — это всегда серьезно и говорит о тектонических сдвигах коллективного бессознательного.

В моем детстве на заборах писали одно трехбуквенное слово, а теперь, так же массово, пишут совсем другое: с тех пор как наступила относительная (относительная беспросветной власти КПСС), но свобода, а души и тела наши отпустили на покаяние, первоочередными стали вопросы социальной ранжированности. Именно поэтому «х…» уступил место «лоху».

Тем более что в условиях выживания секс, если верить статистике и Екатерине Шульман, интересует людей все меньше и меньше, а самоощущение все больше и больше.

Рекомендуем:  Упражнения в бытии. Ольга Балла. Семь искусств

Теперь ведь в основном не нарушают, но устало констатируют.

Вскрывают (правду) и доносят (истину) не нарушая, но утверждая и нарушая через утверждение, поскольку самоопределения наши (да и не наши тоже) все сильнее и чаще переходят из реального мира в информационный. В умозрительный.

Шанс на стужу

Так как зима на Урале выдалась снежной, то здесь она все ж таки была и теперь плавно, хотя и нехотя, переходит в весну — это дает нам шанс на то, что в местах ненарушенного природного цикла коронавирусная эпидемия пройдет на спаде. Притушенно.

Правда, как только стало известно о том, что вирус боится тепла, в Челябинске резиной начали растягиваться заморозки.

Впрочем, с морозом и стужей моего детства, совсем как в финале феллиниевского «Амаркорда», эти минусовые температуры не имеют ничего общего: чтобы осознать, из чего возникают особенности парникового эффекта, достаточно послушать любое выступление Екатерины Шульман, где она рассказывает про глобальный тренд уменьшения насилия, роста ценности человеческой жизни, ну и мира во всем мире.

Снежные массы просевших сугробов, вытягивающие из себя ручьи, превращают нашу улицу в вид Земли сверху, точнее, в панораму из космоса непроходимых горных кряжей, систем невеликих озер, состоящих из непрозрачной мути и грязи, которым сложно подобрать метафору и которая больше всего любит течь и разъезжаться, оставляя следы на джинсах.

Как только — так сразу.

Ширится, растет заболевание.

Геополитика геотегов

И только количество поселковых геотегов остается прежним — а если постоянно пользоваться Инстаграмом или же swarm, то это может стать важной информацией и даже характеристикой дополнительной (дополненной) реальности места, раннее небывалой.

Может быть, и косвенной, да ударной.

С геотегами вообще интересно: мало кто обращает внимание, что вообще-то они про сознательность населения, пассажиропотоки сторонних и про общую цивилизованность местных, проявляющуюся как в использовании гаджетов и социальных сетей, так и в возможностях к рефлексии, то есть самоотстранению. Чем важнее место, тем локальнее его обозначения и больше их плотность. Ну, и наоборот: в Челябинске есть такие территории, по которым можно долго идти, пока геотег не сменится на соседский.

Кстати, в некоторых местах Сокола и Аэропорта, где я обитаю в столице, тоже ведь замечаются этакие аномальные зоны информационной гомогенности, или же попросту «пустоты». Некоторые из них, между прочим, связаны с выходами на Ленинградку, где народа и транспорта всегда больше, чем хотелось бы.

Но Челябинск-то и вовсе все еще не прорисован. Практически не нанесен на карту, поэтому можно сказать, что пока он везде и всюду — мой родимый «промышленный и культурный центр»: «Когда говорят о России, я вижу мой синий Урал» (Мустай Карим).

Набережная исцелимых

Самую дробную картину реальности через геотеги я наблюдал в Венеции. Наблюдал — значит останавливался, сознательно делал замеры, анализировал.

Особеннейший частокол чекинов здесь, разумеется, возникает на площади Сан-Марко, где, если снимут карантин, можно будет обнаружить в своих программах детальную опись практически всех ее реалий.

Меня совсем не возбуждают виды пустой Венеции, которую так часто показывают в весенних новостях примером того, как коронавирус изменил всеобщее расписание, практически отменив поточный туризм. Хотя, разумеется, нынешняя опустошенность ее — аттракцион особой эксклюзивности, совсем уже болезненной и извращенной. Но если на нынешние венецианские (римские, флорентийские) реалии смотреть как на аттракцион, то он оказывается максимально далеким от правды пост-травматической эпохи, где людей всегда должен быть избыток (особенно паломников из Азии) и все максимально разложено по полочкам дефиниций.

Так вот как раз на этих полочках Венеция давным-давно отвечает не только за романтику и каналы, но и за дополнительную скученность толп, дающих возможность сгруппироваться на своем одиночестве только в районах, на контрасте сторонящихся муравьиных троп.

Из-за особого расположения и повышенной востребованности (потому что стала символом) Венеция, во-первых, служит всеобщим примером, во-вторых, опережает другие города и страны в проживании собственной участи. Несмотря на видимую отсталость и даже законсервированность (впрочем, ошибочную, ибо ползучий ремонт всего здесь не останавливается ни на минуту, уподобляя Венецию кораблю Тезея), Светлейшая диктует тенденции нашего светлого пенсионерского послезавтра. Вот почему новости и видеоблогеры так любят неосознанно подпитываться от Венеции непрямой актуальностью. Впрочем, о том еще Аркадий Ипполитов говорил: «Так что Венеция, дорогой читатель, никакой не город прошлого — Венеция город будущего, и в Венецию надо ехать будущее изучать, а не рыдать над прошлым…»

Вещество гибридности

Наше время — эпоха видимых конфликтов и прямых противопоставлений, а если что-то не поддается описанию, то мгновенно обзывается «гибридным».

Но толком понять, что это такое, практически невозможно. Гибридное сейчас — серая зона неразличения и скотомизации; то, что невозможно пощупать, и оттого кажущееся вдвойне опасным.

Я тоже заметил (а уже и невозможно пропустить, когда Голливуд возглавляет всемирный заговор, направленный на тотальное понижение и упрощение) снижение заковыристости сюжетов и объяснений, прямую логику ярмарочных увеселений и площадных представлений даже и в областях, традиционно считавшихся убежищами сложности. Скажем, в поэзии, в прозе или в музыке, перестающей быть музыкой и превращающейся в ритмизованный шум. Впрочем, и ритм этой музыки теперь затухает.

Стремится раствориться в сумерках гибридности.

В невыразительности всеобщего самовыражения.

Вот еще что важно (из ощущений последнего времени): увеличилось количество и траффик процессов, текущих мимо нас в непонятном (а значит, неприятном) направлении. Возможно, возраст сказывается, но идти в ногу со временем практически невозможно. Причем никому.

Наша эпоха состоит из отставаний (иной раз критичных, иной — спасительных) и несовпадений с «логикой текущего момента». Раньше мы тоже двигались (спасибо Пелевину за формулу) из ниоткуда в никуда, но со всеми остановками и задержками, позволяющими фиксировать изменения очередного переходного периода, останавливаться, делать замеры, изучать, но теперь все течет одномоментно и как бы в разные стороны. Замечали, что чем больше изменений, тем все прочнее схватывается, оставаясь как вчера?

Понравилась статья? Поделиться с друзьями:
Добавить комментарий

;-) :| :x :twisted: :smile: :shock: :sad: :roll: :razz: :oops: :o :mrgreen: :lol: :idea: :grin: :evil: :cry: :cool: :arrow: :???: :?: :!: