Владимир Коркунов

Владимир Коркунов Кратковременная потеря речи

В нас всех богов укрыты семена,

желанья ген и здесь же ген смертельный;

так кто ж он, оторвавший слово от вещей…

Готфрид Бенн   Перевод Н. Болдырева.

Представляя книгу Владимира Коркунова, мы вводим читателя в ситуацию захватывающую и драматичную. Прежде всего заметим, что книга написана непростым языком. В нём разрушены синтаксические связи, отдельные фрагменты стихотворения словно плавают в общем смысловом поле, не соотносясь, на первый взгляд, с другими его станцами, рифмы отсутствуют, логика линейного повествования снята, что заставляет нас вспомнить принципы «проективного стиха», выдвинутые в прошлом веке Чарльзом Уолсоном.

Но по мере прочтения книги возникает несомненное, хоть и не явное ощущение, что эта «расколотость» стихотворений, их затруднённость, накапливаясь, неожиданно и непонятно каким образом, отсылают нас к собственному, почти забытому, но крайне важному и глубоко личному опыту.

Более того, постепенно становится ясным, что отсыл этот адресован не к каким-то периферийным эпизодам наших воспоминаний, но к чему-то неотменимому, к чему-то родному, без чего мы себя не мыслим ни как «культурная единица», ни в качестве неповторимой личности с её уникальным и даже интимным опытом проживания собственной судьбы.

И это сочетание выверенной неясности поэтического языка и ощущения неотменимости сказанного, более того, его «родственности», его обязательности для нашей собственной жизненной линии создают ситуацию, в которой читатель претерпевает некоторое драматическое напряжение, участвуя почти что в магии, связанной с погружённостью читающего сразу в два потока – социальный и конвенциональный, выдуманный людьми, если можно так выразиться, и природный, нерукотворный, не выдуманный, данный. Эти два вектора – природный и политический (урбанистический) – находятся в непростых и напряжённых отношениях:

  облако ставшее городом и город под ним     перебрасываются сообщениями по оптоволоконной сети дождя     воюют вгоняя друг в друга трезубцы молний и тополиные кинжалы ракет     устанавливают и рвут дипотношения сталкивая самолёты и птиц в зонах политической турбулентности снова и снова разбиваясь  

Облако (природа) и город (социум) воюют, сталкивают самолеты и птиц, молнии и ракеты. Но обозначенная война, как и большинство войн, приводит к взаимозависимости «враждующих сторон» – в попытке найти единство, найти общее слово и возможность обозначить его.

Поэт прослеживает этот конфликт отчасти как конфликт нового слова с его изменившимися за последнее время функциями, с тем, несозданным, вложенным в нас от рождения, «от природы», с тем, что социум напряжённо пытается отменить, для того, чтобы взять на себя основные функции жизни, которые раньше обеспечивала (и продолжает во многом обеспечивать) природа: зачатие, дыхание, язык, земное притяжение, хлеб, биение сердца. Насколько хорошо это ему удаётся, подменяя собой и своим языком «язык природы», мы хорошо знаем. И зачатие, и дыхание, и хлеб, и биение сердца становятся воспроизводимыми при помощи техники, а языки возникают и множатся, обслуживая новый мир – от романтического нефункционального эсперанто до прагматического языка компьютерщиков или политтехнологов.

«Слово – явление жизни, а не языка», – настаивал В. Шкловский. Изучается оно лингвистикой и философией, но ни от философов, ни от лингвистов оно не происходит, не рождается, уходя в собственную неопознанность возникновения.

Тем не менее, природа слова претерпевает последние десятилетия интенсивные натиски и деформации, следуя в этом, что знаменательно, за природой самого человека, существа одновременно и природного, и социального.

По сути, произошла вещь простая – и человек, и слово всё более утрачивают свою таинственную самоценность, выходящую за пределы лингвистики и вообще за языковые пределы, становясь всё более и более «функциональными и “отдельными” объектами», ценность которых воспроизводима и может быть определена как успешность функционирования слова и человека в той или иной прагматической ситуации.

Проще говоря, и слово, и человек утрачивают на глазах свою изначальную «символическую природу». Они больше не отсылают к неизречённой своей и главной части, всё больше становятся не символами, а знаками. Ибо символ, несмотря на то, что содержит в себе жизненный исток, слишком громоздок для логики, для быстрого и эффективного использования. Вещи природы и «вещи» языка расходятся.

Книга Коркунова – это отчаянная, сопряженная с болью попытка это расхождение (слова и вещи) преодолеть. Его всё ещё живые слова ищут возможности (поистине в своей интенции – космической) воссоединиться с вещами этого мира в ситуации, когда орган воссоединения почти что утрачен, почти что отмирает:

  рыба-рыба-повитуха намотай на плавник пуповину слов и читай белое между строк     выбрасывай на берег мальков волны отнесут к пристани боли где в снастях запутались имена  

(курсив мой. – А.Т.)

Кстати, мастерство метафоры в книге порой виртуозно:

  доска за которой обрывается голос выводит себя из игры комната внутри чужого тела точная копия его присутствия в ней  

В поэзии Коркунова попытка удержать «снастями стихотворения» имена, теряющие свой прежний смысл, происходит как усилие внешнего сращивания разошедшихся имен и вещей, как оплетение одних другими, как их взаимное проращивание:

  …пока речь не перестала узнавать слова а папоротник новых голосов не оплёл оцепеневшие буквы…  

Мы находимся в ситуации, где прежняя партия завершена, а:

  новая игра никак не начнётся  

Мы также находимся в ситуации, где:

  больше нет мест которых не подсмотреть больше нет общего тела которого не раздать больше нет признаков тебя и меня есть только очередь и толпа обнимающая всех  

Но это усилие вновь соединить вещи и их имена в промежутке «между старой и новой игрой» происходит в стихах на внешнем уровне, на уровне совместимости объектов, и в этом его тупиковость и одновременно драматизм. Ведь эта совместимость, соприродность слова и вещи, лежит в куда более глубоких слоях, чем те, которые можно назвать и обозначить, намного глубже, чем мир объектов – собственно говоря, единство слов и вещей восстановимо только при восстановлении единства и единственности «разорванного» человека с «вырезанным лицом», как это сказано метафорой в одном из стихотворений автора. Ибо цельность слова достигается лишь человеческой цельностью и полнотой. Одно с другим природно и сверхприродно связано.

Рекомендуем:  Ксения Букша

Но человеческая мысль, опирающаяся сама на себя, отказываясь от музыки и акцентируя концепт, берёт на себя полномочия природы. Мы вошли в ситуацию прекращения уникальности слова и человека.

Знаете, вот мы идём, как обычно, по городу – видим, как обычно, редкие деревья, поток машин, белые лица, и кажется, что ничего с нами не происходит нового, а тем более опасного, а тем более критического. Вечером на телеэкране мелькают те же привычные кадры, привычно играет мелодия вызова на телефоне, жена или подруга (муж или друг) говорит нам знакомые слова и смотрит на нас знакомыми глазами… но никто нам не сказал, что мы – это уже не мы, что лица – это уже не лица, язык, на котором мы говорим – иной язык. Произошла операция, где хлороформом было само наше мышление. Именно оно дало возможность эту операцию безбольно осуществить. После неё мы стали другими телами в другом мире с другими правилами поведения, формами жизни, именами вещей и людей – и даже не заметили этого, а если заметили, то словно бы находясь среди метаморфоз сновидческих образов.

  накануне город затухает $$$$вырезан из программы звука больше нет     полупустая электричка воздух в капельнице домов     расскажи $$$$послезавтра на этой кухне готовить еду смотреться в умирающее дерево [корни отравлены$$$$ слева $$$$голые вены ветвей]     тени капают в ранку на теле города     два кровяных сгустка красный и белый одновременно приходят в движение  

Но поэзия обладает неотменяемой памятью. Она всё ещё помнит, что состоит из двух начал – условного и безусловного, из собственно текста и того, что называют разными словами – вдохновение, прозрение, узнавание, пробуждение. И только в их сочетании поэт находит себя вместе с находящим себя в нём стихотворением. И это чувство подделать нельзя, хотя сказать, что оно отменяемо и даже настаивать на этом – можно. И, надо заметить, что это волевое, концептуальное и действенное высказывание во многом определяет пути современной поэзии.

В наш век «технической воспроизводимости произведений искусства» (В. Беньямин) ауру теряют не только репродукции. (Напомню, что аура по Беньямину синонимична «подлинности», уникальности, единственности.) Ауру теряют и слова, и стихотворения. Пользуясь языком критика, можно сказать, что «мир после Освенцима и Колымы» пытается всё более настойчиво создавать новую поэзию, которая лишена всех прежних «поэтических богатств и примет», создавать некоторый аскетический род поэзии. Поэзию, в которой участвуют слова, лишённые ауры, а поэтические средства (музыкальность, метафоризация, рифма, строфа), дарующие ей прежде возможность тихо и настойчиво излучаться, выносятся за скобки.

Как заметил один мой собеседник, поэт, живущий в Нидерландах, «университетская поэзия молодых поэтов изобретательна, но таким образом, что одного автора невозможно отличить от другого».

Но поэзия – это всегда поиск некоторой явной или тайной полноты. И даже если поэт ничего не хочет от окружения – ни славы, ни внимания, он эту полноту хочет:

  есть что-то более важное     внутри тела но за пределами плоти — останется с ней после твоего ухода  

Миг её переживания при письме, и затем чтении, вызывается самыми разными средствами – и аскетическими и изобильными. Суть в том, что без этой полноты поэзии нет. И в том случае, когда средства аскетичны, или нарочито избраны по минимуму, если слова стихотворения – это слова, лишённые символического несказуемого, того, что невыразимо, но живо, – в таком случае возникает иной отсыл к несловесному, без которого полнота не достигается, как невозможно слово без тишины, откуда оно выходит и куда уходит –

  намотай на плавник пуповину слов читай белое между строк… (курсив мой. – А.Т.)  

Уйдя от символического слова к слову с минимальной аурой, поэт перекодирует функции речи таким образом, что невидимая часть символа, утраченная в высказывании, заменяется на белизну бумаги или белое свечение экрана между строк, на отсутствие, на тишину между ними, общую не только каждой строке, но и всему, что есть в мире, если внимательно приглядеться. Полноту можно приворожить разными способами, но она всегда предполагает как фундаментальное условие проявления два компонента: форму и то, что предшествует форме – тишину, отсутствие речи, звука, формы вообще, белизну между строк, тишину между слов.

Рекомендуем:  Конец «Ариона». Часть I

Но полнота трудно даётся, она всегда под угрозой. Поэтому, наверное, один из основных мотивов книги – разрыв, разрез, шов, а центральное действие – соединение, оплетение, прорастание, стремящееся стянуть, объединить частичности, фрагменты. Ситуация почти что хирургическая:

  танзания стрекоза перелетает между спорщиками от калиманджаро к занзибару над опалённой саванной в райский архипелаг на высоте ветра     рвёт по строчке грозы раннее утро сезон дождей     спорщики сближаясь в молочно-голубой воде обгоняют дельфинов шесть конечностей стягивают швы аргументов (курсив здесь и выше мой. – А.Т.) в общей выведенной за границы спора танзании  

Или:

  создатель создателя крутит юлу времени раздевает до старости меняет в стёршемся сердце детали или всего человека  

И вот тут я подхожу к самому, на мой взгляд, главному в поэзии В. Коркунова. Если бы я ограничился перечислением тех отказов, которые осуществляет его поэзия, и если бы её качество сводилось лишь к этим редукциям, то она могла бы успешно встать в ряд с упомянутыми моим нидерандским собеседником книгами. Но на первых же страницах мы замечаем, что в стихах В. Коркунова доминирует не концепт, не метод – от них исходит сила сдержанного страдания, непонятное, на первый взгляд, но ясно ощущаемое присутствие нестерпимой красоты, стремление жить и любить в этом «мире после хлороформа», очистительное переживание пассионарного соучастия в метаморфозах вещей и имен. И это не метод, это обнажённое присутствие самой жизни.

В чём же суть уникальности поэзии, представленной в книге?

Акт страждущего говорения соотносит её тональность с весьма, на первый взгляд, далёким действом – с трагедией «Владимир Маяковский», в которой «учится разговаривать улица» при том условии, что ей «разговаривать и кричать нечем». Где стремятся выговорить себя странные, гротесковые персонажи, окружающие актёра-автора-героя.

Вспомним, что повторяемая репродукция, как пишет Беньямин, не лишается ауры, она, ауру потеряв, её всё же воссоздаёт как ауру страждущую, тоскующую по утраченной ауре подлинности. В книге В. Коркунова слово, ставшее цитатой или «репродуцируемым словом» (свойство, присущее современной поэтической словесности вообще), слово, утратившее свою глубину, которою так предельно чутко ощущал, скажем, ещё Мандельштам, оказавшись в экзистенциальном поле – в ситуации любви, одиночества или отчаяния, поставлено перед необходимостью выговорить её любой ценой при отсутствии привычного органа выговаривания, поэтому слово выговаривания максимализирует свой страждущий смысл, достигая интенсивного и даже трагического напряжения, позволяющего вспомнить, как было сказано, трагедию раннего Маяковского. Добавим, что во втором случае автор-человек, осуществляющий почти невозможную речь, не защищён ни ролью, ни сценой и ни бравадой, и потому его статус невероятно уязвим и требует катастрофически хрупкой стойкости.

Если говорить совсем просто, то вот в чём тут дело. Автор, пользуясь несимволическими, условно говоря, «небодлеровскими» словами, выражает «бодлеровские» ситуации. События что ни на есть жизненные, почти ритуально-повторяемые – любовь, боль, измена, иллюзия, смерть, распад, рождение, свобода, одиночество хотят сказаться, не утрачивая себя, словом, к этому не приспособленным. Парадокс, почти невыносимый. И процесс участия слова-знака, слова с почти угасшей аурой, слова, не отсылающего к соответствиям, не отсылающего к «невидимому», порой даже слова-термина в этом речевом акте хоть и мучителен, но неотменим. И в этом процессе, в этом скрещении модальностей почти насильственно выявляется страдательная и страждущая связь несимволического слова с тем, что изначальней слова, с тем, что и делает слово возможным, – связь, от которой поэт отказаться не может и не хочет. Эта поэтика застыла как бы на болезненном и разрывающем живое тело перекрёстке. Но это не бессмысленное страдание. Это страдание, парадоксально обладающее непростым очарованием подлинности, ведущее к рождению, которое уже началось –

  перелез вокруг света оставляя брайля на склонах на семи семитысячниках слепоты     вычерчивая границы terra invisibilis щупает пейзаж вдыхает летальную высоту альпинист в вертикальном водоёме чёрном глянце снега  

Terra invisibilis, мир невидимый приобретает всё более узнаваемые черты, напряжённо восходя от азбуки Брайля к дыханию жизни.

Андрей ТАВРОВ

I Словарный запас дыхания

«облако ставшее городом…»

  облако ставшее городом и город под ним     перебрасываются сообщениями по оптоволоконной сети дождя     воюют вгоняя друг в друга трезубцы молний и тополиные кинжалы ракет     устанавливают и рвут дипотношения сталкивая самолёты и птиц в зонах политической турбулентности снова и снова разбиваясь  

«устье мегаполиса…»

  устье мегаполиса     инициалы людей тонут в проруби небоскрёба     алгоритмы рыбацких сетей ловят порог твоего раздражения мост в иллюминации реальной жизни впадает в бермудский треугольник  

leisure suit
1 level

  комната с двенадцатью головами иллюзия в маске щенка ломает четвёртую стену     пальцы помнят 265 промежностей хор прикосновений / эхо тишины не ври $$$$$$$$побойся ада  

2 level

  пять минут в запертой комнате с демоном защищены конституцией кто дал тебе право касаться моих дочерей?     265 промежностей в хороводе ларри яблоко за яблоком пупырышки на груди десять раз нет одно да означает да я не врала папа почему ты не поверил когда меня ещё можно было спасти [он вводил их в меня проникал под любым предлогом вставлял внутрь я изнасилована сотни раз а они говорили это легальная процедура]  

3 level

  метагейминг вырывает язык приговора лицо вскармливает пол горечь вскармливает отца     трое сзади кормят выводок выродившихся ртов горечь-кормилица помяни мя грешницу в титрах твоего рождества в складках твоего ада     ларри надевает лучший костюм впереди 2100 месяцев игры  

«два человека перед зеркалом – …»

  два человека перед зеркалом — на тоненькой ветке скамьи посади её под окном из почек выпорхнут отражения птиц     две вороны — на карнизе воспалённых глаз выклёвывают роговицы вертикальных луж стоит вглядеться в них проступают контуры дерева     и когда росток пробьётся сквозь зеркало плач новорождённого успокоит ворон     видишь корень оплёл позвоночник а остальное жизнь     не перепутай  

«рыба-рыба-повитуха…»

  рыба-рыба-повитуха намотай на плавник пуповину слов и читай белое между строк     выбрасывай на берег мальков волны отнесут к пристани боли где в снастях запутались имена     рыбой не станет малёк в жабрах забьётся крик вглядись в абзацы волн и шире $$$$на океан     прикасаясь к твоим словам провожу рукой по смуглой чешуе коже букв     чувствуя лёгкий озноб ещё не родившейся мысли     не слово – рыбак падает на дно вслед за охрипшей рыбой  

два этюда о рыбах
1

  голоса рыб бьются о внутреннюю сторону воды глубже закапываясь в ил  

2

  рыба бьётся в объятиях а потом вспоминает что человек и успокаивается  

«она ещё не научилась ходить…»

  она ещё не научилась ходить только отталкиваться взглядом от бинтов уток стен голосов завёрнутых в марлю пустоты $$$$$$$$$$$$на месте коленей     едем в курилку а она вспоминает полуночный бадминтон походы на байдарках к устью Медведицы чтогдекогдашные тренировки по четвергам     курим сигарету на двоих как в тот раз он вернулся а вы трахались в семейной постели выпуская моллюсков в озеро простыни анальгетик фаллических тел [оранжевые муравьи выедают костную ткань]     а сейчас говоришь о себе во втором лице пришпиленная обломками тела к скамье теплишься в плоскости между самой собой и не торопишься обживать  

«в распустившемся замке…»

  в распустившемся замке потолок покрывают морщины папоротника лепестки львиного зева занавешивают окна     чтобы согреть замок садовник сжигает выросшие за прошлый год комнаты     а когда кто-то умирает вырезает эмбрион цветка и хоронит в гербарии пятиклассника  

«парикмахер…»

  парикмахер выстригает лица     на иконах родченко     людей из xx века хоронят в париках     с ликами святых  

non-binary

  донжон из своих костей на холме диалекта соединённого с нёбом ниже зубные гласные и согласный язык в обложке губ     85 миллионов словарный запас дыхания лестница проворачивается по талии башни аутолингвофелляция бессобытийной речи     проникновение во внутренний двор курсив мой прикованный к выемке рва распускается кожа выплюнувшая рот из себя     лес вокруг башни осадили дожди  

«читал хронику перемещений одежды н. ч…»

  читал хронику перемещений одежды н.ч. хронику перемещения тела в оболочки для тел хронику ласк хлопковых пальцев и льняных губ     вещь надетая на человека делает его вещью [r.b. говорит это вещь оживает. может и так. но тогда это всего лишь трансплантируемый орган] вещь которую носил другой делает его твоим любовником [дажееслионужемёртв]     около полугода носил перчатки м. она погибла затёртая между машиной и трамваем ты раздавала её вещи трахая каждого кто был в неё одет     вещь как парализованный родственник ты можешь без него а он без тебя нет и после смерти хранишь урну с прахом одежды     тело без органов попав в секонд-хенд становится коллективным телом [так вот почему от а. иногда шёл запах довольно извращённого блядства]     хроника перемещений меня под одеждой ещё не закончена ксерокопия целующейся под окном пары как в кино про влюблённых девочек [lost and delirious, 2001] как мне сейчас нужна твоя куртка твоя кожа спадающая в мою ладонь  

акт вскрытия

  неприкрытые волосы больше не испугают таня вернулась из небытия     [здесь не должно быть имени парафраз выкл]     неприкрытые волосы каталка сон о змее     [сотри двух медсестёр стёр заново]     неприкрытые волосы каталка проходи медосмотр показал ты выдержишь вскрытие     о вывешенную простыню спотыкаются звуки волны расходятся змейки тело всё легче на лопатке засос посередине грудной клетки красное пятно ……

Понравилась статья? Поделиться с друзьями:
Добавить комментарий

;-) :| :x :twisted: :smile: :shock: :sad: :roll: :razz: :oops: :o :mrgreen: :lol: :idea: :grin: :evil: :cry: :cool: :arrow: :???: :?: :!: