Сергей Морейно

Друзья, от Сергея Морейно пришел комментарий на отзывы к его обзору.

дорогие друзья,

я согласен почти со всеми высказанными мнениями, но — поскольку поэзия вообще парадоксальная вещь — парадоксально остаюсь при своем

тем не менее, хотел бы коснуться, как это принято говорить, пары моментов: 1) некоторых задело то, что в список не вошло то или иное яркое стихотворение но это не проблема «жюрящих», а систематическая проблема

когда отбирают три человека с принципиально разным слухом и вкусом причем отбор ведется «впрямую», без мест и баллов в результате остаются стихи-середняки — не серые, но и далеко не самые яркие и с этим, не меняя системы, ничего не поделать

2) знаки препинания как прием — забудем о том, что уже тридцать лет назад я сам писал без знаков препинания ))) дело в том, ЧТО такое прием говорю об этом в связи с «мертвым морем»

да — это яркое стихотворение но оно настолько небрежно, что небрежность уже перестает быть «божественной небрежностью» — то есть, приемом

в нем так много прегрешений даже не против языка, но против смысла что я не верю в авторское смещение слуха (которое бывает чрезвычайно интересным — пожалуй, обойдусь без примеров) а считаю, что оно слишком легко, «экспромтно» сложилось и таковым и осталось — стихотворением в дамский альбом

если воспринимать язык как воздух то любой перебор с запахом, звуком, цветом (пыльцой, цэ-о-два и так далее) начинает раздражать — либо, простите, отупляет

вот список «мест» в стихотворении, которые по отдельности могут быть хороши но в целом порождают непереносимую для моего уха какофонию:

солидно кивая в такт. «Это – Сдом? Это – соль?» Перебор Жали шлёпанцы Солнце горячечно шло в зенит. В морозилке томился заказанный нами штоф. И крамольно звенело во мне (и сейчас звенит)

как можно солидно кивать в «быстрый» такт? сдом и соль — ну понятно, лотова жена, но не в кафе же? — перебор! жали шлепанцы — это не туфли, их можно сбросить одним движением солнце может горячечно восходить, но в зенит оно поднимается медленно и степенно как может томиться заказанный — он томился в кафе? — тогда не в морозилке! крамольно звенит — и до сих пор крамольно?

повторю — это идет в разрез со смыслом но сигнализирует об этом сам язык вызывая головную боль, как много-много атональной музыки

поэтому лично я этот текст не включил никуда и, стало быть, в этом конкурсе он был обречен ((

3) вот примерно так работает механизм отбора…

с уважением, см

Редактор Блк   19.09.2016 11:33   •  Заявить о нарушении

От редколлегии   Друзья, к сожалению, Татьяна Виноградова по уважительным обстоятельствам не смогла написать обзор, но на помощь клубу пришел замечательный поэт и прозаик Сергей Морейно. Публикуем его обзор и сердечно благодарим Сергея за поддержку.

—————————————————

Любая оценка производится согласно критериям, интуитивная оценка – согласно интуитивным критериям. Но в поэзии критериев нет. Однако честное «я так слышу» звучит обидно, а еще более честное «сегодня я так слышу» – еще более обидно.

Поэтому я опишу несколько процедур, с помощью которых я отбирал – вернее, убирал – стихотворения; в них скрыты какие-то мои критерии как проекции моего более чем 30-летнего опыта работы со стихотворными текстами в плоскость сегодняшнего дня.

Сначала я отбрасывал по названиям. Это жестоко, но название – часть текста, 1-й такт или затакт, оно должно работать, как подход к снаряду (или отход от него). Я вычеркивал названия, от которых – для меня – попахивало явно чужой поэтикой, ложной многозначительностью, звучной банальностью или латентной неграмотностью (мне кажется, в 2016 году быть неграмотным поэтом не совсем этично).

Все названия: 1. На другом берегу 2. Синица 3. Железная птица 4. Город-ловушка 5. Рыбарь 6. Повремени 7. «то мёрзлая земля в ответ…» 8. Посмотри 9. Водопад 10. Шима Онейда 11. Череда 12. Грядёт! 13. Суд 14. Жестокость 15. Мёртвое море 16. Бражник 17. Весна, Винсент! 18. postfactum 19. О физике и лирике 20. Элегия Пионерской долины 21. Голуби 22. «свет заходит в комнату…» 23. Расклеенный мир 24. Война 25. Отрицание света 26. «И вот встречаешь такого в парке…» 27. «Рельсовых неэлектрифицированных кустов…» 28. Пустомеля 29. Шерочка и Машерочка 30. Две скамейки в тональности Осень 31. Обморок вещей 32. «а сейчас вылетит птичка…»

Остались: 5. Рыбарь 8. Посмотри 10. Шима Онейда 15. Мёртвое море 18. postfactum 20. Элегия Пионерской долины 21. Голуби 24. Война 26. «И вот встречаешь такого в парке…» 27. «Рельсовых неэлектрифицированных кустов…» 29. Шерочка и Машерочка 32. «а сейчас вылетит птичка…»

Потом я перечитал вычеркнутые стихотворения и вернул 2: 3. Железная птица 22. «свет заходит в комнату…»

Потом я выбрал из оставшихся 14 те, что как-то сами собой успели чем-то зацепить, и подчеркнул их. При этом я не обращал внимания на длинные стихотворения, потому что писать (опять-таки сегодня) длинные стихотворения мне кажется немного неприличным – как в ответ на вопрос how are you разражаться получасовой речью. Само собой, есть поэты, от которых я и сегодня готов терпеть бесконечные лирические тексты, – но там сразу чувствуется такой удар электричества, какого тут, увы, нет.

Через какое-то время я вернулся к этому списку и перечитал неподчеркнутое – вернул 2 стихотворения. Еще через какое-то время из оставшихся 8 выделил наиболее чистые стихотворения, свободные или почти свободные – в первую очередь – от банальностей: банальных смыслов, ритмов и образов, затем еще через какое-то добавил 3. Итого получилось 6 штук.

ШОРТ-ЛИСТ:

5. Рыбарь 22. «свет заходит в комнату…» 24. Война 26. «И вот встречаешь такого в парке…» 27. «Рельсовых неэлектрифицированных кустов…» 32. «а сейчас вылетит птичка…»

К сожалению, в каждом из этих текстов было нечто, напоминающее скрежет вилки по тарелке, но масса этих скрежетов была, на мой слух, ниже критической. По крайней мере, любой из них не стыдно опубликовать в «Дружбе народов», «Знамени» или «Октябре», и уж конечно они живее, пусть даже и наивнее той унылой субстанции, что заполняет, к примеру, нынешние «Полутона»…

Вот краткий список их «достоинств» – с моей частной точки зрения. Плюсом отмечены строчки, которые меня порадовали.

5. EЛЕНА ЭЛЕНТУХ «Рыбарь» http://www.stihi.ru/2015/06/08/6002  отборочный тур для резидентов

Моли не моли, потеряет беда ключи от белых дверей с латунным тяжелым замком. В замочную скважину глазом косят грачи, (+) уже прилетели, а им говорят – потом. (+) За дверью беснуется вербный душистый куст, (+) под дверь протолкнулся сиреневый пятицвет. Дорога к тебе – по гравию серому хруст. Пришла, помолчала, искала. Тебя здесь нет. (+) Он Пётр. Он знает места. Тут отличный клёв. (+) Три первых звезды, крючок, зацепились лучи. (+) Распахнут заката ангинный бугристый зёв (+) над морем спокойным. (+) Поймали, так не кричи. (+)

*

в лучших строках упругий звук сочетание разных регистров ритмическая смелость ясная картинка

22. ЯНА-МАРИЯ КУРМАНГАЛИНА «свет заходит в комнату» http://www.stihi.ru/2016/08/13/1892  номинатор «Термитник поэзии»

свет заходит в комнату с повинной (+) на часах четыре с половиной (+) стало быть полпятого утра (+)

облаков небесная пехота (+) начала сезонную охоту (+) на неуловимые ветра

кружка с кофе где же эта кружка накрываю голову подушкой окна распирают небеса (+)

утопает в солнце кампанелла (+) плавится в тарелке моцарелла (+) до начала жизни два часа (+)

*

нежно передано ощущение утра интересный ход «окна распирают небеса» – что кого распирает?

24. ПОЛИНА ОРЫНЯНСКАЯ «Война» http://www.stihi.ru/2016/02/25/4540  конкурсный литературный портал stihi.lv

К войне привыкаешь. Где-то идёт война, А ты просыпаешься, ставишь согреться чайник. Ты смотришь на мир из собственного окна, (+) А там на проталине пара собак скучает. (+)

Войну ты включаешь с выпуском новостей. (+) Она похожа на выдумки Голливуда. (+) Её можно вместе с кофе подать в постель. (+) Под неё можно сексом заняться или помыть посуду. (+)

Война утомляет флагами всех мастей, (+) Дешёвым пафосом безобразных прилюдных истерик. А чтобы не было бездомных старух и убитых детей, Выключаешь телик.

*

несмотря на банальность посыла, есть личный звук при этом я отчего-то верю в искренность автора

26. СВЕТЛАНА БЕЛАЯ «И вот встречаешь такого в парке…» http://www.stihi.ru/2016/08/14/10073  номинатор Ольга Мельник

И вот встречаешь такого в парке, на лавочке никто не сидит рядом с ним (+) Подсаживаешься, оживляется, в глазах горит интерес (+) – Я вообще-то разведчик, поисковый робот N-40-21. (+) Был отправлен за образцами, а после наш мир исчез. (+) И по-моему, он взорвался к чертям, но у меня нет инструкций на этот счёт. Я хожу собираю данные, всё, что могу узнать. Я просто не знаю и не умею делать что-то ещё Моё назначение: изучить, понять, передать. (+) Молодёжный сленг: азаза лалка затроллел бро (+) Расшифровка генома, окон программный код (+) Эти знания копятся, плавят моё нутро (+) А куда их отправить на скорости хрен знает сколько бод? (+) И слоты для памяти под завязку, я, кажется, сломан, брат, (+) То есть, блин, сестрёнка! Уже с Пастернаком путается Ньютон. (+) Ёмкость моего сердца почти стопицот фарад (+) Предельная мощность боли – тысяча мегатонн. (+) Ты глядишь на безумца и говоришь: Дурак. Не оглядываясь, уходишь – медленно, как постигший дзен Как же хорошо, – думаешь, – что у меня ну совсем не так! Приходишь домой, новую информацию отправляешь шифровкой в Центр.

*

смешно есть ощущение реальной встречи сто раз уже было, но сделано легко удачно обыгран сленг в рамках обычного словаря

27. КРАСНОГЛИНЯНЫЙ ГОЛЕМ «Рельсовых неэлектрифицированных кустов…» http://www.stihi.ru/2016/07/24/4367 номинатор Лёша Исхаков

БОЛЬШИЕ ПРОБЛЕМЫ С ОРФОГРАФИЕЙ И ПУНКТУАЦИЕЙ!

Рельсовых неэлектрифицированных кустов продолжается микротление. Я ничего не знаю о том, что ждет в будущем предысторию (+, начиная с «что») И тыкаюсь мозгом в белые мысы времени, (+) И мозг разделяется на Сербию и Черногорию. (+) На Чехию и Словакию, (+) Индию и Пакистан, (+) Австрию и Венгрию, на Россию и Украину, на две Кореи, (+) На то, что, казалось бы, легко подчиняется поездам, (+) Когда садится на их прорезиненные колени. (+) Но десять лет с тобой получились на отвали (+) К внешнему миру, и поэтому крен погоды (+) Незамечаем и похож на автопоезд, поворачивающий вдали, (+) И на твои вспотевшие ноги, не влезающие в колготы, (+) Вначале с себя сбрасывающие лунный свет, (+) Пока не минул еще один год, еще один горизонт отрыва, (+) А потом исчезающие, будто бы реверсивный след (+, кроме «будто бы») Сверхзвукового парусника, скользящего вдоль обрыва. (+, кроме «скользящего»)

Рекомендуем:  Владимир Коркунов. Критика как объект дискуссии

*

наверное, самое емкое стихотворение даже готов простить автору его вопиющую неграмотность «тыкаюсь» вместо «тычусь» – прекрасно «твои вспотевшие ноги, не влезающие в колготы» – Yo! немного портят дело поднадоевшие ритмические ходы

32. Юлия ШОКОЛ «а сейчас вылетит птичка» http://www.stihi.ru/2015/12/11/11010 номинатор Александра Герасимова

у мамы внутри поселилась большая птица, (+) чтоб выклевать маму по зернышкам, по крупицам. (+) ей мама – кормушка. (+) я плакала, пощади же! ведь зерна в груди моей и вкусней, и ближе.

к весне мама стала, как стебель бамбука, полой, ходила, уже не касаясь ни стен, ни пола. на каждое наше «люблю» отвечало эхо, (+) а после собрало вещи да и уехало. (+)

а к лету… давайте не будем сейчас о лете. к груди прижималась – и слышала птичий клекот. щекой ощущала, как воздух проходит мимо, (+) так необратимо, о боже, необратимо!

когда на кровати стал виден лишь контур тела, (+) бог камерой щелкнул – (+) и птичка (+) к нему (+) взлетела.

*

какие-то незамыленные ходы: уехавшее эхо, например работа на грани фола между пафосом и чувством последнее слово, к сожалению, фальшивит

ПО БОЛЬШОМУ СЧЕТУ, ТОЛЬКО 2 СТИХОТВОРЕНИЯ Я СЧИТАЮ ДОСТОЙНЫМИ РАЗГОВОРА –

«Рыбарь» и «Рельсовых неэлектрифицированных кустов…»

—————————————————

О нашем эксперте:

СЕРГЕЙ МОРЕЙНО писатель, переводчик .

Родился в Москве в 1964 г. Окончил Московский физико-технический институт. С 1987 г. в Риге, принадлежал к т.н. «Рижской школе» (круг журнала «Родник»). Живет в Саулкрасты (Латвия), переводит с латышского, немецкого, польского и литовского языков. Выпустил более 30 книг на 3 языках (эссе, рассказы, лирика, переводы). Ведет в издательстве «Русский Гулливер» серию «География перевода».

Новые книги: сборник эссе «Ж. как попытка». М.: Русский Гулливер, 2015; поэма Чеслава Милоша «На крыльях зари за край моря». М.: Русский Гулливер, 2016.   Страница в «Журнальном зале» http:///magazines.russ.ru/authors/m/morejno Страница на сайте «Русский Гулливер»  http:///goo.gl/wfpuiX Страница на сайте «Lyrikline»

Стихи про тюльпаны

  В Риге парни мост мостили под забором ели-пили били крепко без обмана в ружьях расцвели тюльпаны чмокнул Минну чпокнул жбаны не доплелся до дивана краны ржавы песни странны в ружьях алые тюльпаны их Господь хранит в дороге им земля целует ноги лбы крепки глаза туманны в ружьях синие тюльпаны парню девка утром рано подарила два тюльпана губы пряны ночи пьяны в ружьях белые тюльпаны как по тонкому по льду мертвых под руку веду песни ветром в зоб надуло что там за тюльпаны в дулах  

Содержание

В Грузии без языка

  Челюсти голы явился не вовремя видно буквы с эмали осыпались язык показали моего «здравствуй» не знают и кукиш. Шпоры звякнули слышу подковы стукнули в бурдючке сусло залопотало ползет по усам в рот не хочет рядом мальчишка все говорит говорит. Кукиш. Черный хряк ощетинился чурбачком на пути дерево не дает тени. Крепость не впустит гора отвернется одно имя записано было попусту роюсь в карманах как руки у вора чешутся десны. Молчит в темноте колокольчик на шее ягненка. Кукиш.  

Двадцать четвертое июня

  I Волнам не ведом Янов день. Рать герцогства, соленый гребень, едкий птичий говор, ай, далеко Двина с ее садами и наречьями (вниз по течению: из тех хрустальных кубков, лишь из тех хрустальных кубков!), у этих вод легко принять и потерять, шар обдуваем ветром, ну, завязь Иисуса, споро лив гребет, вопит на рейде чайка, ой, сколь древн птиц – допрежь земь создал Бог! сойтись недолго, впрочем, в бутылке бульки славные, стаканы дружат – пир в зобу; ну, момент истины здесь, в наилучшем мире.     II Волнам не ведом Янов день, наш Бог по ним не ходит (что скажет унесенный далеко судьбой и кораблями?), не зевай, шмель! жар поднимается от печек и от свечек, от витражей, наречий, ты вправе, герцогство, и суетится шмель.  

Лето святых

«Ребе в пляс, в пляс, в пляс…»

  Ребе в пляс, в пляс, в пляс, Ребе раз, раз, раз. Ребе скок, скок, скок — Стар Адам, да молод Бог. Ребе каплю в оборот —     Боженька, что смотришь в рот? Ребе пьет, ребе пьет — Дождь-то льет, а гром-то бьет. Уговор дороже драхм! Небо в крап – и ребе в храп.  

«Как улочки забавны вновь…»

  Как улочки забавны вновь, Как весел весь народец, И денежка из давних снов Здесь прилавкам бродит. Ах, как легко на сцене той Мои сгорают свечи,     И спорят с Откровением Там на моем наречье. Хоть просыпаясь, плачу я, Зато смеюсь во сне так, Что полны мои ящички Приснившихся монеток.  

«Суй кутенка в корзину бабка…»

  Суй кутенка в корзину бабка, Брось мусолить Коран свой, шапка!     Что, какие стихи, не парься, Пенься, штоф, поросенок, жарься!     Ты веревочкой мне не вейся, Вечность, прочь! Самобранка, действуй!     Ну к чему тут музыка, дочка? Юбка, мнись, отодвинься, кочка!  

Рассказ о Пасхе

  Агнец, чаша, хлеб в вине, Им воздастся, но не мне.     Здесь не кровь, а просто мед, Под окном Иуда ждет.     Сыр и серп вступают в брак, Остальное сказки, брат?     Чаден, сперт пасхальный дух! В третий раз кричит петух.  

Белые колготки

  Раз имам меня спросил, спросит вдруг иван: правда ли, что в вас Мессия, или вы – обман? Но в столбцах заплесневелых выдоенные кем-то пущены мы вдело. Выдуманные, что несемся в маскхалатах, как в халатном сне, Пецис, Йецис, Макс&Мориц, веселы, как снег, не на той войне мы стынем, с нами пополам сам не хочешь ли в пустыню, алейкум’-с-салам! но к твоим колготкам белым, выдуманная, карабин несу с прицелом, выдуман и я; Алла’ алим, байты биты белые во мне, с кем за Ригу будем квиты, на какой волне? что в твоем мне делать свитке, ангел Азраил, обобрав меня до нитки, мой свинец остыл, как же быть? А веселиться, всем нам жестко стлать: «Исполать вам, виселицы!» – «Тебе исполать!»  

«Я нес глагол давно и подвернул лодыжку…»

  Я нес глагол давно и подвернул лодыжку, держал я слово, но подвела одышка, как в финской бане пар, не мóя, нёбо сушит, так мотыльков угар немóе небо тушит, чужой контекст кипит в пустых руках, что стигмы, грамматика вопит без парадигмы, дрожат губенки, врут: вдруг лопнут; на камне выбит слог, Бог – вот он.  

Мавр Янис

  Веди слонов от Инда, прись табунами из Китая ордой, вот-вот нас одолеет Саладин, мост за мостом, за замком замок тлеют, oh pretre Jean, давай же, с полдня или полночи, форсируй Нил или Тигр и Евфрат, нас Саладин вот-вот. Ты где запропастился, Престер Джон?     Умру, не увидав Господня гроба, но Акру удержу, я Акру удержу, давай же, вызволяй крест, что на моем плаще, ты где запропастился? ин шаа’а-л-ЛааИ, ты должен, Престер Джон.     Нью-Йорк, и шестьдесят какой-то год. Он в лавке латыша. Впервые со смерти матери. «Янка, здравствуй! Ты где запропастился?» Он берет брошюру из Риги. Тонут страницы в длинных черных пальцах.  

«Есть особый любовный час…»

  Есть особый любовный час: августовская нега, маятники весны молчат перед осенним бегом, занавесившаяся голова удары усталых весел, заневестившаяся трава жар запоздалых чресел, угольки из горна к губам крон золотистых веток – послеобеденная волшба, последнее солнце лета.  

Лиепая

  То жмудский дождь, считаешь? И в нем закаты тают; российские льны стонут, и в них рассветы тонут; пусть улицы углов полны, в конце увидим волны, с лесами мачт над головой, мы – воробьи на мостовой, мы друг для друга пища, один другого ищем.  

Поле Оярса Вациетиса

  День Яна, о: как хлещет дождь, как губы липнут к чаркам. А в знойном Вифлееме ночи жарки, жарки, жарки. Кого-то вверх, кого-то вниз – что движет нами? Дух же! Сияют на небе огни, что видишь там – звезду же. Твой пласт не перепахан, нет – хоть близок, не укушен. И топью цепкою след в след бредут, стеная, души.  

Янис Рокпелнис

Jānis Rokpelnis

Рекомендуем:  Игорь Мельников

(p. 1945)

Сорок пять лет назад сборником «Звезда, тень птицы и другие стихотворения» буквально взорвал традицию и канон, после чего к местной системе стихосложения оказалось возможным адаптировать все, что угодно.

А пятнадцать лет назад я назвал Ояра Вациетиса понимателем, Берзиньша – историком и Яниса – музыкантом. Сегодня, как ни пошло это звучит, я готов именовать Рокпелниса «певцом». Арионом – в пушкинском смысле. Его необычайно жесткий, жёлчно искрящийся от собственной сухости слог делается вдруг мягким и грациозным, без капли влажной податливости и надрывно-хамоватого интима, то иронично, то литургично певучим.

У моря

  конец, начало – раковины створки нам нужно выжить между двух огней не думая про жемчуг; в нашем море он, знаешь, не растет; зато янтарь не сын морской, но мокнущее время ползет, ломая сосны под собой нас осень заливает янтарем зима выкусывает равнодушной пастью и нужно выжить между двух огней забыть про жемчуг; борозду свою меж двух захлопнувшихся створок протянуть не янтарем, не жемчугом – землею  

В Риге

Анатолсу Иммерманису

  Моя кровь без ошейника ходит В переулках, где горличий рай. Я не дам осекаться породе, Ветром каменным врубленный в край.     Я булыжником взят на поруки, Кирпичами, что плещут в крови. У нее, как у уличной суки, Есть для всех поцелуй по любви.     Ходит кровь без стыда и без чести, Закипая на каждом огне… Не сдаваясь, покамест нас вместе Не поманит к последней стене.  

«Из болотной руды ковались мои доспехи…»

  Из болотной руды ковались мои доспехи, а сверху дата изготовления: сегодня. Кто же копал руду в заветных курземских чащах и, прикинувшись изготовителем канджи — иначе как объяснишь эту мифологическую машинерию — добыл готовую кольчугу, на которой нет фирменного знака «Herzog Jakob», но что-то нечитабельно понятное, как пояс из Лиелварде?.. Да, кстати, обыкновенны эти доспехи: для песен и мотыльков — дверь нараспашку, зато абсолютно надежны против пуль и низкопоклонства.  

«Все труднее зябликов нести…»

  все труднее зябликов нести для продажи на птичий рынок эти зяблики тяжелеют год от года     словно что-то у них на сердце эта тяжесть ломает весы эта тяжесть ломает весы даже те что стоят на бойнях  

«Когда его проткнула одна из улочек Вецриги…»

  когда его проткнула одна из улочек Вецриги из раны хлынули гроздья рябины капли рябины на брусчатку лишь умирая он сбросил маску вишневая косточка ему надгробьем  

«Мой язык уплывает не споря…»

  мой язык уплывает не споря от твоей серебристой слюны в час когда унимается море и видит сны     над сосновой болезненной чащей над волной затирающей след выпадает все чаще все чаще белый снег белый снег белый снег     верно он только отзвук проклятья друг случайных бессмысленных фраз этот снег оборвавший объятья наших рук наших губ наших глаз  

«В дверях…»

  в дверях: круглая ночь черное яблоко комбинация из тишины и порога чешуей обрастает сердце и уплывает небо зябнет. Ведро начинает звонить в колодце и пальцы горят жидким пламенем в звездной рубленой хвое путь перелетных птиц  

Детство сетчатки и ветер

  Детство сетчатки, ветер, да, очевидно, пронизывающий ветер, земной фундамент сложен из ветра; поцелуй растворен во времени и пространстве, еще не уточненный ничьими губами, жарко горящий спросонок. Да, детство сетчатки, ветер — осушитель слез, шуршащий ресницами; пальцы искрятся, омытые снегом.     Детство сетчатки, ветер.  

«А это значит…»

  А это значит (звездный сух песок): Была звезда (а теплый берег рядом, Здесь под ногами, можно даже взглядом…) От гибели всего на волосок.  

«Всё что могу о смерти знать я…»

  всё что могу о смерти знать я расскажут мне твои объятья Стикс твои жилы омывает друг в друге мы не заживаем ищу последнюю из лестниц с последней лампочкою вместе в тебе как в дреме увязаю и никуда не исчезаю  

«Простыни тот самый мрамор…»

  простыни тот самый мрамор в котором застынем мы. сны на подушке с крылом Икара смоленые перья, верь я думал о лампе летящей как белый гусь но мы не в Риме, диван к нашим телам посохом нащупывает дорогу натыкаясь на розу, еще тепла. экспозиция памяток на факультете памяти, ласкаю ушную раковину с дырочкой для ключа.  

«Так любила что одеяло…»

  так любила что одеяло от сигарет забытых сгорало едким дымом нос забивало так любила что покрывало нашу любовь огня покрывало ноги пламенем омывало так любила что забывала то что так нам любить не пристало  

«Я к тебе приблудился…»

  я к тебе приблудился а ты не замечаешь сквозь истлевшие листья сквозь крики чаек     сквозь крики чаек сквозь многие лица у всех причалов я лаю хрипло     подожди меня слышишь дай к себе приблудиться в шуме крови прилившей в истлевших листьях  

«Тянет дымом вселенных нездешних…»

  Тянет дымом вселенных нездешних, В мирозданье зияет дыра. Бьет кометой хозяин кромешный, Я лижу ему руку, как раб.     Спину гну перед вечностью крепкой, Годы выводком злобных барчат На меня налетают и треплют, Только песенки славно звучат.     Тянет дымом вселенных бывших, И я помню всех, меня бивших.  

«Все грустности уже пали…»

  все грустности уже пали в схватках жестоких с розами они почиют в гробах колючками звезд перевитых     больше вояк нет луну в нагруднике черном держу в онемевшей руке     по рукописям плывут ароматы     я последняя грустность чей мундирчик пошит из выдохшегося сена  

«Своих попутчиков обнюхивает мозг…»

  своих попутчиков обнюхивает мозг подобное подобного боится пень сторонится пня и птицы птица и месяц топит страсть свою как воск     остер чеснок как эллинские сны и лук душист как сластолюбец старый чем пахнут черепа после удара ножам хозяйственным поет топор войны     хотя бы звездочку фиалки безголосой лишь хмеля усик крохотный к усам вновь чует разум как смердит коса безносой припомнить силясь чем он пахнет сам  

«Стонут яблоки, кружево…»

  стонут яблоки, кружево ткут пауки, натекает за бороду августу жир, и принимаются тени. росу соберешь, сдерешь изумрудную корку, и в омуте капли зреет семя предчувствий охотник в осоке выцеливает отражение облака, как дверь проскрипит одинокая ель, и ручка сама собой завалится набок  

«Зеленой крови рев с коры древесных трупов…»

  зеленой крови рев с коры древесных трупов крест-накрест сваленных; заказан путь для нас клыком кабаньим; стрелки гонят час по стежкам леших; ночь сжигает утра;     дома совсем завяли; шелушится брус; жнут дождь серпом секирой рубят воздух где головнями оседают гнезда и за порог ныряет жирный куст;     несет чащобник память о жилье в зубах прокуренных; выскальзывает вдруг из мышеловки губ свистящий звук и топится в гнилье  

«Только дождь в небесной лавке…»

  только дождь в небесной лавке звезды бросили прилавки     наступает час болот воздухом забита тара я всхожу на лунный плот чтобы плыть над тротуаром     переполненный уют осенью мы не бросаем косяки листвы плывут губ губами не касаясь     луч в руке сжимая крепче рою воздух отсыревший лунный плот застыл на месте клеткой ледяной и тесной  

«Лоб покрылся нотной ряской…»

  лоб покрылся нотной ряской капли нот под волосами мелодичны твои ласки пусть стекут на землю сами     с пола песенку поднимем птицы поздние такими греются когда все ветры за уши деревья треплют  

«Там птиц кто-то за море манит…»

  Там птиц кто-то за море манит, А кто-то заснежил пути. И три воробья мои сани Грозятся вот-вот разнести.     Три серых веселых лошадки Да писк бубенца под дугой. Им нравятся снежные прятки, А мчит меня кто-то другой.     Жар-птица увязла в сугробах, Шипит, выгорая, перо. Хоть упряжь хлипка, и не пробуй Ту троицу выпрячь из дрог.     Нас на небе ждут не дождутся, Но кони ни тпру и ни ну. Жар-птица промерзла, как цуцик, И воет, что волк на луну.  

Сонеты

  1 распаренных часов там запах тает и циферблата влажное лицо нам говорило: резвых беглецов и лошадей Бог хромотой карает     не миг трепещущий но тягостная власть дней скошенных гниет в корытах наших и месяц к спинам оводом припавший кровавой влаги насосется всласть     нам царственные грезились кобылы конюшен избранных, да ветер прямо в лоб но жеребята бегали вполсилы     а мы неслись не разбирая троп так что нам вслед часы ползли уныло хоть старым клячам не пристал галоп     2 там в коридоре завывает ветер звенит топор сколачивая клеть я встал в дверях но никого не встретил лишь паучок уныло штопал сеть     все узелки давно прогнили в доме в нем мыши отмечают рождество детей в нем крестят мертвецов хоронят и стали вэли забывать родство     там паутина оплетает плиты давно прогнили в доме узелки но в тех ячейках наши вздохи скрыты их ободрать не сыщется руки     на паутинках повисают души как только в очагах огонь потушат     3 сколь тучен август каждый в нем богач бегом бегут из перезревших комнат мой стол скуднее август так горяч а я себя в другое время помню     с таким достатком нечего начать когда в плоды перерастают брызги я звездный свет сбираю по ночам покуда пахотой осенней лоб не выжгло     вновь по дорогам запахи идут и воздух пересыщен пряным соком в опавших яблоках слова жирея ждут     и ветер гонит развивая кокон меня с жалейкой-посохом в руке до самых зимних кленов налегке     4 столь унавоженные слезы должно быть примутся вот-вот твой колос силу наберет     и с наслаждением возьмет привесок сытный и серьезный весельем высушенный рот     дешевое веселье трачу а этот хлеб не по плечу я неоплатный долг плачу хрустальными слезами плачу     давно указан мне надел земли печалями обильной где вместо пота слезы лили и оставались не у дел     5 нас связывают вместе хутора и рассекают как ботву дома-колодцы тот сеятель их сеял не вчера но вот посев его нас видно не дождется     за домом дом в глазницы вставлен крест вновь ветры шастают и обирают ветви и лампочки под потолком прощальный треск так одиночество на мне затянет петлю     где всходы вытоптаны одиночество цветет и в щели заползает понемногу еще на кухне мне балладу мышь поет ей отвечают доски у порога их скрипы знаю я наперечет и разбредаются дома по всем дорогам     6 сверкать мечу короткой клятве длиться и грому грохотать еще не раз но росчерк молнии забыть стремится глаз во имя капель на зеленых листьях     неразличим на мокрых облаках тебе подписан приговор короткий чернила цвета молнии поблекнут и дни печатают гусиный шаг     одно мгновенье для тебя мерцает текст с прикосновеньями усталыми борясь и снова в небесах грохочет клятва     в пологости часов секунды всплеск хоть древней клятвы неизбывна власть ее значенье никому не внятно     7 летят зеленые секиры пора начать веревки вить чтобы ромашек наловить в гарем владыки полумира     и лист дрожавший на ветру теперь сердца разит отважно а птичьи голоса столь влажны что рыбки мечут в них икру     все будет продолжаться дольше чем мне глаза залепит снег кто там следы сумеет волчьи     спугнуть с оледенелых век где я сосульку со стены шлифую на бруске луны  

«Осень…»

  осень     глаза мои кто-то заводит в хлев и доит     осень     алой дробью рябина целит парню пониже спины а тот вспархивает птицам вдогон унося лук и стрелы     осень     под каждым деревом в продаже грусть за красные жетончики листьев и вдруг продавцы косяком снимаются с места     осень осень     вот мое время когда ангелы сватают бабу-ягу и их черно-белые дети купаются в первом снегу  

Соприсутствие

«Плачет над гнездом кукушка…»

  плачет над гнездом кукушка прячет селезень иглу свежих облаков ватрушки будут каждый день к столу     из осоки прошлогодней жаба лает как свинья закажи междугородний дозвонись до бытия  

«На кухне жарится роза…»

  на кухне жарится роза и жарится виртуозно натерта аттической солью приправлена чистою болью и пахнет она столь сытно что имя ее забыто     один кондитер-невежа мечтает о розе свежей  

«Сладкая медуница…»

  сладкая медуница в красных рубашках поло в белом мне слаще спится я лучше лягу голым без символики соло  

«Шкура хрипит на ладан…»

  шкура хрипит на ладан вот доношу и ладно Боженька дал такую в ней по себе тоскую в августовском банзае я как часть урожая шкура с меня слезает замысел обнажая  

«Тогда садами фавны плыли…»

  тогда садами фавны плыли тогда венеры шли прудами тогда мы рысаками слыли теперь отходим поездами к тем станциям где жизнь короче чем рельсы звездных многоточий  

Иван Купала

  травы кузнечик соты факелы пиво и сыр вышел мир на охоту ссора зашла в трактир     каменных рун узор мертвой волны позор вновь поникает взор вставшей со мной в дозор     некому мне помочь мгла Иоанн и прочь     над Иорданом ночь точь-в-точь точь-в-точь точь-в-точь  

«Над Вентспилсским молом где волны…»

  над Вентспилсским молом где волны встречаются с вечностью голой где облачные бастионы червями источены молний сосущие ветра уколы там мерой отпущены полной     за Вентспилсским молом где чаек как бомжей похмельных качало короста бетонных ячеек двоих одиноких встречала и будущих жизней причалы мы в небе легко различали     на Вентспилсский мол где мы будем где есть или были неважно девятый навалится грудью и лапой ощупает влажной слеза пополам нас рассудит как хлеб как последняя жажда  

Юрис Куннос

Juris Kunnoss

Рекомендуем:  Тимур Кибиров: «Генерал и его семья»

(1948–1999)

Великолепный поэт, уникальный, как Алмаз раджи. Сгусток вербальной энергии, кристаллически самодостаточен и – даже когда не слишком жантильно огранен – чист и первозданен. Если бы он писал на языке, который понимают не полтора миллиона человек, а хоть на полпорядка больше, его известность была бы европейской. Третий брат в обойме Берзиньш-Рокпелнис-Кунносс. Идеально подходил на рольхранителя-домового в почти, по балтийским понятиям, мегаполисе – и на отдаленном хуторе. Совершенный лингвистический слух позволял смешивать английскую лексику с русским матом, чистый лиризм с детальным повествованием.

Песня большой Латгальской дороги

  там лето все в репейнике с дорогами молочными в пузатых жбанах пенится и нам усы щекочет вплетает ленты в волосы распятьям панских вотчин вздыхает на три голоса и о душе хлопочет цыганской скачет бричкою звенит ключом лабазника в Прейли едет в Резекне на ярмарки и праздники     моргает старый чертов черт играет кнутовищем мол в Силаянях вам почет а здесь ты как посвищешь послушай эй я твой свояк ах как горят глазища три головы смотри чудак и вон еще почище но лето красное само на жеребце проказнике пускает рысью в Даугавпилс на ярмарки и праздники     замурзанные мордочки блестят коленки голые и хочется и колется мы пешие вы конные а под землею бродит сок колосьям кружит головы и осень тащит туесок колоды краски полные везет дожди за пазухой бегут лошадки в яблоках в Лудзу едет в Краславу на праздники и ярмарки  

Контрабанда

* * *

  это не Висагалс. Еще только Висикумс эстляндский ветер во лбу, и у всех пятерых жеребцов звезда ошиваясь у винокурни, спрашивал, спрашивал, спрашивал о хозяевах здешних мест (упомянуты в летописи), королях контрабанды     короли: гнали плоты и стада кнутами, шестами, веслами берестяную дуду к губам – аж на Толобском озере слышно что до Риги и Пскова, то «пошлиFна» всегда наготове привыкли к иным путям, срезая угол покруче     у эстов лен в цене, спирт, почитай, что даром отрыжка с похмелья будит ИльюFпророка у колесницы его, глянь, колесо отвалилось – вот она, контрабанда! падает на границе – половина эстам, другая леттам     в реку катится. Сбегает река с горы жемчужиной – и тут катарсис Сарканите, Акавиня и Виргулите, зернистые спины форелей венец короля контрабанды поток уносит. В следующий раз Висагалс: глазаFозера, могилы и Айвиексте  

* * *

  Лаптава. Вслушайся в имя: Лаптава… Как лопата в руках землекопа, мужицкая лапа, как рыжее лыко на лапти, как… черт знает что.     Здесь муж жил, славнейший из всех, что водили плоты по Педедзе, Болупе, всей плотогонной дружины. Им и нынче стращают детей, шепчут вечером сказки.     Очка из Лаптавы, картежник, пройдоха, чей папашка рожден был весной на плоту очкиной бабкой, кончиком ногтя подчищал плотогонов последние латы так, что многие шли потом без сапог от корчмы до дому.     Лошадиные дуги, полозья саней, колес тележных ободья Очка гнул на пяти распялках, вон лез из кожи, в ржавом поту купался. И вот уж лет пять или десять, как он на новых угодьях, у вечных источников, с острогою в рыбьей стае, небось не попался.     Должно быть, спустил уже ключ от ворот Петра-бедолаги, крылья ангелов, пропил, должно быть, у чертовой бабки последнюю щепку, вот и замерз, плюется Очка, дрожит в пыли на дороге, того и гляди, встрепенется, как ворон, вернется обратно на землю,     туда, где древнее Очеле топорщит, как зубья пил, свои крыши, и где имена волхвов мелом на каждой двери, пусть помнят, кожи киснущей смрад, распаренных дуба и вяза запах, и музыкантов окрестных звуки, что твой туман, наплывают.     Да, водился с крустпилской шпаной, в корчме базарил, бревна багром тибрил с прибрежных складов, промокший насквозь, вшей выбирал из-за ворота, вечно жаждал, и, перелистывая страницы, заскорузлый палец слюнявил, повторял тихо: Лаптава, Лаптава…    

Понравилась статья? Поделиться с друзьями:
Добавить комментарий

;-) :| :x :twisted: :smile: :shock: :sad: :roll: :razz: :oops: :o :mrgreen: :lol: :idea: :grin: :evil: :cry: :cool: :arrow: :???: :?: :!: