Анна Гедымин

Ангел

 

Не плачь, мой ангел!

                              Не то чтобы слишком жаль,

Но когда ты плачешь,

                              когда ты, чёрт возьми, плачешь,

Накапливают суглинки

                              такую слякотную печаль,

Что кажется – в самом деле

                              не будет больше удачи.

 

Начиналось всё

                    как положено у меня:

Мандариновый запах ёлки,

                                        семья и школа.

А теперь вокруг –

                    ни тепла, ни огня,

Лишь вот этот плаксивый ангел

                                        почему-то женского пола.

 

Нрав умеренный у неё,

                              как погода в Крыму.

Вся умеренная она,

                              как гусиная стая.

Я ору ей иногда:

                    «Передай Самому –

Не могу я так больше жить!» –

                                        Не передаёт, пропускает.

 

А то вдруг сядет по-птичьи

                                        под потолок

И заскулит –

                    хоть совсем убегай из дома.

Ты прости меня, ангел!

                              Навязал тебе Бог

Неуютную спутницу.

                              Да ты сама с ней знакома.

 

Но знаешь, мир, данный нам в ощущенье,

                                        в целом неплох,

Да и жизнь пока не исчерпана,

                                        извините.

Я еще удивлю тебя, рассмешу тебя,

                                        видит Бог!

Я еще помогу тебе, не печалься,

                                        ангел-хранитель!

МАРТ

Думала – какие там сюрпризы! –

Сходен с прошлым новый год земли.

А под утро крыши и карнизы

Струйками сосулек поросли…

 

Ну и что? –

                        А солнце лижет стену,

Воробьи забыли неуют –

Телевизионную антенну

Облепили дружно и поют.

 

Бег ручьев – он родственен разбою.

Оценив его величину,

Дворники решили – черт с тобою!

Управдом не знает, что к чему.

 

Век живу – весна одна и та же.

Неизменен мир, но вижу в нем

Новое, негаданное даже…

Я сама меняюсь с каждым днем.

 

 

*  *  *

О любви? – опять не хватит слов,

Да в словах она и не такая.

Вспомни, как звучит, не умолкая,

Колокольня без колоколов,

 

Как стоит на давнем берегу,

Гулкая от берега до крыши…

Я молчу. И что сказать могу

Громче тишины и выше…

 

 

*  *  *

Ах, какие мы оба калеки! –

Не нисходит на нас благодать.

Даже тощие южные реки

Умудряются море создать,

 

Даже птицы, проведав про вьюгу,

Забывают обычный разлад,

Собираются в стаю – и к югу,

А весной прилетают назад.

 

Нам бы свадьбу сыграть честь по чести

Или плюнуть – уйти кто куда…

Полбеды, что не можем быть вместе,

Что расстаться не можем – беда.

 

 

*  *  *

Мы в силах летать до звезд,

А можем, кто поскромней,

Прожить в самолете час,

Щекочущий, как нарзан.

Но техника – лишь этап,

А в общем, дело не в ней,

И люди это поймут,

Поскольку верят глазам:

 

Им виден не самолет –

Серебряная строка,

Летящая в синеве.

Поэзии нет конца!

Над смуглой, как хлеб, горой

В небо поют облака,

И липы кидают ввысь

Огненные сердца.

 

 

*  *  *

Говорят, у нее

                 были предки в Польше,

Говорят, до него

                 ей никто не был мил,

Говорят, любила его

                  даже больше,

Чем он ее не любил…

 

 

Мы похожи с ней.

                         А глаза и брови –

Ну один к одному!

                         Я ли ей не родня!

И походка, и рост…

                        Что до польской крови,

Так и это есть у меня.

 

А различье – одно:

                        вся душа, все поры

Изнывают –

                        я столько лет без огня!

Как мне холодно с ним –

                        с чудаком, который

Безответно любит меня!

 

Придавили сердце мое,

                        словно льдиной,

На душе ощущается

                        недород…

Счастье в том, говорят,

                        чтобы быть любимой,

А выходит – наоборот:

 

Я завидую ей –

                       той, что родом из Польши,

Ей, старухе,

                       которой один лишь был мил,

 

И она любила его

даже больше,

Чем он ее не любил…

 

 

ЕСЛИ

Если город на дымной подушке

Видит снова волшебные сны,

Если лес от корней до макушки

Обновился в припадке весны,

Если вой леденящий и длинный

Бросил в небо затравленный волк

И, снижаясь, косяк журавлиный

Режет воздуха парусный шелк,

Если где-нибудь рядом Иуда

И еще один год за спиной –

Жизнь идет. Спать спокойно я буду:

Все, что надо, – случится со мной.

 

 

ДВОРЕЦ НА ПЕСКЕ

Пусть волны залижут дворец мой, как свежую рану,

Его я в минуту отлива построю опять.

А если не будет прибой его стены ломать –

Что строить я стану?..

 

 

КОНЕЦ СВЕТА

Зря кручина замутняла дали –

Близок, мол, нерадостный финал,

Зря над нами ангелы рыдали –

Ведь живем, хоть он уже настал.

 

Только уж не волка, не изменника,

Сеющего тьму и клевету, –

Нам теперь собрата, соплеменника

Страшно встретить ночью на мосту…

 

 

ВОПРОСЫ

Когда его проклял друг и родня,

Она, погрустнев, спросила:

«За что ты, чудак, полюбил меня?

Ведь я совсем не красива…»

 

А он улыбнулся в ответ и сказал:

«За все: за походку, голос, глаза».

 

А годы спустя, на исходе сил,

Она рванулась в вопросе:

«За что? За что ты меня разлюбил!

За что, окаянный, бросил!»

 

А он усмехнулся в ответ и сказал:

«За все: за походку, голос, глаза».

 

 

*  *  *

Мы умрем с тобой в третьем тысячелетье,

Даже если вечером – все равно на рассвете,

Потому что на вдохе, на старте века.

Это важно для суеверного человека.

 

Здесь нам все знакомо только в наброске.

Здесь уже не бывали Бунин и Бродский.

Ну а мы, не задумываясь, сиганули

Под мгновенья, сгустившиеся как пули.

И живем теперь, хорошо ли, плохо.

Человека редко красит эпоха.

Чаще он один, как циркач на шаре,

Лишь собою спасаем и украшаем.

 

 

*  *  *

Предчувствие тепла…

Мы были так живучи,

Что можем представлять

Научный интерес.

И смутно на душе.

Так праведника мучит,

Привыкшего к земле, –

Предчувствие небес.

 

А может, мы и впрямь

Диковинной породы?

Иначе кто бы смог,

Удачей не храним,

Не зная ни любви,

Ни Бога, ни свободы,

Прожить изрядный век

Предчувствием одним?..

 

 

*  *  *

Или тепло перешло все границы,

Или мороз проявил мягкотелость,

Только – взгляни: возвращаются птицы.

Родины захотелось.

 

Вроде бы любят, каются вроде,

Но в холода забывают приличья

И – улетают.

                          Глаза отводит

Грешная стая птичья.

 

Их бы прогнать!

                           Но в лесах наших темных

Любят заблудших и непутевых.

 

Так возвращаюсь к тебе, мой нестрогий.

Мешкаю на пороге.

Содержание

«Подруг все больше, а врагов все меньше…»

  Подруг все больше, а врагов все меньше — Ох, этот признак зрелости у женщин! В нем ужас отраженья в зеркалах И светские беседы – вот уж страх! И вряд ли в расстоянии причина Того, что я почти неразличима В твоих глазах…  

«А наказанье выпало мне проще…»

  А наказанье выпало мне проще: Не ложь, не воровство, Не темная ощеренная площадь — Как будто ничего.     Лишь мысли свищут, целая обойма, Не до смерти губя. И так мне холодно с тобой, так больно! — Почти как без тебя…  

«Предчувствие тепла…»

  Предчувствие тепла… Мы были так живучи, Что можем представлять Научный интерес. И смутно на душе. Так праведника мучит, Привыкшего к земле, Предчувствие небес.     А может, мы и впрямь Диковинной породы? Иначе кто бы смог, Удачей не храним, Не зная ни любви, Ни Бога, ни свободы, Прожить изрядный век Предчувствием одним?..  

«Измучаю всю комнату шагами…»

  Измучаю всю комнату шагами, Глаз не сомкну – как помышлять о сне, Когда весна в коротком птичьем гаме Рождается в окне!     И нет на сердце места ни обиде, Ни холоду, забытому уже… Так и любовь, похожая на гибель, Рождается в душе.  

Честолюбивая молитва (1992–2002)

«Нет, мудрость нестерпима. Зная меру…»

  Нет, мудрость нестерпима. Зная меру, Я, кажется, ни шагу не пройду. Зачем тогда мне было брать на веру Оброненное в пьянке иль в бреду, Влезать в долги, не слушаться советов, Гулять в грозу…                          Чтоб к тридцати пяти Из возраста спортсменов и поэтов В прозаики и тренеры прийти?.. …………………………………………….. По осени нет тяги к суесловью. Крепчает страсть к насиженным местам, И горечью, панической любовью Мы непривычно платим по счетам, Взгляд отпуская в небо – за подмогой. И с каждым мигом прошлое ясней — Единственною – Млечною – дорогой И нестерпимой мудростью своей…  

«Я засыпаю…»

  Я засыпаю,              когда отцветают звезды, Светлеет небо,              а в доме еще темно, И окна ближние,              по-утреннему серьезны, Смотрят прямо              в мое легкомысленное окно.     Проснешься за полдень,              вся жизнь никуда не годится… Но в пыльной Москва-реке              купола сияют вверх дном… И думаешь: Господи!              Спасибо, что надоумил родиться В городе,              где такой пейзаж за окном!     Такой синий,             такой золотой и белый!.. Теперь, судьба моя,             ты, без промаха и стыда, Карай, обманывай —             что хочешь со мною делай, В душе залатанной             эта музыка – навсегда.     И даже если             смерть все-таки существует, — Все относительно! —             она щемяще мала, Как памятник временный,             пристроченный к Москве на живую, Как зыбь на воде,             отражающей купола…  

«Над русским полем сумрачно и голо…»

  Над русским полем сумрачно и голо, Тоскует птица. И небо сыто душами по горло, А бой все длится.     Опять беда ни в чем не знает меры И рвет на части. Но в мире нет безропотнее веры, Чем вера в счастье.  

Честолюбивая молитва

  Музыка! Ты пришла, наконец… Листва шелестит, маня… Кончено, теперь я тоже – творец. Боже, прости меня!     И наплевать, что, злой, как оса, И от власти хмельной, Ангел возмездья уж полчаса Носится надо мной.     Милый, придется чуть обождать, Постой дудеть на трубе, Пока не кончится благодать — Я не дамся тебе.     Ваш Главный слепил меня из интриг, Швырял из блеска во тьму, Но вот за этот звучащий миг Я все прощаю Ему.     И пусть перелесок уже в огне И пестр от змеиных лент, Пойми: если что-то зачтется мне, Так этот самый момент!     Не то что звезда, а метеорит Сверкнул на исходе дня… И, может, ваш Главный чуть пожурит, Но все ж – помилует мя.  

Осенние праздники

  А в осенние праздники                                   будет щедрее застолье, Будут гости пьянее,                              и каждый взгрустнет про свое. А куда ни посмотришь —                                      везде почерневшее поле, Над которым привычно и страшно                                                    кружи́т воронье.     Пусть сегодня добыча его —                                            лишь оброненный колос, Все равно по-сиротски                                   березы построились в ряд, И плакучие ивы                        грустят, словно матери, в голос, И могучие липы,                        как факелы, в голос горят.     Ну зачем вы тоскуете!                                  Что так бездомно поете Сквозь блаженный и мерный                                       вечерних церквей перезвон! И размашистый лебедь                                   в своем гефсиманском полете Чуть замедлится, прежде чем                                             броситься за горизонт.  

«И пасмурный ветер…»

  И пасмурный ветер                             потрогать влажной щекой, И с нежностью вспомнить ночлег —                                                       подобие крова, И вновь устремиться туда,                                        где в траве за рекой Гуляет рыжая                      лоснящаяся корова.     И даже если                   нерадостная пора — Такая, что Господи                             не приведи нашим детям, Все равно каждый вечер                                      мечтать дожить до утра, А значит – верить в бессмертие,                                        как кто-то верно заметил.     И вдруг однажды,                           стоя вот так, в пальто, С десятком лисичек,                     найденных здесь же, на кромке поля, Оказаться внутри звездопада,                                               хотя никто Не просил щедрот у небес,                                          а только глазел, не боле.     А звезды стекают под ноги,                                           как вода. И не надо особых навыков                                          в предсказанье, Чтоб увидеть дальнейшее:                                         вздрогнешь и, как всегда, Вспомнишь детство, паром…                                      И – не загадаешь желанье.  

«Мгновение назад ничто на свете…»

  Мгновение назад ничто на свете Еще моей не предвещало казни: Ты вышел – и тебя приобнял ветер, Морозный, сладкий, солнечный, как праздник.     Вернулась в комнату. Плакучей ивой Обвис букет – увядший знак вниманья… И по инерции была счастливой Часа четыре после расставанья…  

«Как солнце нелепое…»

  Как солнце нелепое                               в гости пришло к поэту, Так в темное сердце мое,                                       стесненья не зная, Любовь вломилась —                                  горячая, впору лету, И ярче неба,                   хоть зимняя и земная.     В окно глядит                     ошарашенная природа: Неужто будить листву                                  и птичьи рулады? Но я-то знаю,                     что лето – не время года, А время души,                     разгребающей снегопады.     Ведь сердце колотится так,                                 что мертвых разбудит, И грянут ручьи,                       и взорвутся запахи сада… А больше пусть                        никогда ничего не будет. И прошлого словно не было.                                             И не надо.  

Воспоминание о восьмидесятых

  …Нет, не перебивай! — Полуночные кухни, Всегдашний свет в окне, Всегдашний жар в груди. Потом умолкнет стих, Потом держава рухнет И жизнь утратит цвет. Но это впереди.     Я помню – навсегда, Какие там восходы, Какая там любовь. Постой, не говори! Соседка в бигуди — Как статуя Свободы… Гори, огонь, гори…  

«Три года без любви…»

  Три года без любви…             Оплакивали стены Убогий мой уют,             похожий на беду. Но ясно мне теперь,             какие хризантемы, О Господи,             растут в Твоем саду.     Их трудно не узнать.             Их из небесной чащи (Под курткой схоронив,             роняя на ходу) Тот для меня украл —             насмешливый, летящий, С кем, видимо, теперь             я в рай не попаду.     Ну, пусть хоть на земле.             При нем горят зарницы, Судьба меняет ход             и рушатся дела. А как свежи́ цветы!             И солнце сквозь ресницы… Три года – без него!             Ну как же я могла!  

«Ты для меня…»

  Ты для меня Больше, чем беда, Больше, чем вода В пересохшей округе. Ты для меня — И шальная толпа, И лесная тропа, И друзья, и подруги.     Давай Сядем, как в детстве, в трамвай, Чтобы лужи и брюки-клеш! Давай Ты никогда не умрешь! Лучше уж я…     И стану для тебя Солнцем над головой И лохматой травой У ограды. Чтоб все подруги твои И все супруги твои (И даже мама твоя!) Мне были рады.  

«С четверти первого до полседьмого…»

  С четверти первого до полседьмого Ночь осыпала звездами поле. Только окно опустеет – и снова Росчерк – и вздрагиваешь поневоле.     А из другого окошка, лесного, Душу томили птичьи оркестры… С четверти первого до полседьмого Ты говорил невозможные тексты!     Ты умолкал – и, как в школе, прилежно Запоминала я каждое слово, Зная – все кончится неизбежно И безвозвратно – в начале седьмого.     Вспомним опять, как дела наши плохи, И замолчим, и уйдем из-под крова Дома-музея лучшей эпохи — С четверти первого до полседьмого.  

«Ты просишь меня, чтоб со мной никогда…»

  Ты просишь меня, чтоб со мной никогда Нигде не могла приключиться беда, Чтоб я обходила крутые края, Иначе ты тоже погибнешь, как я.     Но день подступает, похожий на бой. Прости, я все время рискую тобой.  

«В малиннике – змеи…»

  В малиннике – змеи.            Любой наполняющий миску, Корзинку иль что там,            незвано пришедший извне, Охотником будучи,            сам подвергается риску — Становится жертвой            с малиною наравне…     …Когда мы бредем с тобой,            за руки взявшись и взглядом Друг друга лишь трогая,            не различая тропы, Я тихо кричу:            «Осторожно! Возмездие рядом! В малиннике – змеи, любимый!            На стеблях – шипы…»  

«Ну почему же, я люблю обновки…»

  Ну почему же, я люблю обновки И новоселья, и бокал со льдом. Но я хочу, чтоб здесь, на Серпуховке, Вот этот дом – был мой последний дом.     В нем без меня, конечно, не убудет, Но вечно перед ним душа в долгу, Ведь где еще так много добрых судеб На кухне я соединить смогу!     Здесь, в этом коридоре, на балконе Дуэль куда возможней, чем дележ. Затроганные де́ньгами ладони Здесь разве по случайности найдешь.     А за окном, где поднебесье мая Провисло, точно мокрое белье, Сквозь каждый тротуар, асфальт ломая, Здесь прорастает прошлое мое.     Нет, тот не будет чист и независим, Кто бросит, словно горстку пустяков, Одну любовь, и сотню глупых писем, И тысячу наивнейших стихов.  

«Твой голос морозен…»

  Твой голос морозен,                                впору надеть тулуп. Какого дьявола!                         Растопи эти льдины! Ну почему, почему,                             почему так глуп Самый умный                     и самый необходимый!     За что, несчастье мое,                                ты это все говоришь! Тебя – разлюбила!                         Придумать такие бредни! Свобода кончилась на тебе!                                           Ты – Париж, Который стоит обедни.     К Парижу этому                         вел диковатый шлях — Дорога жизни моей,                              проложенная негладко. И теперь я требую,                       чтобы на Елисейских Полях Были теплые летние сумерки!                                             Без осадков!  

«Было счастье неизбежно…»

  Было счастье неизбежно — Стало счастье невозможно, Даже птицы пели нежно — А теперь кричат тревожно, Словно страхи по углам. Меж блаженством быть с тобою И морокой быть собою С изумлением и болью — Разрываюсь пополам.     И, решения не зная, Еду к озеру в бору, Где осока жестяная Громыхает на ветру, Где с тобой мы были счастливы… Забреду поглубже в лес, Вымогая взгляд участливый, Взгляд ответный у небес…  

«Я тебя не пугаю…»

  Я тебя не пугаю, Просто я от беды устаю В этом пахнущем гарью, В этом вечно кровавом краю, Где приветливы черти И не больно сладка благодать, Где не думать о смерти Так же глупо, как счастья не ждать. По вороньему граю Узнаю приближение дня… Я тебя не пугаю. Будь отважен. Не слушай меня.  

«Опять я прозевала миг…»

  Опять я прозевала миг, В который пение на крик Сменяет птичий рой. Как поминальные пиры, Многозначительны костры Осеннею порой.     Лес проигрался до нуля, Уже под ним горит земля — Так, что слезит глаза. Напрасно клен на страх и риск Приберегал червонный лист — Последнего туза…  

«Если ты после смерти в бою попадаешь в ад…»

  Если ты после смерти в бою попадаешь в ад, Это значит, что она хранит тебе верность И никогда больше не выйдет замуж. И гореть тебе вечно в геенне огненной За твое геройство…  

Новый год

  И вновь – среди ночи бескрайней, Привычно обжившей углы, Пусты изумленные спальни, Полны – изумленно – столы.     Вот так из комода, из пыли Вдруг выпрыгнет мячик цветной… Спасибо, что радости были! Спасибо, что были со мной!     Что в эту погоду собачью, Лопатками чуя беду, Я пью за любовь и удачу — Последнюю в этом году!     Что есть на изломе дороги, Под лампой, накрытой платком, О чем помолчать без тревоги, И с кем, и зачем, и о ком…  

«Мы умрем с тобой в третьем тысячелетье…»

  Мы умрем с тобой в третьем тысячелетье, Даже если вечером – все равно на рассвете, Потому что на вдохе, на старте века. Это важно для суеверного человека.     Здесь нам все знакомо только в наброске. Здесь уже не бывали Бунин и Бродский. Ну а мы, не задумываясь, сиганули Под мгновенья, сгустившиеся как пули.     И живем теперь, хорошо ли, плохо. Человека редко красит эпоха. Чаще он один, как циркач на шаре, Лишь собою спасаем и украшаем.  

«Вспомню: клен позолоченный…»

  Вспомню: клен позолоченный                                        в небо глядит не мигая, Занимаются сумерки,                               пухнет дымок над трубой… Это жизнь моя – сладкая, жалкая —                                                         набегает, А потом – отступает. И все.                                           И не будет другой.     Морщат реку жуки,                              колобродит веселая рыба, Сено, россыпь черничная —                                всех и не вспомнишь потерь. Но останутся светлыми                                    дни на обочине взрыва, А не в центре его,                            эпицентре его – как теперь.     Время шло – и ушло.                                 Так душа вылетает из тела. Так в колодце единственном                                           вдруг иссякает вода. Я любила тебя.                       Я тебя потерять не хотела. (Жаль, что все позади!)                                   Я любила тебя – навсегда.  

«Когда б не злая, хлесткая пурга…»

  Когда б не злая, хлесткая пурга, Зима мне не была бы дорога.     Но этот снег – он более удал, Чем люди, веры, истины и стили, Лишь он один остался от России, Которую Набоков покидал.     И даже угодившие в ковчег Иным предполагали ход явлений, Ведь от России, что придумал Ленин, И то остался только этот снег.     Я верю в снег! Он прикрывает срам! Он грязь и слякоть обращает в пену! …Мне нечем оправдать свою измену Померкшим без молитвы небесам…  

«Того, кто уверен в будущем…»

  Того, кто уверен в будущем,                                             узнаёшь по повадке: Он хитер, он торопит вечность,                                         летящую в него, как стрела, Чтоб вошла в него,                             вонзилась сквозь одежные складки И умчалась дальше.                               И с собою взяла.     Чтобы не ныли кости                                 и долго раны не ныли, Чтобы любовь и ненависть                                          не превращались в жмых И чтобы, шалея от горечи,                                        сплачивались остальные — Мир делится                   на уходящих и остальных.     Тонк, тонк —                      опять за окном капели… Я – остальная,                        у меня здесь мама и сын. Я буду помнить – последняя,                                              как вы смеялись и пели Под шелковым солнышком                                      и – чаще – под снегом косым.  

«А у сына – твое…»

  А у сына – твое                         выраженье лица, движенья, Лишь от осени —                           желтоватая прядь. Каково мне, выбравшейся                                        из вражьего окруженья, Обернуться – и вновь                                перед прошлым своим стоять!     Даже страшно смотреть,                                    до того вы видитесь оба В одном лице.                     Вот ведь каверзное волшебство! Каково мечтавшей                             любить этот облик до гроба В самом деле до гроба                                   обреченной любить его!     Поспевает подсолнух.                              В нем растенье и солнце – двое. Горизонт так отчетлив,                     словно впрямь он – последний край… «Отпусти! Отпусти!» —                                    умоляет сердце седое. Воспаленная память                               заклинает: «Не отпускай!..»  

Бабье лето

  Отдыхает за окном Осень загорелая… Много верст она прошла, И мы прошли за ней. Целый день мечусь, как зверь, Ничего не делая, — Осень, поздний твой огонь Ада пострашней.     Ох, скорей бы это все Замело-завьюжило! Иль скорей бы дождь заладил — Злой, наискосок! Мне напомнил твой огонь, Как сквозь небо южное Смотрит месяц золотой На золотой песок…  

«Расставание – это конец суетливых событий…»

  Расставание – это конец суетливых событий И начало внимательной памяти.                                                  Этой порой Столько пишут картин! Совершают великих открытий! Строят замков воздушных, жилых, у реки, под горой!     Мне отныне дано без усилий, по звездному гуду, Узнавать, как живешь, как работа твоя и родня… Вот и всё. Не грусти, я тебя никогда не забуду. Не проси, ты и сам никогда не забудешь меня.  

«Твой сад зарос раскидистой крапивой…»

  Твой сад зарос раскидистой крапивой, А дом – стоит, не сломленный судьбой. Все думаю: была бы я счастливой Вот здесь с тобой?     А козырьки над окнами – как веки, И как слезинки – по стеклу вода… Мы родились с тобою в прошлом веке, И встретились, и разошлись тогда.     Читаю прозу и стихам не верю, Почти не плачу – ни весной, ни до, И чувствую как личную потерю «Вишневый сад», «Дворянское гнездо»…  

«От смрада, от нервного быта…»

  От смрада, от нервного быта, От лютой толпы городской — Туда, где дорога размыта Не видной на карте рекой,     Туда, где светлы и бесслезны Окошки над самой травой, — Какие бы темные звезды Ни плыли над головой;     И стадо – послушно, тягуче — Ползет на пастушеский зов, Какие бы сизые тучи Ни застили горизонт.     Средь ласковых ив у обочин — Дубок, восходящий на склон. Он молод, размашист и прочен, А значит – да здравствует он!     Да здравствует в дебрях кизила Шмелиная спелая власть! — Какая бы смерть ни сквозила, Какая бы ложь ни сбылась.  

«Приехала из далеких краев…»

  Приехала из далеких краев И, как назло, по пути домой Увидела: ты кормил воробьев В чужом дворе, истязатель мой.     Шумливые, уставшие от погонь, Тебе вдруг доверились, как судьбе. Один даже сел на твою ладонь… Глупые, как можно верить тебе!     А небо – точь-в-точь как твоя рука — Горячее и доступное воробьям. И мчатся распухшие облака, Слегка прижаренные там и сям.     Наверное, помнят лишь облака, А месяц вряд ли – он был еще мал, Как нес ты меня на жарких руках И к небу полуночному прижимал…  

«Пришла весна…»

  Пришла весна. И крошечные люди Дождинки обрывают, словно груши, С еще не пробудившихся ветвей.     И плачу я. И крошечные люди Поспешными горячими руками Кидают слезы в общую корзину, Еще не зная их соленый вкус.  

«Сел на карниз неумело, наверно, меньшой…»

  Сел на карниз неумело, наверно, меньшой Ангел-молчун, вислокрылая белая птица. Голубь взъярился, не принял за своего. И за окном, как за душой, вновь никого. Лишь нехорошее солнце встает. И нехорошее солнце садится.  

«Опять тебя, папа…»

  Опять тебя, папа,                          полночными бреднями потчую, Не думая о пробужденье,                                       отбросив дела. Скорее всего,                     я была отвратительной дочерью, Но хуже другое —                            что больше не «есть», а «была».     О господи,                как с фотографии смотришь внимательно! Как жить без тебя невозможно,                                                хоть время прошло! Нет, то, что я стала для сына                                           посредственной матерью, Так это, ты знаешь,                              наверное, хорошо.     Пусть будет ко мне не привязан!                                                  И даже куражится, Когда, так сказать,                             опустеет осенний мой сад! Но если умру,                     пусть ему ни на миг не покажется, Что свет почернел                            и в случившемся – он виноват.  

«На исходе весны…»

  На исходе весны Голосистых грачей над Москвой – завались. Ах, откуда вас столько? Откуда вы, братцы, взялись?     Не по вашей ли воле, Продымленное навсегда, Пахнет клевером небо, Затянутое в провода?     И не ваши ль копируя Громкие несколько дней, Так любовь коротка? Да, по сути, и жизнь не длинней?..    

Анна Гедымин считает, что русская поэзия сегодня на подъёме

Анна Юрьевна Гедымин – поэт. Автор семи стихотворных сборников и книги детской прозы. Лауреат Международной Волошинской Премии «За сохранение традиций русской поэзии», премии им. Анны Ахматовой (журнала «Юность»), журналов «Литературная учёба», «Дети Ра». Стихи публиковались в журналах «Новый мир», «Юность», «Дружба народов», «Огонёк», «Континент», «Арион», «Октябрь», «Работница», в «Литературной газете» и др. Живёт и работает в Москве.

 

– Вас, как поэта, можно отнести к традиционалистам. А что-нибудь экспериментальное, скажем, постмодернистское пишете? В стиле Льва Рубинштейна, допустим…

Рекомендуем:  Вадим Руднев. Словарь культуры XX века

– Ну, во-первых, эксперимент возможен и на основе традиции. Да ещё какой эксперимент! Взять хотя бы Бродского. Или уж сразу Пушкина – результатом его экспериментов в рамках традиционной поэзии стал новый для того времени русский язык. А во-вторых, постмодернизм – не просто стиль в искусстве и литературе, а определённая философия и даже образ жизни. Мне такая форма мышления не близка. А Льву Рубинштейну, Тимуру Кибирову, Виктору Пелевину, Андрею Битову – близка. Но себя я в этой стилистике не вижу. Я почему-то, прежде всего, ощущаю в ней запрограммированность – на социальность, ироничность, пастиш, протестную позу… И сразу возникает реакция: ах, вы ждёте такого поведения? Тогда я поступлю наоборот!.. А если серьёзно, каждое новое стихотворение – всегда эксперимент. Я, например, начинала как ортодоксальный силлабо-тонист. А теперь часто пишу тоническим стихом, без чёткого ритма. И с рифмами экспериментирую. Но это чисто профессиональные вещи, заметные лишь узкому кругу. Хотя как раз они позволяют писать более точно, естественно, современно. Поэзия не должна пахнуть нафталином.

– Чем можно объяснить нынешнюю моду на постмодернизм и пост-постмодернизм в России? Всё-таки мы страна с богатыми литературными традициями, и явное шарлатанство должно быть очевидно всем, кто хоть немного разбирается в теме. А тут получается, что то и дело возникают какие-то дутые фигуры, за которыми не видно настоящих авторов.

– Я, признаться, последние лет десять больше слышу о смерти постмодернизма… Его расцвет в мировой литературе пришёлся на 60-70-е годы XX века. Я ещё в школе училась, когда на русском языке, с виртуозно осторожным предисловием Симонова, вышла «Уловка 22» Джозефа Хеллера. Это была настоящая бомба! У нас же всё началось позже – с середины 80-х, когда объявили гласность, я хорошо это помню. Отечественные поэты-постмодернисты были подчёркнуто жизнерадостны, преувеличенно социальны, держались сплочённой группой и выглядели героями-революционерами. Они были в большой моде, постоянно устраивали какие-то перформансы. Особенно Пригов. К слову, даже его смерть потом превратили в перформанс – с этим шкафом, в котором вроде бы несли его тело, с Донским кладбищем… Так вот, когда явление достаточно популярно, к нему логично подтягиваются случайные люди и дельцы. Тем более что чисто технически постмодернизм кажется им простым и доступным. Но сколько я, в то же время, встречала графоманов-традиционалистов, спекулирующих на виршах «под Есенина»! А уж про эпигонов Бродского вообще молчу. То есть жулики и шарлатаны водятся в самых разных областях человеческой деятельности, это не зависит от творческого метода. Другое дело – как выработать критерии оценки, не потонуть в халтуре… Это уже вопросы образования и общей культуры. Вот их, конечно, надо решать.

Рекомендуем:  Рюрик Ивнев

– Вы печатаетесь с конца 70-х. Насколько сейчас молодому автору сложнее пробиться? Говорю не о публикации, но о некотором промежуточном признании, начальном статусе.

– Печатаюсь с конца 70-х – это сильно сказано. В 1979 году у меня вышла первая публикация – четверостишие в «Московском комсомольце». Но суть не в этом. Тогда поэзия была совсем в ином положении, чем сейчас. Она была в моде и почёте. И воспринималась как отдушина, доступная простым смертным высшая истина. Ведь никакого Интернета не было, всего четыре канала телевидения и три государственные программы радио. Соответственно, внимание к поэтам было повышенное. Тогда за поэтическое слово ещё можно было пострадать, заплатить если не жизнью, то благополучием. Риск был другой, поэтому и цена слова иная. К тому же многие классики и кумиры были ещё живы: Слуцкий, Самойлов, Тарковский, Межиров, Владимир Соколов, Бродский, Юрий Кузнецов, Вознесенский… Не знаю, как других тогдашних молодых, но меня это очень дисциплинировало. А как хорошо жить, когда в моде не персонажи сериалов или шоумены, а поэты – не передать! С первой же публикации на молодого автора начинали обращать внимание читатели, а если напечатают с фотографией – узнавали на улице. Так и со мной было – после публикации в журнале «Юность» в 1984 году. А ещё были полные залы «Политехнического», ВТО, ЦДЛ, «квартирники», выступления по клубам… Многие мои нынешние читатели, рассеянные теперь по разным странам, сохранились ещё с тех пор. Увы, сейчас ничего подобного с поэтами не происходит. Я даже не представляю, как сегодня молодой автор может громко заявить о себе просто стихами, без дополнительных уловок. Хотя формально возможностей у него больше, чем раньше: и Интернет, и многочисленные проекты, обращённые в сторону молодых, и премии…

Рекомендуем:  Дарья Донцова. Записки безумной оптимистки. Автобиография

– А насколько русская поэзия изменилась со времён вашего дебюта? Можно ли сказать, что талантливой молодёжи сейчас меньше? Или больше?

– Мне кажется, количество талантливых молодых поэтов в России – величина постоянная. Как и количество читателей: в пушкинские времена было 3%!грамотного населения, те же 3%!и теперь (я имею в виду не формальную грамотность, а способность воспринимать художественные тексты). Самое интересное, что сейчас действительно очень многие пишут стихи. Лучшее подтверждение этому – сотни тысяч авторов, зарегистрированных на сайте «Стихи.Ру». А ведь никакой моды на поэзию нет и в помине. То есть тяга к изящной словесности в наших краях, похоже, неистребима. Другое дело – уровень. Ведь поэзия – это талант плюс школа, техника. Нельзя научить быть талантливым. Но можно научить технике, без которой стихотворение просто не станет стихотворением. Ради этого обучения и существовали многочисленные литобъединения и литстудии. А теперь их практически нет.

– У вас есть ученики? Или хотя бы авторы, за которыми вы, скажем так, присматриваете?

– Учеников нет. Они ведь возникают, когда руководишь литобъединением или семинаром. Меня иногда приглашают вести мастер-классы, но на них обычно приходят уже сложившиеся авторы. Скажем, на Волошинском фестивале 2013 года это были поэты из Ставрополя Станислав Ливинский и Андрей Недавний. Что касается совсем начинающих, то они периодически добираются до меня сами, по-старинке: просто звонят и приходят. Первый раз это случилось, когда мне было чуть за 30. Не буду перечислять всех интересных авторов, с которыми познакомилась в таком режиме, некоторые из них теперь известные авторы.

– А сами у кого учились?

– Я человек книжный, даже в МГУ, на журфаке, мне было удобней воспринимать материал не на лекциях, а «с листа», хотя лекторы у нас были великолепные. Так же и со стихами. Бесконечно читала. Находила созвучное для себя. Преодолевая сопротивление материала, врубалась в чуждое. Меняла свои пристрастия… Но при этом в начале 80-х годов прошлого века молодыми авторами очень серьёзно занимались. Работало множество литературных объединений – от совсем самодеятельных до профессиональных: при Союзе писателей, при журнале «Юность». И совещания молодых писателей регулярно проводились. То есть вроде бы ничему тебя особенно не учили, но понять свой уровень, ощутить своё место в общей системе координат позволяли. И вот ещё мне сейчас пришло в голову: ведь не окажись я в семинаре Евгения Храмова – не только поэта, но и большого знатока и ценителя поэзии, – я бы гораздо позже прочитала Ходасевича, узнала стихи Набокова (они тогда ходили только в списках)… И всё же назвать кого-то своим учителем – нет, не могу.

– Кого можете выделить из современного поэтического цеха?

– Это удивительно, но сегодня русская поэзия находится на подъёме. Такого количества поэтов, работающих в разных стилистиках, на очень высоком уровне, наверное, не было никогда. Перечислять всех поимённо не стану, чего доброго, кого-нибудь пропущу. Лучше – опять пример. За последние полгода я подготовила для журнала «Юность», в редсовет которого вхожу, несколько больших поэтических публикаций. Естественно, авторов, которых люблю и всем рекомендую. Это живущая в Лондоне Екатерина Горбовская – изумительно ехидная и непредсказуемая; Максим Жуков, ныне обитающий в Евпатории, – резкий, философичный и в то же время фантастически остроумный; Марина Бородицкая. Ну и в загашнике ещё Ефим Бершин, Наталья Полякова… А ведь это лишь несколько имён прекрасной современной поэзии!

– А кого не любите? Кого бы вы однозначно назвали графоманом и жуликом?

– Жулики и графоманы меня, признаться, не настолько интересуют, чтобы их любить или не любить. А вот несостоявшиеся поэты или те, чья творческая манера мне не близка… Я всё равно не перестаю ими восхищаться. Ведь поэзия сегодня не приносит ни любви, ни славы, ни денег. Окружающие относятся к тебе, в лучшем случае, как к слабоумному. И всё равно остаются люди – много людей! – которые посвящают свою единственную жизнь изящной словесности. Получая за это плевки со стороны критиков и недоброжелателей, упрёки близких. И всё – только ради того, чтобы донести до людей поэтическое слово! Чтобы попытаться сделать мир – уж простите за нелюбимую постмодернистами высокопарность – добрее, красивее! Бродский считал поэзию вершиной и целью развития человеческой цивилизации. Что-то есть чудовищное в нынешнем положении поэтов в нашем отечестве. Или это нам испытание такое?

– Публикаций в журналах у вас не так много. Да и премиями вы не избалованы. Чем это можно объяснить? Не умеете дружить с «нужными людьми»? Не входите в какие-то «обоймы»? Скромничаете?

– Я написала около 12 тысяч стихотворных строчек, это не так уж много. Все они опубликованы в бумажной периодике, обычно не по одному разу, и продублированы в Интернете. Кстати, все свои стихи помню наизусть. Если говорить о толстых журналах, то особенно ценю свой союз с «Юностью», он длится уже 30 лет. Ну и, конечно, с «Новым миром», где печатаюсь 15 лет. Этот журнал для меня навсегда связан с именем Твардовского и ещё с моими собственными бабушками, которые всегда его выписывали и читали. Кстати, и в «Юности», и в «Новом мире» главные редакторы сейчас – поэты, что для меня имеет значение. Вообще же главная цель публикации – чтобы стихи были прочитаны и чтобы при желании их легко было найти в сети. Вроде бы этого мне достичь удалось. Что касается премий и литературных «обойм», то на какие-то специальные усилия, на выстраивание отношений с «нужными людьми» у меня просто нет времени. Я пишу свои тексты и редактирую чужие, по мере сил занимаюсь популяризацией современной поэзии. В этом нахожу смысл и радость жизни. Те профессиональные премии, которые я получила, никаких внелитературных действий от меня не потребовали.

– Вы, стало быть, довольны своей литературной судьбой?

– О судьбе своей я уже когда-то писала – что она «не злобная, но взбалмошная». И уж точно не скучная. Я стараюсь ей соответствовать. Надеюсь не сломаться раньше времени.

Понравилась статья? Поделиться с друзьями:
Добавить комментарий

;-) :| :x :twisted: :smile: :shock: :sad: :roll: :razz: :oops: :o :mrgreen: :lol: :idea: :grin: :evil: :cry: :cool: :arrow: :???: :?: :!: