Санёк выключил радиоприёмник на подоконнике, и на кухне деда Жени сразу стало слышнее: постукивание ложки по чашке, щебет птиц за окном, шум проезжей части за кронами тополей. Он уселся напротив деда, отодвинул чашку с чаем и сахарницу к стене, положил на стол толстую общую тетрадь. Сказал, что приехал не из-за отчисления из университета. Сказал, что в этой тетради — почти гарантированная Нобелевская премия по химии, описание литий-ионных аккумуляторов, которые в его прошлой жизни он оттачивал десятилетиями. А потом признался, что уже дожил в той жизни до семидесяти шести лет, умер в две тысячи двадцать шестом и очнулся в сентябре семьдесят первого — снова двадцатиоднолетним студентом второго курса.

Санёк хочет одного: чтобы в декабре этого года он не бросал горсть земли в могилу деда, не провожал младшего брата Ромку в Тольятти, где тот погибнет через двадцать один год. Он хочет исправить то, что в прошлой жизни променял на работу и алименты, на бессмысленные браки и карьеру инженера-конструктора. За спиной у него — полувековая память о распадах и катастрофах, о том, как исчезла страна, которую он любил не по партийной линии, а по привычке. Он неудобен тем, что знает слишком много и не умеет молчать: перед дедом выкладывает всё — от судьбы Анджелы Дэвис до Чернобыля, от афганской войны до развала Союза. Он не просит верить на слово, он просит хотя бы прислушаться.

Дед Женя слушает, постукивая ложкой по чашке, и в какой-то момент перестаёт улыбаться. Он встаёт, шаркает тапками в прихожую, набирает номер и говорит в трубку короткую фразу, от которой у Санёка сжимается сердце: «Значит, и ты». Потом возвращается на кухню, достаёт из шкафа чёрный конверт с фотографиями и показывает внуку портреты, нарисованные Ромкой — портреты с выцветшими красками, под которыми проступают даты смерти. Дед тоже знает о будущем. Он знает уже сорок шесть лет, с апреля сорок пятого, когда очнулся молодым после ранения на берегу Одерa. И теперь за их кухонным столом сидят два пророка, а за дверью в соседней комнате рисует третий — мальчик, который никогда не смотрит людям в глаза, но видит то, чего не видят другие.