Бранденбургская мадонна

Фото Евгения Халдея, снятое в мае 1945 у Бранденбургских ворот в Берлине, — один из символов Победы. Лишь десятилетия спустя страна узнала имя запечатленной на нем регулировщицы: Мария Лиманская, в замужестве Шальнева. Мария Филипповна недавно отметила девяностолетие. «Лента.ру» побывала у нее в гостях.

В начале восьмидесятых соседка Марии Шальневой увидела знаменитый снимок Евгения Халдея в журнале «Работница» и принесла показать: «Себя узнала?» Ту публикацию в «Работнице», кстати, подписали неверно, другим именем; соседке пришлось обращаться в редакцию и восстанавливать справедливость.

А потом началось. Ушла добровольцем на фронт, дошла до Берлина — где у Бранденбургских ворот ее и запечатлел Халдей, а проезжавший мимо солдат крикнул «Сестренка, победа!» и кинул то ли пачку папирос, то ли туфли-лодочки точно по ноге. Потом охраняла дорогу к Потсдамской конференции, где проезжавший мимо Черчилль притормозил и спросил, не обижают ли советскую коллегу британские солдаты. «Черта с два они нас обидят» — гласит изначальный вариант ответа Марии британскому премьеру, со временем обкатавшийся до более нейтрального «пусть только попробуют».

«Стоит на одной из тихих улочек в поселке дом, — сообщала газета Старополтавского райкома КПСС «Ударник», Волгоградская область, в мае 1983 года. — Дом как дом, ничем особенным от других не отличается. Разве что прибитой к воротам вырезанной из жести красной звездочкой, указывающей на то, что здесь живет ветеран Великой Отечественной войны. Немного осталось в поселке таких звездочек, и с каждым годом их становится все меньше. Время, неумолимое в своей поступи, не щадит старых солдат».

Что характерно, в советской легенде — почти все правда. И Берлин, и Потсдам, и Черчилль. И папиросы с туфлями были, просто в разные дни. И — ранее — разбомбленный мост от Батайска на Ростов, где регулировщица Лиманская отправляла колонны в объезд, а какая-то безумная полуторка во время очередной бомбежки рванула-таки на переправу, поранив Марию — «сколько потом в гипсе отлеживалась» — и сгинув в реке: «Хорошо, в кузове никого». Администрация исправно поздравляет, школьники-тимуровцы приходят. «Осенью помогали вырубить траву, почистить. Когда одна мама жила, то и туда приходили — снег откидывали. В общем, помогали», — говорит дочь Марии Филипповны Нина Тормозова.

Мария Лиманская

Нет в легенде только того, что заполняло время между знаменательными событиями. То есть собственно войны Бранденбургской мадонны.

— Эту руку с желтым подняла, эту с красным поперек себя, сама боком к тебе стою — значит, можешь проезжать. Повернусь спиной — стоишь и ты, и кто на дороге слева от тебя: сзади едут, пропусти. На спину никто никогда не едет, закон такой.

Фронтовая регулировщица Мария Лиманская-Шальнева, много лет назад переехавшая в Марксовский район Саратовской области, четко, практически на автомате показывает движения, заученные с войны.

— Смена положена через четыре часа, ага. Стояли обычно дольше — по шесть, по восемь, когда колонны шли. Днем с флажками — желтым и красным, ночью с фонарем трехцветным. Ночью, под Варшавой, «катюши» через голову били — у самого перекрестка разложились. Стоишь, страшно. Думаешь, ко всему привыкла — а тут они. Никогда так близко не видела, когда бьют. Стоишь и просишь у Бога: «Хоть бы сразу убило, сил нет». А ничего — они бьют, а ты стой, регулируй.

За фото, газетами, письмами и прочим архивом героиня то и дело отправляется на кухню — сама, оставляя не у дел дочь Нину Григорьевну. В здешней Звонаревке и вокруг ветераны занимаются своим здоровьем по системе Норбекова, Мария Филипповна — не исключение. Правда, долголетие свое она определяет другими словами:

Рекомендуем:  Наталья Гринберг

— Как велосипед. Если тогда не упал, потом долго проедешь.

Мария Лиманская (справа в первом ряду) перед отправкой на фронт из запасного полка

Единственный момент в легенде, не соответствующий действительности, — самое ее начало.

— Мы с девчонками сперва шили пилотки, шапки — производство такое было. А потом пошла — ладно, считай, добровольцем. Собрали в военкомат девчонок повестками — тех, кому как раз по восемнадцать исполнилось — и сказали: «Надо помочь фронту». Мы что, мы — комсомолки. Запасной полк в Капустином Яру: те, кто были в боях, уже выздоровевшие раненые — и мы, девушки. Бойцы нам в отцы годились, а шли вместе — колонной на фронт. Речку переползали по-пластунски: с берега вода, а там лед, некоторые проваливались. Снег с дождем, мы мокрые совсем, вышли. А «он» налетал, бомбил.

«Он» для Марии Филипповны — это Гитлер и его войска. Что в начале войны, что в Берлине, где регулировщица Победы оказалась в непосредственной близости от «его» ставки.

— Пришли в деревню, я заболела, стала меня семья местная лечить. Другие девчонки тем временем оружием занимались — наганы им дали, чтобы стрелять. Кого на связь, кого в разведку потом. А как я выздоровела, тоже взялась за учебу, но уже сразу как регулировщица: к нам пришли, как их раньше называли, покупатели из фронтовых частей — им надо было, чтобы на дороге не мужчины стояли, а девушки. Мужчины на передовой нужны. Три дня учили нас, в основном — как правильно ночью показывать — и вся наука, ага.

Самое лучшее время на войне, по Марии Филипповне, — дождь. В дождь не бомбили: лучше стоять под дождем, чем под бомбами. Но от бомбежки все же досталось. Госпиталь.

— Я в гипсе лежу, две подружки пришли ко мне, с поста сменились. А тут налет. И смех, и грех. Мы с подружкой на кровать легли, а третья — Зина Филимонова — под кровать залезла и говорит: «Вас убьют, а я живая буду». Как стал бомбить — двери вырвало, окна выбило, штукатурка на нас падает. Подружка схватила меня за больную ногу, жмет — а я и боли не слышу. Кончилось все, мы отходим понемножку, лежим. Женщину заносят — у нее пятку мотыгой отрезало: наступила, когда убегала. Выходим — оказывается, четыре бомбы упали и не разорвались. Одна совсем рядом с нами, другая на дороге подальше. Приехали саперы, выкопали бомбу, размотали — внутри записка: «Дорогие товарищи, чем можем, тем поможем». Видимо, наши пленные делали. «Его» пленные, ага.

Страшнее Марии Филипповне, по собственному признанию, было только один раз, позже — если не считать «катюш» близ Варшавы у самого уха. В Белоруссии под Бобруйском вышедший из боя танк на ее перекрестке врезался в группу местных.

— Рычаги отказали совсем, разбирались — танкист не виноват. Но так кричала она, кому ноги отдавило: «Ваня, убей меня! Ваня, убей!» Хуже всего было, наверное. Я санитарную машину остановила, врач побежал, что-то там делал — не вижу, я же регулирую. Повезли ее, а она все кричит. Все, как в фильмах про войну, когда тут огонь, а здесь кричат все.

Среди фото — Сталин, Черчилль, Рузвельт за столом переговоров. И письмо: «Дорогая Мария Филипповна, снова приехал в Волгоград — принимал участие в записи передачи «От Сталинграда до Берлина» — и снова не смог к Вам добраться: уж очень далеко Вы забрались. Но все равно в этом году приеду осенью. Посылаю Вам журнал «Собеседник» и «Советскую торговлю». Еще будет опубликовано в немецком журнале, пришлю Вам потом. Посылаю еще фотографии с Потсдамской конференции, так как Вы были участником — охраняли территорию и чтобы все было в порядке на дорогах. Здоровья и счастья, Ваш Евгений Халдей. Сообщите мне в Москву о получении пакета».

Рекомендуем:  Пулинович. У драматургии женское лицо

— Мы по Берлину так двигались: сколько-то метров проедем, из кузова — на улицу и расчищаем, чтобы дальше ехать. Не проедешь иначе никак, там все хорошо потрудились… Видела, как утонувших немцев баграми вытаскивали и рядами складывали — когда «он» в Берлине воду пустил по метро. Спускались туда, но ненадолго — вода воняла, не выдержали мы. Устроились ночевать в каком-то доме, еще живом. На следующий день стали смотреть, поднялись на чердак. Висят трое — папа, мама, дочка лет десять или двенадцать. Соседи потом рассказали, как «он» по радио пугал: войдут русские, всех повесят. Решили сами. А карточка, на которую корреспондент снял, и Черчилль со своей сигаретой — все позже было.

Вернувшись с фронта, Мария Филипповна устроилась работать в библиотеку в Старой Полтавке. Позже, когда из библиотекарей уволили — семь классов образования, а кандидаты из вузов стоят в очереди, — ушла санитаркой в больницу, затем в роддом. Трудовой путь окончила уборщицей, время от времени выезжая в Волгоград на празднования и чествования. На восьмом десятке переехала в Саратовскую область, где обустроились две дочки. Жила, однако, в Звонаревке отдельно — в маленьком домике, выстроенном в позапрошлом веке поволжскими немцами: «Чем-то вроде землянки стал, когда оттуда уехала».

Мария Лиманская с фотографией работы Евгения Халдея

Пять лет назад Мария Филипповна перебралась к дочке, на другой конец Звонаревки. «У меня к тому времени и муж, и сын умерли — перевезла маму к себе», — говорит Нина Григорьевна, чей дом был больше, но выглядел не намного лучше. Потом администрация Марксовского района выделила городскую квартиру в райцентре — чтобы ее продать, а на вырученные деньги сделать в деревенском доме ремонт и еще отложить на что-нибудь. Так и поступили. Тем более, приходится помогать внукам-студентам, а ветеранской пенсии в двадцать с небольшим тысяч на это не хватает.

Зато другие внуки и правнуки заботы не требуют. Одна из внучек вышла замуж за местного немца и — вслед за остальными немецкими саратовцами — отбыла на его историческую родину: Брауншвейг, Ганновер. На пианино в доме Лиманской несколько фото правнучки — «Лена, а по-немецки Ленхен», занимается бальными танцами.

Никакого протеста у Бранденбургской мадонны это не вызывает. Сама хотела в прошлом году приехать к Бранденбургским воротам — приглашал телеведущий Дмитрий Крылов, хотел сделать специальную программу. Но для перелетов здоровье все-таки не то.

— За что воевали? За это. Чтобы был мир. Чтобы не было войны желаю, — говорит Мария Филипповна. — По нынешним временам — чтобы телевизор без страха включить было можно.

Рекомендуем:  Феномен выученной беспомощности

Благодарим Саратовский областной музей краеведения за неоценимую помощь в подготовке материала

Саратовская область — Москва

Одно платье на всех и танцы после бомбежки

На войне Мария Филипповна оказалась в 18 лет — в 1942 году. Она уже работала в колхозе, помогала матери поднимать двоих младших детей после того, как в 1940 году погиб отец.

«Позвали нас в военкомат. Говорят: вот, девчонки, многие на войне уже погибли, ребят надо сменить. Мы отвечаем: надо значит надо. И на следующий день нас уже отправили в часть. Помню, везли на машине, было очень холодно — ветер резкий, мороз, а мы терпим. Приехали сначала в запасной полк под Сталинградом», — рассказывает Мария Лиманская.

Тогда Мария Филипповна и лишилась главного предмета своей гордости — косы до пояса.

«Девчонки, конечно, спрашивали, мол, не жалко тебе волосы. А я говорю им: «Режьте, война ведь, мыться негде, да и не до красоты теперь». Так и постригли меня».

Женщинам на войне было непросто. Без воды иногда приходилось обходиться неделями. Мария Филипповна служила в автодорожных частях, ее задачей было регулировать движение машин с продовольствием, лекарствами, ранеными. А это значит, что все время приходилось проводить на дороге: днем с флажками, ночью с фонарем рядом с линией фронта.

«Иногда нас к местным жителям расселяли, если рядом селения были. Но не всегда. В Польше вовсе в машине спали, машина с будкой, и мы там спали. Были у нас и праздники — главный праздник, когда бомбежки стихали. А иногда и танцы устраивали», — вспоминает Мария Филипповна.

В честь государственных праздников всей части выдавали по 100 «фронтовых» граммов. Но молодые девчонки не пили — отдавали свои «боевые» старшим товарищам, пожилым солдатам, которые чинили машины. Те за них выходили на дежурство, пока девушки были на танцах. Но так удавалось отдохнуть нечасто, до линии фронта по разбитым дорогам артисты, поднимающие боевой дух, просто не доезжали.

«Прихорашиваться нам некогда было — сначала на дороге движение регулируешь, потом только бы отдохнуть немного, и снова на смену. Зато после Победы, уже в Берлине, помню, мы с девушками пошли фотографироваться. У нас на всех было одно платье и одна косынка. Так мы все по очереди в них снимались — очень уж хотелось сфотографироваться в красивом платье, а не в военной форме», — вспоминает Мария Филипповна.

Война прошла, а память остается

До сих пор каждое 9 мая к Лиманской с поздравлениями приходят гости — дети из местной школы, чиновники, просто жители Звонаревки, где она сейчас живет. Дарят цветы, открытки. Однако в ее жизни был один подарок, который запомнился лучше других, — пачка обычных папирос, брошенная ей из машины простым солдатом.

«9 мая 1945 года я, как всегда, стояла на посту. И тут мимо машина едет, и шофер кричит мне: «Война закончилась, сестренка! Победа! Победа!» И папиросы мне бросает. Я кричу: «Я не курю». А он: «Больше у меня ничего нет». Вот это был самый дорогой мой подарок. Война тогда закончилась, да не совсем. Я до сих пор помню каждый день, во сне вижу, как наяву. Да и как забыть то, что пришлось пережить. Но главное, что не зря это было — есть теперь что детям и внукам передать».

Понравилась статья? Поделиться с друзьями:
Добавить комментарий

;-) :| :x :twisted: :smile: :shock: :sad: :roll: :razz: :oops: :o :mrgreen: :lol: :idea: :grin: :evil: :cry: :cool: :arrow: :???: :?: :!: