Наташа надела туфлю на пыльном чердаке, куда приехала собирать вещи перед продажей бабушкиного дома. Серебряные монеты шапки обожгли пальцы холодом, а потом мир лопнул. Боль в коленях исчезла, сознание сжалось в точку, и она упала сквозь слои времени. Очнулась она в луже грязной воды под ревом пожара и звоном сабель. Чужие руки — тонкие, детские — упирались в жирную жижу. Женщина в окровавленном платье, узнаваемая телом как мать, всадила ей в руки младенца и приказала бежать к оврагу. Наташа побежала, а за спиной рушилась деревня, которую она знала только по картинкам из учебников.

Тело Нарспи помнило то, чего не знала Наташа. Оно бежало без одышки, ловило чужие слова, шло в дрожащее марево, которое вело в Тихий мир. Но память шестидесятилетней инженерки осталась с ней — вместе с умением читать чертежи, считать прочность материалов, видеть, как из отдельных частей собрать целое. Она привела через марево сотню детей, а они ждали от неё не инженерных решений, а слова, которое разрешит им ступить на чужую землю. Она произнесла это слово, не понимая, откуда оно взялось. А потом сняла туфлю и поняла: назад дороги нет. Никакого чердака, никакой операции на колено, никакой привычной жизни. Только лес, который пах медом, и дети, которые смотрят на неё как на Мать рода.

Пинеслу вышла из толпы у костра и забрала у неё рыбу. Она знала молитвы, которые Наташа не помнила, пела ритуалы, которые Наташа не слышала, и объявила её пустой оболочкой. Дети выбрали сытость и понятный закон. Наташа ушла в темноту с тремя спутниками — сестрой, мальчишкой и младенцем на руках. Теперь она строит на берегу реки печь, которая должна подружить два огня: ярый кузнечный и ласковый гончарный. Она лепит горшки из глины, которую женщины её нового мира не трогают, и знает, что каждый её шаг — вызов тому порядку, в который она врезалась чужаком. Пинеслу ждёт. Дети у костра помнят её страх. А туфля лежит рядом, и Наташа ещё не знает, что произойдёт, когда она наденет её снова.